Иван Алексеевич Новиков. Золотые кресты
страница №3
...нна ее не боялась, не ощущала реально власти ее, но этотчеловек таким вдруг потемневшим голосом назвал, точно позвал ее.
Довольно долго молчали, потом Анна сказала:
- Мне холодно.
Поднялись, чтобы идти, и Андрей очень тихо и мягко тронул Глеба рукой:
- Глеб, я думал об этом не раз и что-то скажу тебе. Я так хотел бы
поговорить об этом с тобой, - и еще застенчивей, тише добавил: - И у меня
есть своя вера...
- Ты веришь, что дух не умрет?
- Да, верю. Не каждый, но все-таки верю.
- Не Каждый?
- Да, Глеб.
- А что же наполнит их жизнь?
- Неумирающих? Творчество, Глеб.
- Творчество?
- Творчество Бога... Бог еще в будущем...
Руки Андрея отчего-то вдруг, задрожали, он поймал руку Глеба и сжал его
пальцы. Наклонившись, Андрей прошептал:
- Глеб, а ты веришь в Христа? Глеб громко и ясно ответил:
- Да, я верю в Христа, победившего смерть.
VIII
Больше в этот вечер почти не говорили. Анна пошла впереди и одна.
Собаки, соскучившись, скрылись еще до того от людей; был непонятен им
разговор, да к тому же как раз в эту пору давали на кухне остатки от ужина,
- надо было спешить.
В звездное царство спускалась Анна одна. Оно все блистало еще,
разливалось внизу, но по мере того, как приближалась Анна к нему, потухали
ясные точки одна за другой: было поздно, тушили электричество. Целыми
цепочками, улица за улицей смыкались, закрывались ночные глаза. Анна шла
быстро. Воздух мягко брал ее стройное тело, омывая упругою свежестью. И так
скользила она на воздушных руках - белая, насторожившаяся к какому-то
откровению, что приблизилось к ней в этот вечер.
"Верю в Христа, победившего смерть".
Подняли ее эти слова над землей и отдали в легкие, светлые руки. Холод
смерти куда-то исчез, осталась прохлада и свежесть.
Белый Христос! Этот молчаливый, тонкий, худой человек верит в Христа. А
верить в Христа - это быть с Ним, это носить и в себе святость Его, не
святость - Божественный Дух, легкость надмирную.
"Верю в Христа, победившего смерть!"
Шла, не оборачиваясь, по откосам с дорожки на дорожку, и чутким ухом
ловила легкость новых шагов позади, еще непривычных, но таких прекрасных в
звонкой осенней прозрачности.
Быть близко к Христу... На крутом повороте, у лесенки Анна вдруг
опустилась на траву, камень знакомый был спрятан в траве. Закрыла лицо
руками и крепко сжала глаза. Любила так делать, - общее с Глебом. И тотчас
на близком, таком простом и родном горизонте показалась фигура Христа. Вот
Он тихо идет один, опустив просто руки и нездешними неземными глазами глядя
вдаль за земные поля. Одежды серовато-серебристые, мягкие, спадают до самой
земли. Неспешной походкой идет он, и слышит явственно Анна легкую поступь
шагов.
Видение длилось мгновенье, но это мгновение было как жизнь.
Так и не отрывала рук от лица, когда мимо прошли Глеб и брат. Они оба
молчали, и Глеб шел впереди, - не торопясь, мягко ступая по темной дорожке.
Шаги удаляются книзу. Анна сидит неподвижно. Серебристым своим
покрывалом чуть-чуть - легко - окутала плечи ей осень.
На что-то благословила ее.
Глеб почти тотчас пошел к себе, так и не простившись с Анной, - она
вернулась домой много позже.
В его распоряжении оказалась целая половина дома в несколько комнат с
ходом на левую башенку. Андрей проводил его по коридору, уже темному и
показавшемуся оттого очень длинным: долго шли.
Не зажигая свечи и не раздеваясь, только сбросив пальто и ботинки,
прилег Глеб на кровать. Усталые ноги протянулись во всю длину ее. Руки Глеб
заложил на подушку, закинув за голову.
Он молчал на горе и слушал Андрея. Была в этих речах, несмотря на
далекость их, чем-то внутренне близкая Глебу, своя красота, прохладой
обвевавшая, холодящая душу: отъединенность в ней, изысканность. Так
показалось. Глеб был против такой красоты, не мирился с ней, но не мирился
умом, в глубине же души что-то созвучное было духовной этой прохладе. Ведь и
от своих, от самых близких, от той семьи верующих одной сокровенною верой,
что должна быть самой интимной семьей из когда-либо бывших других, он
чувствовал себя удаленным - на высоком холме, откуда широкое расстилается
море и благородный разреженный воздух омывает лицо. Для глаз - далекая даль.
Не земная, интимная даль - близкая и родная душе теплотой ощутимой, с
цветами, красками, с их душистым приветом, быть может, и с пылью подчас, но
тоже близкою людям, горячею от горячего дыхания их, от кожи живой... Его
даль далека настоящей далекостью - холодноватая, холодящая.
И так во всем. И любовь его к людям, такая подлинная, с глубокою верой
и проникновением, все же была аристократической любовью, вера его близка
была к знанию, Бог - к железной необходимости.
Правда, та же необходимость рождала иногда и все покрывающий, все
сожигающий пламень, как последний протест против вселенского холода. Но то
были тайные, им самим еще не опознанные, подземные силы души. Воздух же,
которым всегда он дышал, был воздухом горных уединенных высот.
И глубокое приходило к нему иногда подозрение, - нет ли здесь
какой-нибудь основной, коренной ошибки, ибо чудилось ему, что Христос,
верно, был ближе, интимней к душе человека. Знакомы были Глебу и эти, такие
иные, но такие и редкие минуты других - не созерцаний, а скорее уже
состояний - размягчения души. Так было сегодня в вагоне с тем стариком -как
жемчужная теплая капля с небес в прохладную ясность души.
Склонный к монашеской строгости в этом вопросе, так остро живом для
него, вдруг отыскал он такие простые и человеческие слова старику. И самого
поразило глубоко, что тот его назвал, прощаясь, Христом.
Но как же тогда ему быть?
Там, на горе, он слушал Андрея и боялся, лежа теперь один в темноте,
признать свою близость к нему. Не во всем, но именно в этом. В холодноватой
его красоте. У каждого есть свой соблазнитель. Подходит он так незаметно, в
скрытой личине, облеченный призрачной благодатью. Не Андрей искуситель. В
Глебе самом - не таится ли тот же холодящий обман красоты, обнаженный в
своей одинокости?
Или, напротив, близок Христос и Андрею и покрывает собою все сущее, и
нет благодати призрачной, ибо всякая благодать - Благодать? Как знать, быть
может, ведомы были и Христу эти призраки грез, эта прозрачность далекости,
когда проснувшись, один, Он удалялся от спящих апостолов, поднимаясь на
камень неподалеку, такой обнаженный и одинокий, открывающий именно дальние,
дали.
Глеб лежал, закинувши руки и не закрывая глаз. Мысли его были прозрачны
и ясны, легкость, почти жуткая в первые дни, когда приходила; теперь не
боится ее - легкость в теле, в крови, в голове. Едва уловимо струится в
сосудах кровь; в голове, как светлые, высокие облака, проносятся мысли.
И так лежит он долгое время, не замечая бега его, и вдруг вспоминает об
Анне, и - странное дело - в воздушность мыслей его, в оторванность их
вливается что-то весомое, пронзая их острым уколом, и, растворяясь,
окрашивает цветом своим - не различимы оттенки, но живая колеблется жизнь. И
наливаются облака его мыслей розовой влагой, и колышется, переливаясь, в них
нечто зачатое ими - ядро - и пригибает их ближе к земле. Но из весомости
розовой не тучи ли вырастут позже? Под грядущею тяжестью Глеб закрывает
глаза. Но нет - туч пока нет. Одно розовое душистое облако окутывает душу
его, и Глеб плывет, засыпая, в неизвестные, новые сны.
IX
Возвратясь, Анна долго смотрит гравюру, над которой работала днем.
Опять и опять поражает ее странный, создающий миры в самом себе облик
Идущего. Совсем одинокий движется Он среди трав и растений. Целует с
молитвенной нежностью, расстилаясь, земля края серебристых одежд.
Анна закрывает глаза, хочет услышать шаги.
Но больше не слышно шагов.
Не слышно. Видно далеко ушел. Может быть, сел на сером, сожженном южным
солнцем, морщинистом камне и смотрит, опершись на руки, прямо в даль перед
собой.
Ей удавалась сегодня работа. Копия была хороша и верна. Завтра гравюру
надо отдать, но с приездом гостя брат не успел еще посмотреть, что она
сделала. Может быть, лег уже.
Постучала к нему.
Нет, не лег.
Андрей сидел у стола и что-то писал. Анна знала эту привычку его - по
вечерам записывать кратко прожитой день. Очень сжато, иногда в двух-трех
словах. Но всегда. "Не бывает, - говорил он, - когда не случилось бы
чего-нибудь важного, не удалось бы подметить что-нибудь особенное, что
хочется сохранить для себя. Пусть хоть мелочь по первому взгляду, но иногда
и мелочь бывает характерней крупного".
- Я не помешаю тебе?
- Нет, пожалуйста, Анна. Наконец, ты пришла.
- Ты соскучился?
- Нет, я писал.
- Беспокоился, куда я девалась?
- Нет, я знал, что ты осталась там. Я писал. Что?
- Вот это как раз о тебе.
- Обо мне? Я думала, что сегодня напишешь о Глебе.
- Да и о нем, но все-таки это о тебе.
- Не понимаю, Андрей.
- Собственно, ни о тебе, ни о нем, а о своей работе.
- Как всегда почти.
- Но в то же время это - о вас.
-
Покажи.
- Да, я сам хотел тебе показать. Ждал, когда ты придешь. Смотри. -
Андрей протянул ей тетрадку.
Анна прочла:
"Летучая мышь летала над Анной. Я засмеялся, хотя не люблю мышей. Глеб
сказал: мышь не высосет душу. А ночью, сейчас, я не смеюсь и боюсь за
сестренку: мышь может высосать душу. Сохрани ее Бог! Летучая мышь - гадость,
червяк".
Неожиданно весело сделалось Анне. Она взъерошила волосы брата, вскочила
к нему на колени с проснувшейся вдруг детской живостью, обняла его шею и
засмеялась, тоже как девочка:
- Милый Андрюша! Как ты смешно написал!
Брат смотрел с удивлением, он давно не видал такой Анну. А она все
смеялась:
- Ты и вправду боишься? Больше меня? За весь день нашел это самое
важное.
-
Да. Пока я был с вами, об этом не думал. А остался один, понял, что это
так. Сестренка моя, девочкаСмеешься ты... Храни тебя Бог.
Теперь она перестала смеяться и с трогающим, близким изумлением глядела
ему в глаза; в них отражалось, дробясь, пламя свечи.
- Дай я тебе поцелую глаза, как ты мне целуешь.
Он подставил лицо, и Анна коснулась обоих глаз его своими прохладными,
свежими губами.
- Не надо бояться? - как ребенок спросил он ее.
- Не надо, брат. Я не боюсь. Он поцеловал обе руки ее.
- Спасибо тебе. Спасибо, сестренка.
Когда успокоился, вместе смотрели гравюру и говорили немного еще, но
все больше о пустых и мелких вещах. Перед самым уходом брат про Глеба
спросил.
- Да, он мне очень понравился, - ответила Анна. - Не то это слово. Он
особенный, близкий. Он редкий, Андрей, человек?
- Да, редкий.
- Я так рада, что он у нас.
- Я бесконечно люблю его, Анна. Почти как тебя.
- Почти?
- Да, конечно, сестренка. Потому что ты - моя жизнь. Поцеловали крепко
друг друга брат и сестра и расстались.
Усталый и успокоенный, крепко и скоро уснул Андрей.
Под утро засыпает и Анна.
Спит прислуга, хотя и близок час ей вставать.
Уткнув свои холодные мордочки в лапы, чутко дремлют собаки. Буйчик
спит, как всегда, на самой лесенке. Спит он не как все остальные, а
по-особенному - заднюю лапу опустил ступенькою ниже, голову, напротив того,
как на подушку, выше закинул. И так лежит, дремлет на трех ступеньках сразу
эта лохматая трехкопеечная лошадка.
И вот замок, и до того полувоздушный, улучил момент, когда все живое
забылось коротким сном, и заструился, поплыл по горе, легко поднимаясь и
скользя по уступам. Утренний сон - легкий, прозрачный сон поднимает нас над
землей. Там, сплетаясь из нежных цветов, из улыбок души, колышется зыбкий,
полупризрачный мир над землей - Вторая Земля - со своими морями, лесами и
горами, с озерами и островами.
Легко поднимается замок. Все тоньше резьба, все усложненней и четче
узоры его в едва нарожденной утренней бледности.
Ах, Вторая Земля!.. Остров незнаемый, чаемый... Где ты? Доплыть ли нам?
Грызут и скребут, и копошатся в тревоге все земляные и подземные твари.
Чернозем не знает иной земли, черноземные твари не хотят сотканного
утренними грезами острова.
Грызотня, шуршанье, негодующий шум пробуждают жизнь. Утро пришло; пора
за работу, за труд.
Замок подстреленной птицей, неровно и быстро, падает книзу и снова
стоит, притаившись, ждет новых утренних грез. Но обещания Грядущей Земли
веют над ним.
X
Глеб проснулся очень рано, бодрый и свежий, каким давно не бывал. Встал
тотчас. Вышел на двор. Как знакомого встретили его ночные собаки, - только
теперь разглядел их. Захотелось умыться, но не знал где. Вышла прислуга и
тотчас разрешила его затруднение. На той половине спали еще, и ему принесли
с кухни большой сияющей чистоты ковш с холодной, чуть леденящей водой. Ночь
была прохладная, но день обещал быть теплым, может быть, жарким. Невысокое
солнце грело уже очень заметно. На небе ни единого облачка.
Не знал, что ему делать, Глеб. Идти сегодня по докторам было как-то
смешно, - так хорошо с утра себя чувствовал. Да и вообще это леченье
казалось ему подозрительным. Слабая грудь всегда была у него, - что же из
этого? Правда, кашель теперь иногда донимал его сильно, но ни вчера, ни
сегодня нет ничего - как нарочно. Это, верно, здесь такой воздух целебный.
И это похоже на правду. Так необычно хорошо было вокруг. Глеб давно не
видел подобного утра.
Старая выставка после ночной холодной ванны выглядела совсем молодой.
Доживая последние дни, она улыбалась веселой улыбкой. Глеб пошел побродить в
ожидании, пока хозяева встанут. Простой и здоровый интерес проснулся
откуда-то в нем - такой неожиданный, такой давно не бывалый. Он ходил от
одного здания к другому, влезал по откосам, карабкался, как мальчик, чтобы
не упасть на отвесных дорожках, даже что-то запел - какой-то давний мотив,
слов которого так и не мог припомнить.
Он стоял, глубоко дыша чистым воздухом, и, стараясь вспомнить слова,
напевал громче и громче все тот же мотив, быть может, несколько фантазируя в
оттенках его - за давностью лет. И вместе с этой мелодией что-то вот-вот
готово было всплыть - очень давнее - в памяти.
И вдруг он сверху увидел, как на голос его со всех своих шестнадцати
ног в гору летят четыре собаки. Они не заметили, как он ушел гулять, и
теперь мчались исправить свой непростительный промах.
Глеб поймал себя на глупой, мальчишеской мысли. И даже не мысли только,
а целой картине, вихрем пронесшейся в голове его.
Вот он охотник и заблудился в незнакомых местах, и уже несколько дней
не может найти к замку дороги, но он молодец - не унывает, не падает духом,
пробивается сквозь чащу, влезает на скалы. Дух его побеждает и голод, и
стужу. И вот взбирается он на самую последнюю, самую неприступную скалу...
Но нет! Он вовсе не охотник, он рыцарь, и это замок той дамы, ради которой
он совершил столько подвигов, победил на турнирах столько блестящих рыцарей
- все для нее... И это от ней посланцы мчатся к нему...
Боже мой, глупость какая! Детство какое! Откуда все это? Да сколько же
лет сегодня ему?
Кажется, очень немного: бежит он навстречу собакам. Они виснут прямо на
шею и скачут возле него.
Так же скакали вчера возле Анны.
И, вспомнив об Анне, вспомнил слова:
Не уходи! Дай мне налюбоваться,
Наслушаться твоих речей,
Твоей любовью надышаться
И знать, что я - ничей...
А вспомнив слова, вспомнил все остальное.
Ах, как давно это было, каким глупым, каким маленьким мальчиком был
тогда Глеб!
- Кто там? Черт вас возьми, разве можно швыряться? Но косточки слив
продолжают лететь методически - одна за другой; Глеб увлечен этим занятием.
- Перестаньте же, - громко кричит полная дама. - Перестаньте! Вам ли я
говорю? Это уж совсем ни на что не похоже!
От жары и от противных косточек, испортивших ей ее платье, дама зла
бесконечно. Но девочке только смешно. Она смеется детским еще, звонким
переливчатым смехом.
И на этот-то смех выглянул, наконец, из зеленых ветвей худенький
мальчик.
Он не сразу разобрал, в чем же дело, и любопытно глядел на стоявших
внизу на дороге даму с девочкой. С барышней - она совсем показалась ему уже
взрослой. Была так хороша она! Бледная матовость щек оттеняла темные, полные
грусти, но теперь смеющиеся глаза. Волосы пышные, темные, были заколоты
позади двумя-тремя гребенками; чуть лишь подвернутые, мягко лежали они одною
волной. Чадра спускалась низко, ниже колен, и вся голубая была эта девочка.
Глеб смотрел, не спуская глаз, раскрыв рот и забывши про сливы.
Дама смирилась, увидев такого виновника всех ее бед.
- Смотри-ка, Людмилочка, да он совсем глупый - этот желторотый птенец,
а глаз от тебя не отводит. Вы, милостивый государь мой, - продолжала она, -
смотрите-ка, что вы наделали. Ведь если так около каждого дома будут по
платью портить, не напасешься и платьев - а, как вы думаете?
Дама хотела было опять рассердиться, да подняла лицо вверх, увидела
снова смущенное лицо мальчика и смягчилась совсем.
- Ну, Бог вас простит. А все-таки в другой раз, когда сливы будете
есть, не швыряйтесь на улицу. Во избежание неприятностей. Да. А теперь
извольте извиниться. Ну, целуйте скорей. Скажите: простите, не буду больше
так никогда.
Она подняла к нему руку. Глеб смущенно поцеловал, перегнувшись через
ограду и пробормотав что-то совсем непонятное.
Людмила смеялась до слез.
С тоскою по уходящей мечте взглянул на нее мальчуган.
- Ну, до свидания, глупый птенец!
Но Людмила вдруг перестала смеяться и, когда мать повернулась идти, как
кошка тихонько подкралась к решетке, стала на цыпочки и протянула мальчику и
свою загорелую ручку.
- Скорей!
Глеб с живостью припал поцелуем к пахнущей солнцем и морем руке.
- Живем мы вот там! - кивнула девушка головой на высокую старую дачу,
повыше.
Тогда еще живы были и мать, и отец. Жили у моря всей семьей для отца, у
него были слабые легкие.
И вот маленький Глеб стал исчезать от семьи. Увидит Людмилу и ходит за
ней, и глядит, не отрывая глаз. К ним на дачу пойти не смел, но в парке
кланялся низко, и Людмилина мать благосклонно кивала ему, а Людмила глядела
украдкой, и было целое море тоски, такой непостижимой, в ее детских глазах.
А потом скоро приехал какой-то офицер средних лет, с большими усами и
баками. И с тех пор гуляли они всегда вместе втроем - офицер и две дамы.
Офицер носил шпоры и звенел ими далеко по дорожке. Он умел петь и часто
напевал этот романс. Две первые строчки помнил наверное Глеб, остальных
никак не мог разобрать, как следует, и придумал их сам. Но они-то ему
особенно и нравились, и с неподдельным волнением он напевал - один
где-нибудь, где никто не услышит:
Твоей любовью...
Твоей любовью - надышаться...
И знать, что я - ничей...
Это последнее, что-то не совсем понятное, неизвестно как пришедшее на
ум, доводило его до слез.
И вот был один вечер. Из мельком брошенных слов он знал, что они завтра
уедут. Незаметно подкрался Глеб к серой высокой даче и притаился в пышной
зелени сада. Зачем попал сюда, сам не сумел бы сказать. Сила, что привела
сюда, справлялась с мальчиком, как с детской игрушкой.
Окна дачи горели ярким огнем. Слышны были звуки рояля и голос офицера.
Он пел особенно громко и с чувством. Потом перестали играть и петь, и
неожиданно близко, совсем почти возле себя услышал Глеб голос:
- Людмила... Людмила, ты будешь моей? Не правда ли? Скажите мне...
Скажи!
Было слышно дыхание Людмилы - прерывистое и беспокойное.
- Идемте домой... - с тревогой сказала она. Глеб видел в своем
воображении, как офицер расставил руки, не пуская ее, и вполголоса тихо
запел:
Не уходи! Дай мне налюбоваться... Но вот недалеко кто-то позвал:
- Александр Павлович!
- Я жду, Людмила. Скажите мне! Завтра вы едете. Я умоляю вас... скажи
мне!
Еще ближе голос позвал:
- Александр Павлович, где вы?
- Идите... Идите... - быстро зашептала Людмила. - Я потом вам скажу...
- Людмила...
- Идите!
В голосе Людмилы послышались гневные нотки. Офицер звякнул шпорами,
словно вставая с колен, и негромко сказал:
- Я буду ждать. Решайте мою судьбу.
Шпоры были все дальше. Глеб слышал, как Людмила заплакала. Ему
нестерпимо, до физической боли стало жаль ее. Он забыл обо всем и встал из
кустов, даже забыв отряхнуться.
- Не плачьте, - сказал он ей, подойдя; и больше ничего так и не мог
сказать, тоже заплакал.
Людмила подняла на него свои удивленные глаза, узнала и вдруг так
обрадовалась, схватила его за руки и усадила возле себя.
- Как вы здесь? - спросила она.
И слезы, остановясь, дрожали в заблестевших ее темных глазах.
- Я пришел посмотреть вас, проститься.
- Проститься со мной?
- Не плачьте, - опять попросил робко Глеб.
- Ничего, эти слезинки - две для тебя. И ты говори мне: ты. А он не
смеет мне говорить - ты, я не позволяла ему, я не люблю его.
- Не выходи за него... Откажи, прогони его... - лепетал, припав к ее
рукам и целуя их, мальчик. - Хочешь, я пойду и скажу ему... Хочешь?
Не могла не улыбнуться Людмила.
- Ты пойдешь?
- Да, ты должна быть ничья! Людмила смотрела на него с изумлением:
- Как ничья? Расскажи!
- Ничья! ничья..., - твердил мальчик. - Я слышал, ты говорила раз, что
высоко живешь, что тебе далеко к морю ходить, но это напрасно, ты так и
должна высоко жить, еще выше, в горах... в неприступной башне... под
небом... Ты не Людмила, ты царевна Тамара, прекрасная... лучше всех...
- Лучше всех на свете? Скажи... - наклонилась она, и ее женское сердце
дрогнуло от горячей этой невинной любви... Он только глядел ей в глаза.
- Лучше всех в мире? - повторила она. Глеб кивнул головой.
- Нет, словами скажи. Чтобы я знала. Чтобы я помнила это на всю свою
жизнь.
- Ты - царевна Тамара, ты лучше всех в мире.
- Ну, поди сюда. - Она взяла его голову и медленно приближала к себе. -
Вот целует тебя царевна Тамара.
И поцеловала его своими свежими девичьими губами, крепко прижав их к
его почти детскому рту.
- А теперь иди, беги. Уже поздно...
- А что ты скажешь тому?
- Что скажу? - усмехнулась гордо Тамара. - Скажу, что царевна Тамара
будет ничьей.
С тех пор не видал Глеб царевны Тамары. И ничего о ней не слыхал. Кто и
откуда она, не догадался спросить. Скоро умер отец. Еще немного спустя
умерла и мать, годы ученья пришли, потом развернулась духовная жизнь.
Кажется, несколько жизней прожито в ней, а вот где-то лежал, где-то хранился
забытый мотив, и вдруг воскрес, всплыл из туманом подернутых далей далекого
прошлого, а вспомнив об Анне - почему ж это так? - вспомнил он и слова:
Не уходи! Дай мне налюбоваться,
Наслушаться твоих речей,
Твоей любовью надышаться
И знать, что я - ничей.
XI
Отрадой детских дней напоило сердце Глеба вспыхнувшее в нем вместе со
словами и мотивом воспоминание юных лет. Еще побродил он один - уже тихий,
даже, может быть,
грустный, но легкою и светлою грустью. Солнце поднялось высоко и грело
по-летнему. Утро не обмануло, и нарождался теплый, ясный день.
Миновав мастерскую - Глеб не знал еще, что это за здание, - по очень
крутой, но близкой дороге спустился он прямо к дому. Все окна были раскрыты
настежь, и дом имел радостный утренний вид.
Встали.
Глеб еще ускорил шаги и почти бегом сбежал вниз. На крылечке стояла и
улыбалась ему Анна.
- Я хотела идти вас искать, да не знала, куда. Как вы спали?
- Хорошо. И спал, и проснулся чудесно. У вас здесь особенный,
чудодейственный воздух.
- Где вы были?
- Везде.
- А в мастерской?
- Я не знал, где она.
- А там, ведь, работает брат.
- Уже на работе?
- Вы не видали его? - Нет.
- Так пойдемте. Надо пить чай. Позовем его. Впрочем, вы, может, устали?
- Нет, нет, сегодня я бодр.
Было очень радостно Анне глядеть на его чуть порозовевшие щеки, улыбку,
на еще влажные волосы. Но она ничего не сказала об этом ему, только
протянула руку и засмеялась:
-
Ну, здравствуйте! Мы, ведь, еще не поздоровались с вами. Глеб не сразу
выпустил руку ее и, поднявши прямо свои почти синие глаза, сказал ей:
- Сегодня я вспомнил царевну Тамару - девочку, которую узнал у моря в
детстве. Я поцеловал ее руку, как только увидел ее.
Анна вспыхнула. Тонким румянцем окрасилась и ее бледность, и рука чуть
заметно дрогнула в Глебовой руке.
- Вспомнив сегодня о вас, я вспомнил и о забытой царевне
Тамаре.
Когда Глеб замолчал, Анна инстинктивно, полубессознательно протянула
ему для поцелуя обе свои руки - и ту, что держал, и свободную.
Потом они молча сошли со ступенек и пошли к мастерской - в гору, по
узкой тропинке.
Почти у самого входа остановился Глеб и сказал Анне:
- Есть что-то невыразимо прекрасное в чистой душе, тоска по самому
святому, что только может или, вернее, в этой-то жизни не может быть. Вы так
прекрасны сейчас! Вы вышли навстречу дню и Богу, разлитому в мире, как Дева
Пречистая. Я не мог не поклониться вам. Нет, нет, ничего не возражайте мне и
не сердитесь, что я так сделал. В другое время я постеснялся бы, может быть
- не разглядел вас, а сегодняшним утром я снова - дитя. Не сердитесь.
- Нет, - промолвила Анна. - Я не сержусь. Я никогда в жизни не забуду
этого утра.
И оба вошли в мастерскую.
XII
Андрей отдыхал, когда к нему вошли Анна и Глеб. Ни следа от его
вчерашнего, неведомо откуда налетевшего беспокойства о летучей мыши не
осталось, и Андрей работал сегодня так же удачно, как и вчера.
Он приветствовал вошедших чуть театральным жестом художника, который не
может подать своей вымаранной руки.
- Так вот где работаешь ты, а я проходил мимо, ничего и не подозревая.
- Ты входишь в страну или, лучше сказать, в целый мир, где я царь и
творец. Но царь по названию только - не самодержец, у нас, в сущности,
настоящая анархия. Ни я их, ни они меня ничуть не стесняемся, и живем, как
видишь, дружно довольно.
За целое утро намолчался Андрей и теперь был рад поболтать.
- Я все мечтаю такое что-нибудь сделать, чтобы не только живое было
оно, а даже бессмертьице, хоть и плохонькое, но все ж заработать. И не в
памяти людей. Нет настоящее!
- Себе?
- Что себе! - рассмеялся Андрей, - это дело уже решенное. Нет, вот
именно даже ему - еще неизвестному моему созданию.
- Глупости болтаешь, - рассмеялся и Глеб. - Ты сегодня веселый.
- Да. И ты тоже.
- У вас тут удивительный воздух, или я не знаю что... Так, так хорошо.
Поднял голову Глеб и стал глядеть на этот действительно новый, совсем
неизвестный душе его мир.
Анна села, перекрестив кисти рук на коленях. Ни о чем не думалось ей,
но полна была неизъяснимою радостью. Не только сама душа ее чувствовала
девственность своего существа, всю полноту и очарование этого бытия,
чистотой своей омывающего вселенную от одного конца до другого. В эти минуты
совсем не дышала, не слушала, не видела, не познавала мир ни в какой его
ограниченной отдельности, сама - часть мировой души, сама - белый цветок ее,
просто была она вздохом вселенной в миг задумчивой радостности ее. Была одна
цельная слитность всех ее чувств, ощущений и мыслей.
Глеб ходил от работы к работе, а Андрей на дубовом обрубке, где отдыхал
он всегда, следил за ходящим глазами и говорил:
- Конечно, дело решенное. Всякий, кто здесь умел сконцентрировать
жизнь, не дать погаснуть вспыхнувшей энергии, всякий, кто разовьет ее до
наивысших пределов, перейдет туда - в вечность, в бессмертие, ибо ему будет
уже чем жить и там, а то как же с пустыми руками явиться, - здесь жизнь
изжита, так что же там переживать? И еще жадность к жизни надо большую
иметь, ненасытность, чтобы все было мало, чтобы не притуплялись и не
умирали, а все утоньшались бы нервы - щупальца нашей души...
- А это что? - вдруг спросил Глеб, все время не перебивавший Андрея.
- Я так и знал, что ты спросишь об этом. Глеб, не отрываясь, смотрел на
барельеф.
- Что это? - повторил он вопрос.
- Тебе нравится?
- Нет, мне не нравится. Это гораздо больше. Это прекрасно, Андрей.
- А как же: формы - соблазн? - улыбнулся художник.
- Ты, верно, тогда не совсем меня понял, если сейчас вспомнил об этом.
- Не обижайся, Глеб, я пошутил.
- О нет, я далек от обиды. Как хорошо! Как хорошо! Помолчав, Глеб
добавил еще:
- Перед этим можно молиться. Эта девушка или святая, или сама Вечная
Женственность. Так тонки, так благородны черты лица. Андрей, ты большой
художник. Кто тебя вдохновил на эту вещь? Андрей, кто она?
Андрей встал с обрубка и подошел к Глебу.
- Видишь ли, это кое-что из Евангелия. Ранним утром Галилейская Девушка
встала, самая чистая и самая святая Девушка, какая когда-либо в мире была. Я
думаю, это очень рано было. Синели холмы вдалеке, а, впрочем, не знаю, так
ли это было, но видится мне так. Утренние синие росы еще лежали повсюду. Я
так вижу все это, что целую поэму мог бы сейчас написать. Ей не спалось или
мало спалось, но голова ее чиста и свежа, и благоуханное дуновение
пробуждающихся цветов омывает все ее тело. Она вышла в сад. Захотела полить
цветы, и вот наклоняется к ним, чтобы дать воды, и чудесно распускаются
перед нею цветы - из тех, что случайно упали на землю из райских садов.
Видишь, они распустились. Этот еще распускается. Они должны быть живые, они
благоухать должны. А там на фоне зари Девушка стала лицом на восток - образ
крылатого вестника - легкого юноши, может быть, сон ее, еще не отлетевший и
стремящийся к ней, или мечта пробудившаяся, или небесный, чаемый гость.
- Это... благовещение?
- Да, это благовещение. Это не совсем по-христиански, но я сам люблю
эту свою работу.
Андрей прищурил глаза и тоже глядел на свой барельеф. Был он поставлен
несколько в стороне от других, и свет на него падал мягкий, тоже благостный.
Фигура Пречистой Девы Марии в этом свете казалась совсем живой, только что
вот наклонившейся. Нежные, с большими ртами, тянулись к ней пышные венчики
райских земных цветов.
- Для скульптуры очень много значит освещение, - заметил Андрей.
И потом, помолчав, раздумчиво и тихо сказал, как бы про себя:
- Может быть, оттого я так и люблю эту работу, что она наша общая.
Смутную мысль о ней мне Анна дала.
- Анна? - коротко спросил Глеб.
- Да, она. Мы вместе с нею работали...
- А это... - полуутвердительно начал Глеб.
- Да, эту фигуру я делал с нее.
- Пойдемте отсюда, - вдруг повернулся Глеб. - Ты прости, я как-нибудь
все досмотрю в другой раз.
- Как хочешь. Я только сейчас докончу немного. Да и вы, верно, прямо
домой. Я об одной очень прозаической вещи вдруг вспомнил, - голоден страшно.
Одну секунду поколебался Глеб. Потом подошел к Анне.
- Пойдемте, - сказал он ей.
И они вышли опять вдвоем, как вошли.
XIII
Дорожка от мастерской узенькая. Анна идет впереди, Глеб за ней. Оба
молчат.
Потом выходят на старую лесенку. Сквозь ступеньки буйно пробивается
трава. По обеим сторонам густеет бурьян.
Глеб только спросил, скорее, подумал вслух:
- Откуда вы взялись такая? - и идет дальше молча. Молчит и Анна.
Вдруг внизу лестницы показывается дитя - девочка лет 3-4, дочка
сторожа. Идет она в чистенькой, белой рубашонке - и сама чистая и розовая,
недавно умытая. Какая-то волна небывалой еще, особенной нежности разливается
по всему телу девушки. Охватила ее всю, подняла и приблизила к ребенку. Анна
схватила на руки девочку и крепко, с материнскою лаской прижимает ее к груди
и целует в розовые щеки и губы.
Девочка таращит на нее светлые, выцветшие за лето от солнца глазенки и
молчит.
- Ну, что ты, девочка, куда шла? - спрашивает Анна, не зная, что ей
сказать.
Девочка пухлым пальчиком трогает губы Анны и вдруг громко и серьезно,
сильно картавя, произносит:
- Лозовые.
И улыбается всем своим пухленьким личиком. Анна не может удержаться и
тоже смеется:
- Ах ты, шустрая...
И, поцеловав еще раз, спускает ее на землю. Девочка тотчас идет дальше
- чинно, точно по делу.
- Вы любите детей?
Глеб сразу не знал, что ответить. Было во взглядах его на детей
какое-то еще не совсем ясное ему самому противоречие.
Он был против семьи, против брака, против такого сближения мужчины и
женщины, но ясная невинность детских глаз что-то другое лепетала ему, сама
не зная о том. Сейчас совсем далеки обычные мысли, и, запнувшись лишь на
минуту, с внутренней смелостью говорит он Анне:
- Да. Сейчас даже очень люблю.
- Почему сейчас даже очень?
Анна не догадалась сама - почему, а Глеб ответил:
- Не знаю.
Он не солгал, но, вернее, сам не хотел еще знать настолько, чтобы
словами ответить на этот вопрос.
Чуть прохладно в столовой, но все же окна открыты все настежь, и свежий
воздух свободно вливается в них. Яркий большой самовар шумит на столе.
- Он шумит у нас два, три часа, даже больше, такой особенный у нас
самовар. Хотите чаю, или Андрея подождем?
-
Я подожду. Не знаю, как вы.
- Разве не хочется? - вдруг улыбается Анна.
Вместе с этой улыбкой вся та неловкость, которая возникла-таки
отчего-то вдруг между ними, исчезает так же внезапно, как и появилась.
- А вы будете пить? - в свою очередь спросил ее Глеб.
- Маленькую чашечку. У меня есть такая - для этих случаев нарочно и
куплена. Андрей не любит, когда я пью без него, а иногда так заработается,
что его не оторвешь. Тогда я прибегаю к маленькой хитрости. Этакую-то можно,
ведь, выпить.
Действительно, чашка была такая крохотная, каких Глеб и не видел.
- Нравится?
Да, и чашка нравилась Глебу. Была она мягкая цветом, еще до чая уже
теплой казалась; коричневая.
- Ну, а вам немного побольше. А то, вот увидите, Андрей заставит себя
порядочно ждать.
Глеб согласился, и Анна, хозяйничая сама, налила обе чашки.
- Захватите хлеба и пойдемте в залу. Там гораздо светлей и просторней.
В зале светят шесть окон с полукруглым верхним стеклом.
Опять впечатление замка. Но заколдованного, опущенного куда-то на
золотисто-зеленое дно глубокого моря. Такая тут тишина, такой безмятежный
покой - сон предзакатной природы.
Вот смотрит она во все шесть раскрытых окон. Золото листьев, лучи
изысканно-нежного солнца, немного расслабленные от собственной предсмертной
их теплоты, в прошлом когда-то такие горячие, жаркие, быть может, слишком, с
избытком - в своей напряженности зажигавшие мертвую землю жизнью пышной,
обильной, безбрежной, а теперь согревающие в изысканности своей только самих
себя да немного вокруг; цепкие руки деревьев, воздушные корни, все
обнажающиеся в своей узловатости, в своей жадной изломанности, застывшие в
вечном желании что-то схватить, быть может, осмыслить этим объятием весь
непонятный, омывающий их воздушный мир... И какой покой, обещающий вечный,
непробудный, ненарушимый сон!.. Умирающий трепет сулит, что пройдет
короткий, как самое короткое мгновение, ряд человеческих веков - подняла
изначально дремлющая, одна сущая жизнь веки свои и закрыла их - и опять
разольется по вселенной сладостность единого наслаждения в мире - сна,
покоя, нерожденного бытия... И лепечет об этом природа покорно, с грустью
тонкой, как кружево, отходящей листвы, и тихой, как шепот ее падения...
А у окна сидит с ароматным, тихо стынущим напитком молодой, еще похожий
на юношу, с чистым высоким лбом человек, с влажными синими глазами, глядящий
в дали души своей и видящий девушку неземной чистоты, наклонившуюся над
цветком, раскрывающим широко уста ей навстречу, и она же потом целует
ребенка, а тот коротким пухленьким пальчиком трогает рот ее. Не отразилась
ли просто в глазах его та, что тоже сидела напротив, а теперь поднялась и
стоит у окна, открыв свою душу умирающей красоте, в неге последних,
легчайших дыханий ее?
Так проходит некоторое время - трудно уловить его изменчивый ход -
перекидываются они через промежутки молчания разными, как будто бы мало
значащими, короткими фразами, но осенний воздух берет слова их легко и
бережно на свое попечение, и в его прозрачности тихо падают они, кружась
вместе с листьями, как небольшие драгоценные камни.
Вдруг Анна говорит:
- Андрей!
И уже слышен голос Андрея, и через минуту дом наполняется тем шумом,
какой умеет рождать вокруг себя хорошо поработавший и проголодавшийся
художник.
XIV
Так незаметно, как один день, как одно прозрачное утро, прошло целых
три дня, пока Глеб собрался пойти, наконец, к известному доктору, к которому
его и направили врачи того городка, где он проживал один последние два-три
года.
Эти три дня у Ставровых были целительны своей тонкой и свежею лаской
для его болезненно чуткой души, а может быть, также и для узкой, уставшей от
одинокой жизни груди. Часы проходили один за другим незаметно, Андрей много
работал - удачно работалось - был весел, много шутил, говорил. Анна была
занята у него эти дни совсем мало, - брат отпустил ее "отдохнуть", как он
говорил, и почти целый день проводила она вместе с Глебом, гуляя вдвоем,
читая или просто молчаливо сидя под каким-нибудь нарядным в своей
разноцветности кленом или осиной.
Ничего между ними за все это время не было сказано такого, как в то
первое утро, но сказанное тогда росло само собою, углублялось, давало новые
побеги и крепло, пуская ростки в самые потайные уголки души, питая их теплой
алою кровью.
Андрей заводил иногда разговор с Глебом на отвлеченные темы, особенно
по вечерам, когда они поднимались, опять втроем и со всеми собаками, на
самый высокий холм и глядели оттуда на земные и небесные звезды, но Глеб
больше молчал, сидя всегда на одном и том же месте, где сидел и в первый
раз, поводя плечами и наклоняя, внимательно слушая, голову. Теперь кутался
он в большой Аннин платок - вечера становились заметно прохладными, и она
сказала ему, чтобы он брал его с собой на гору. Глеб слушал, а теплая ткань
окутывала плечи его и грудь какой-то особенной негой, впервые приходившей к
нему, неизведанной. Можно было подумать, что этот кусок шерстяной ткани
хранил в себе часть теплоты, взятой у Анны.
И Анне было странно приятно знать, что Глеб согревался ее платком.
Иногда, когда поводил он плечами, казалось ей почему-то, что все еще был
Глеб большим, дорогим бесконечно ребенком. Вот он перед ней, белый в платке
ее, - у него узкая, хрупкая грудь, - одиноко белеет на высокой горе, и ей
хочется взять его на руки, крепко прижать к груди своей, закачать, убаюкать,
дать отдохнуть.
Она жила в эти дни особенным, странным, едва сознаваемым бытием. Жизнь
текла, как река среди зеленых просторных лугов с тихими заводями, с малыми
рощами по ее берегам. И ничто не предвещало, чтобы эта мирная гладь, эта в
пространствах катящаяся, слитно со всею природой, дышащая тишиной ее, чтобы
могла обрушиться эта в сладостном покое молчащая и молчаливая влага, и
раздробиться на тысячи отдельно сверкающих брызг, на хаос вдруг зазвеневших,
зазвучавших миров, водопадом, потрясающим угрюмые камни, свергнуться с
обрыва скалы и, падая с уступа на уступ, распинать на кресте страдания свою
текущую плоть и взывать в падении к небесам - своим мощным в страдании и
сильным в падении, напоенным тоскою, в муке мятущимся голосом.
Не знает река час падения своего со скалы и течет меж зеленых лугов в
тихих заводях и изгибах лазурных.
Засыпала Анна, как и Глеб, в эти дни тоже совсем по-особенному - не
было момента, когда приходил к ним обоим сон, нельзя было уловить даже
близости прихода его, сон и жизнь сливались в одно, ибо жизнь была похожа на
легкий, радостный сон, а сон продолжал эту жизнь, близкую к сну.
Только Андрей, верный себе, каждый вечер перед тем, как уснуть, ходил
некоторое время по комнате, крупно шагая и останавливаясь, и опять
возобновляя свой почти бег, потом внезапно припадая к столу, стремительно,
как к источнику, и записывая две-три-четыре строки.
Потом он быстро раздевался и засыпал так же скоро и крепко.
Андрей вышел вместе с Глебом; ему надо было пойти по делу в город, но
он все откладывал - был ленив на дела; вместе с Глебом, однако же, выбрался.
Им было почти по дороге.
Поворачивая с одной улицы на другую, Андрей вдруг ощутил непонятное
беспокойство. Близко почудилось ему что-то очень знакомое, а может быть, и
незнакомое вовсе, но, несмотря на то, так особенно охватившее душу. Было
ясно одно ощущение, что, если не обернется, потеряет нечто очень ценное,
дорогое и такое нужное для грядущего. И, обернувшись быстро, увидел ее
профиль, - несомненно, ее, все той почти девочки, которую встретил на улице,
когда ждал Глеба, бродя между поездами по городу. Он никак не мог ошибиться,
- этот насмешливый угол губ ее он узнал бы среди целого света. Она опять шла
одна, в сером, простом, таком девическом платье. Платье было не новое и уже
коротко ей, открывало очень тонкие ножки в маленьких туфельках. На этот раз
не было грусти. Впрочем, может быть, профиль скрывал, а грусть все
оставалась в глазах.
Было первым движением у Андрея пойти за ней, и Глеб, почувствовав это,
спросил:
- Тебе разве в ту сторону?
- Да, - инстинктивно ответил Андрей.
- Если не трудно тебе, дойдем вместе со мною до доктора, - попросил
неожиданно Глеб, - что-то мне не по себе, не знаю сам, отчего.
Андрей посмотрел на него и сильно встревожился. Глеб был
бледен, устал.
"Как я мог его бросить?" - подумал Андрей.
- Пойдем?
- Да, конечно.
Глеб взял его под руку и заметно опирался на руку Андрея.
- Хочешь, я тебе расскажу про ту девочку, дочь старика, чтобы не даром
ты шел?
- Разве иначе было бы даром? Но расскажи.
Опять совпало так странно: Глеб, и рассказы о девочке, и та, кого
только что встретил. И тогда, в день приезда, была та же странная близость
обеих.
- Расскажи, - повторил он еще раз, видя, что Глеб продолжает молча
идти.
- И грусть моя, может быть, оттого, что я вспомнил о ней.
- Ты только сейчас о ней вспомнил или думал и раньше?
- Только сейчас. Но думал, конечно, и раньше.
- Нет, вот сегодня, как из дому вышли, ты думал о ней? Андрей спрашивал
с непонятной настойчивостью, но Глебу
не показалось странным это его волнение, и, словно угадывая, что именно
нужно Андрею, он ответил совершенно определенно и точно:
- Я вспомнил о ней, когда мы повернули только что за
угол.
И, помолчав, продолжал:
- Видишь, девочку, ведь, украли у старика.
- Как украли? - невольно вздрогнул Андрей.
Он был под впечатлением совпадения Глебовых мыслей и мимолетного образа
встреченной девушки. Пока еще смутная связь двух явлений была близка к
прояснению.
- Украли цыгане. Отец был на работе - плотничал, мать тогда уже умерла,
а девочка дома сидела возле избы и играла.
Проезжали мимо цыгане и украли ее. Очень затосковал старик: после
смерти жены только она у него и осталась. Мучиться стал, по монастырям начал
ходить... Я тебе говорил уже об этом. Но облегчения мало там получил, а
только услышал в одном монастыре, что где-то в довольно дальней обители -
рассказывал инок прохожий - нашли будто бы девочку, не нашли, а отняли, и
как раз именно у цыган. Отправился туда старик, да указания, верно, дали ему
неточные, долго толку добиться не мог. А потом узнал, уже достоверно на этот
раз, что то действительно была его девочка, но не в северном дальнем
монастыре, а как раз здесь, где мы с тобой, в этом городе, но тут с ней
случилось самое худшее, что только может быть с девушкой, да еще с ребенком.
Глеб замолчал, а Андрей слегка похолодел, теперь ясно почувствовав, что
это была она - в сером коротком платьице, обнажающем тонкие ножки, с
застывшей грустью в глазах и с усмешкой еще по-детски припухлых губ.
- Сколько ей может быть лет теперь?
- Пятнадцать, шестнадцать.
- А когда это было?.. Там, в монастыре...
- Это уже года три-четыре назад.
- Двенадцати лет... - почти простонал Андрей.
- Старик говорил, что сами монахи... Ах, во всей этой истории такой
ужас!.. Если думать о ней, так не знаешь, как оправдать... Хотя бы вот то,
что просто живешь, дышишь, а не сходишь с ума... Да и не только просто
живешь, а... - Глеб не докончил.
Андрей вместо ответа спросил еще раз:
-
Скажи, Глеб, ты точно помнишь, что вспомнил о ней именно вон на том
повороте, в тот самый момент, когда тебе показалось, что я хочу оставить
тебя?
- Да, - ответил коротко Глеб.
- Отец приехал сюда, чтобы отыскать ее?
- Да.
- Ему указали, где она здесь?
- В городе, но где - неизвестно. Из монастыря попала в очень дурные
руки, потом совсем куда-то исчезла и теперь опять появилась здесь. Старик
второй раз уже приезжает за ней. Мечтает найти в этот приезд.
- Глеб!
- Что?
- Может быть, я отыщу ее.
- Что ты говоришь, Андрей?
- Может быть, я отыщу ее.
"Николай Платонович Палицын". - Они стояли уже у подъезда доктора. Глеб
больше ничего не спросил. Андрей крепко пожал ему руку, повернулся и
торопливо пошел, почти побежал назад.
Долго Глеб глядел ему вслед; потом позвонил.
XV
Андрей взял извозчика и быстро поехал по тому направлению, куда шла
девушка в сером. Он хорошо запомнил ее, даже походка у нее такая характерная
- чуть-чуть поднимется на носки, потом на каблучки опустится, и опять на
носки, будто ныряет немного, колеблясь, как маленький бедный челнок,
оставленный на произвол судьбы среди моря. Равнодушные, мощные волны, чуждые
заброшенной, невеликой судьбе, катятся мимо него к своим неведомым целям, а
челнок поднимется на нос, опустится на корму, и снова выглянет носом, и
колеблется так, хранимый одним голубым небом - до первого ли ветра попутного
или первой же бури, до своей, где-то уже готовой судьбы.
На одну секунду стоит Андрею закрыть глаза, и увидит ее, но нельзя
закрыть, потому что с глазами открытыми живую надо найти, увидать среди всей
этой пестрой, снующей толпы. Зачем найти, что будет дальше из этого, он и
сам не знал еще хорошенько, но был полон одним желанием увидать ее снова.
Однако не было девушки нигде.
Строил Андрей всевозможные предположения, куда бы могла зайти она,
зачем завернуть в тот или в этот переулок или в те ворота, и ездил неутомимо
извозчик, покорный его указаниям. Но все было напрасно.
Проезжая мимо крытого рынка, Андрей взглянул на часы. Они показывали
что-то совсем невероятное. Вынул свои - тоже. Около трех часов проездил
Андрей, исколесив почти весь город. Как-то отдаленно смутно припомнил, что
опоздал туда, где он должен был быть.
Но дальнейшая езда была совсем бесполезна. Надо было отпустить
извозчика и придумать что-нибудь иное.
Полез в карман: Боже мой, он вышел без денег! Это даже насмешило его и
чуть-чуть рассеяло напряженность той единственной мысли, что все время
билась в его голове. Но в то же время немного и озаботило. Домой ехать он не
хотел, казалось, что нужно что-то еще предпринять; до ближайших знакомых
было тоже далеко, да и надоела бесцельная езда на извозчике.
Между тем тот давно уже подозрительно смотрел с козел на своего седока,
который, вынув пустую руку из кармана, стоял, что-то обдумывая, на тротуаре.
- Ну, что ж, барин, слезаешь? - заговорил он сам. - И мне домой уж
пора, лошадь замаялась.
Андрей придумывал, как ему быть.
- Что, денег нет, видно? - укоризненно проговорил старик. - А лошадь-то
мне замаял вон как!
- Нету, - беспомощно сознался Андрей, но тотчас придумал уже. -
Подожди, я достану.
Он решительно вошел в лавку, против которой стоял. Там продавали
разные, больше дешевые вещи, вроде ботинок, материй на кофточки, шляп,
тростей, запонок - все это вместе.
Андрей подошел прямо к кассе.
- Скажите, мне очень нужно денег - ну, три рубля, - а вот у меня часы
хорошие, я деньги дома забыл и завтра вам принесу, а часы пока оставлю у
вас, чтобы вы не беспокоились, - скажите, можете вы мне дать три рубля?
Кассир, пожилой человек, с покорно-испитым лицом, взял спокойно часы,
посмотрел их внимательно и коротко, возвращая Андрею, сказал:
- Нет.
- Почему? - удивился Андрей. - Часы дорогие, стоят гораздо больше.
- Я вижу и сам, - недовольно ответил кассир, - я сам толк понимаю в
часах, но, может быть, часы эти краденые.
- Что вы говорите! Почему?
- У нас много приносят, - равнодушно сказал испитой человек.
Действительно, местность была глухая, улицы грязные, и кассир,
вероятно, был прав.
- Зачем же вы все же смотрели их? - не утерпев, возмущенно спросил
Андрей, пряча часы.
- У моего сына пропали недавно часы, смотрел, не его ли. Сколько с вас?
- обратился он к человеку в пиджаке и очках - покупателю пары калош.
- Нет, я не возьму этого, - услышал Андрей сбоку очень молодой, немного
приподнято зазвучавший голос и обернулся.
Прямо перед ним была та, которую он искал так безуспешно. Он стоял в
изумлении, забыв опустить протянутую в несколько возбужденном жесте руку.
- Вам же нравилось, барышня, - говорил ей приказчик, медля свертывать
раскинутую на прилавке желтую, приятного оттенка материю.
Но девушка обернулась к Андрею.
- Возьмите у меня три рубля. У меня есть, а они мне совсем не нужны.
И она протянула ему трехрублевую бумажку, свернутую в ее разжатой руке.
Андрей все еще молчал, радостно изумляясь ее виду и словам.
- Возьмите! - повторила она.
- Спасибо, - сказал он, наконец, принимая бумажку.
- Ну вот и хорошо.
Она вздохнула и быстро вышла из лавки.
- Постойте, куда же вы? - остановил Андрей девушку. - Скажите, где вы
живете, чтобы я мог прийти и отдать вам.
- Ради Бога, не надо. Сделайте ...
