Українська проза (збiрка II)
страница №2
...о нудило. Розцяцькованiцаредворцi видавались йому тими дурнями, що плачуть на весiллi i танцюють
над домовиною, в яку живцем покладенi цiлi великi народи.
Похiд закiнчився. Якийсь час Александр в дитячiм захопленнi переживав
свiй трiумф, але всього цього надовго не вистачило. Постали клопоти, що
робити, як бути з цим величезним царством, що не держалося купи i ладне
було щохвилини розпастися. Александр вживав усiх зусиль, щоб змiцнити
його, але все, що вiн робив, було або смiшне, як от переодягання своїх
наближених в одяг перських царедворцiв, або недоречне, як наказ про
одруження з персiянками десяти тисяч македонських солдатiв. Не це потрiбне
народам, не цього вони сподiваються, не в цих шлюбах лежить порятунок
iмперiї. Треба робити щось величне, що привернуло б до Александра серця
змучених ярмом рабства народiв! Як багато передумав в цi днi Дiоген! Але
iсторiя народiв Ассiрiї[16], Вавiлонiї, Єгипту, Персiї[17], нарештi його
батькiвщини - Грецiї - лише змiцнила його переконання, що причиною їх
загину є рабство. Лише вiльна людина може любити i захищати свою
батькiвщину, не боячись удару в спину. Поки ця загроза iснує, царства
засудженi на загибель. Так упали пишнi Афiни[18] пiд ударами Македонiї -
вiльної вiд рабства країни. Так упали перед свободними воїнами Фiлiппа[19]
всi iншi грецькi мiста, i тепер пiд натиском тiєї самої сили впала iмперiя
Дарiя. Воля збiльшує сили народiв, i тiльки подумати, яка б це була сила -
iмперiя Александра, коли б вiн зажадав знищити рабство! Мiльйони людей
потяглися б до нього, як-бо затужили за тiєю волею народи! Те, що думав
Дiоген, було страшне, а тим часом саме в цьому лежав порятунок для
Александра, Грецiї та всiх країн, що ввiйшли до складу нової свiтової
iмперiї. I ще нижче опустив Дiоген свою присивiлу голову. Хто зрозумiє
його? Нiхто! Напевне нiхто...
Раптом проблиск надiї освiтив його замучену душу. А що коли викласти
свої думки Александровi, запалити його уяву грандiозними картинами
суспiльства, побудованого на нових, не чуваних людством основах, досить
могутнього для остаточного завоювання Iндiї i Китаю. З цими думками Дiоген
рушив у палац.
- Що тобi? - спитали його.
- Бачити Александра, - вiдповiв Дiоген.
- Це рiч неможлива та й непотрiбна. Якщо ти стомився, про що свiдчить
твiй вигляд, i бажаєш повернутися додому, то нiщо не може бiльше затримати
тебе в цiй країнi.
I, вже не чекаючи, що скаже на це Дiоген, царедворець звелiв внести
його в реєстр тих ветеранiв, що повертались на батькiвщину. Дiоген гiрко
скривився i пiшов геть: палац кишiв знатними персiянками, i всумiш з
македонськими i грецькими воєначальниками ходили сатрапи, сторожi рабства
в країнi. Чи не їм, пак, викласти свої плани?
Iшов дощ, i було непривiтно й холодно. Свистiв вiтер, сумно шумiли
дерева пожовклим листом. Знесилений лiтами й вiйною, Дiоген лежав пiд
парканом, не намагаючись навiть захистити себе вiд вiтру i потокiв дощу.
Йому було байдуже. Життя пройшло марно. Жоден спогад не зiгрiв йому
грудей. Людство страждало до нього i буде страждати по ньому. Ось вони
йдуть, поспiшають, заклопотаний кожен своєю справою, вiльнi i раби, однi з
потаємним, глибоко захованим страхом, iншi з так само глибоко захованою
ненавистю. Iдуть? Хай iдуть. Зiбравши сили, Дiоген повернувся до паркана.
Iнодi до нього пiдходив хто-небудь, але, впiзнавши, що це лежить Дiоген, з
смiхом вiдходив геть. Вуличнi хлопчаки кидали в нього камiнцями; жiнки
реготалися; визнанi дотепники тягли його за хiтон; вiн сердився, гнав їх
геть, а вони казали: "Пес! Скажений пес! Коли вже вивiтрить вiтер твої
дикi химери?!" Але всi - i тi, i другi, й третi - боялись його, бо те,
чого вiн навчав, таїло загрозу суспiльству. Свiт без рабства - це
безумство! I його штовхали ногами.
I проте все ж був хтось, що пiклувався про нього. Прокинувшись вранцi,
вiн знаходив їжу бiля себе, iнодi оберемок соломи i кухоль вина.
Раз вiн прокинувся вiд тупоту нiг. "Хто там?" - спитався вiн. Люди
зникли, але бiля себе вiн побачив велику глиняну бочку, що могла б
захистити його вiд негоди. Пересилюючи слабiсть, вiн заховався в нiй,
радий затишковi i сухiй просянiй соломi. Так минула зима, а з нею негода i
холод. Визирнуло весняне сонце i своїм теплом оживило Дiогена, сонце - те
єдине, що дає хоч трiшечки радостi поневоленим в їх тяжкому життi.
Але не до цього було Александровi. Обтяжений думами, вiн їхав вулицею
мiста, низько опустивши тяжку голову. Все не клеїлось, не в'язалось у
нього. Хвилювалася армiя, йшли чвари мiж полководцями. Як мало вони
справдили надiї царя! Кожен тягне в свiй кут. I от вiн помре вiд безсонних
ночей i цiєї жахливої пропасницi. Хто стане бiля керма царства? Птоломей?
Марна надiя, йому б досить якогось закутка, Єгипту, наприклад. Порожнеча!
А порожнеча - як може вона притягати народи?
Це вже замiстя. За спиною з якоїсь дурницi смiється Птоломей; видно
поля, iдуть у ярмах воли i за ними раби, низько похиливши голови. Що вони
думають? Цiкавить їх доля iмперiї Александра? А втiм, чому це мусить
цiкавити їх? Вiн повертає свiй зiр в iнший бiк. Халупи, паркани, забута
глиняна бочка. Проте нi. З неї визирає людина; великий бугристий лоб i
зосереджений у собi погляд. Щось знайоме ворушиться в пам'ятi. Хто це? Де
вiн бачив його? Ах, це Дiоген, фiлософ. Про що вiн думає? Болять йому болi
Александра? Вiн спиняє коня i торкає хлопчину:
- Це Дiоген, я хочу розмовляти з ним.
- Я слухаю, царю.
Кiнь звивається дибки, гарцює, i ось вiн бiля бочки
Дiогена.
- Дiоген! - весело гукає хлоп'я. - Александр хоче розмовляти з тобою.
Дiоген повертається i через силу спирається на лiктi. Iм'я, назване
хлопчиком, розхвилювало його. Як багато спогадiв заворушилося в пам'ятi
Дiогена: i пригоди десять рокiв тому, i походи, i безводдя в пустинi, i
свої нездiйсненнi надiї. Що треба йому? З чим вiн? Тим часом Александр
наблизився i, зiйшовши з коня, сiв бiля бочки на каменi.
- Я слухаю тебе, - тихо сказав Дiоген, вдивляючись у тiнь того, що було
колись полководцем i великим царем. Александр мовчав i не скоро сказав:
- Я думаю, Дiогене... Дiоген мовчав.
- Про моє царство. Дiоген мовчав.
- Що станеться з ним, коли я помру?
- Воно може не розпастися, - глухо вiдповiв Дiоген.
- Ти про... це думав? - Гнiв зазвучав в голосi Александра.
- Воно може не розпастися, - не звертаючи уваги на це, провадив далi
Дiоген, - але сила - недостатнiй засiб для цього. Ти правий ише
наполовину. Силою можна взяти, але, щоб вдержати, потрiбна ще мудрiсть.
- Я слухаю, - кусаючи губи, видушив iз себе Александр. Його розбирав
гнiв. Слова Дiогена про можливiсть розпаду iмперiї приголомшили його.
Значить, не вiн сам думав про це, але й цей... Яка могутня голова, якi
гулi на лобi, о Птоломей, Птоломей з плоским лобом!
- В чому ж мусить полягати ця мудрiсть? - нарештi спитав Александр.
- У звiльненнi країни вiд рабiв!
- Але їх багато i їх не можна знищити!
- Але навiщо нищити? - вигукнув Дiоген. - Хiба я сказав це?
Александр втупився очима в Дiогена. В них уже блиснув здогад. Вiн
зрозумiв напрям думок Дiогена, тих страшних думок якi терзали його самого.
Але цар царiв - як вiн мiг би стати царем рабiв?! Це божевiлля! I вiн
гукнув не Дiогеновi, а самому собi:
- Мовчи, божевiльний! Сонце не сходить на заходi, i рiчки не течуть вiд
моря. Я забороняю говорити тобi далi!
- Але слухай!.. - Дiоген раптом схопився, повний енергiї. Очi його
палали, в обрисах обличчя проглянула непоборна мiць. - Слухай сюди, -
закричав вiн, - з вiльними македонцями ти завоював половину свiту; звiльни
цю половину свiту вiд рабства, i ти пiдкориш увесь свiт! Уся Iндiя i
Китай, землi в Африцi, Скiфiя[20] i Кавказ, Сiракузи[21] i Ефiопiя з
трiумфом пiднiмуть тебе до небес!
Александр завагався. Щось молоде i чудове блиснуло йому в очах. Нiздрi
йому затрепетали.
- Тож не гай часу, Александре, ти стрясеш свiтом, i iм'я твоє, як
заграва, стоятиме над вiками!
Та погляд Александра вже збляк. Щоки його вкрила блiдiсть. Вiн тремтiв
i так сильно, що не мiг вдержати на колiнах лiктi.
- Що тобi? - спитав стурбовано Птоломей, пiдтримуючи царя, коли той
приступив до коня. - Знову ця пропасниця? Чи схвилював той мугир?
- Мугир? - Александр тоскне глянув на Птоломея. I вже не скоро сказав:
- Так, мугир, але коли б я не був Александром, я волiв би стати
Дiогеном. Але що до цього тобi?
[1] Дiоген iз Сiнопа (бл. 404 - 323 до н. е.) - давньогрецький фiлософ
школи кiнiкiв. Учень Антiсфера. Заперечуючи вчення Платона про об'єктивне
iснування iдей як загальних понять, визнавав лише реальнi конкретнi речi.
Проповiдував крайнiй аскетизм, називав себе громадянином свiту
("космополiтом"). За легендою, жив у бочцi (пiфосi).
[2] Александр Македонський (356 - 323 до н. е.) - цар Македонiї з 336
р. до н. е., один iз найвидатнiших полководцiв i державних дiячiв
стародавнього свiту. Син македонського царя Фiлiппа II. Пiдкоривши Грецiю,
з 334 р. до кiнця життя вiв завойовницькi вiйни на Сходi. Пiсля ряду
перемог створив найбiльшу свiтову монархiю стародавнього свiту iз столицею
у мiстi Вавiлонi. Держава Александра Македонського, позбавлена мiцного
внутрiшнього зв'язку, швидко розпалася пiсля його смертi.
[3] Арiстотель (384 - 322 до н. е.) - давньогрецький фiлософ i вчений.
Учень Платона. Залишаючись в основному на позицiях iдеалiзму, в рядi
питань, особливо в теорiї пiзнання, вiдстоював принципи матерiалiзму.
[4] ...вiн мав на увазi великий похiд Александра в Азiю... - Йдеться
про походи Александра Македонського в 334 - 331 рр. до н. е.
[5] Мiлет - стародавнє мiсто в Малiй Азiї. Торговельний, ремiсничий i
культурний центр античного свiту. Грав провiдну роль у грецькiй
колонiзацiї (заснував близько 80 колонiй).
[6] Галiкарнас - торговельний i культурний центр на пiвденному заходi
Малої Азiї (нинi мiсто Бодрум на територiї Туреччини). Заснований
грецькими колонiстами близько 1200 р. до н. е. - 334 р. до н. е.
Галiкарнас був завойований i зруйнований Александром Македонським.
[7] Карiя - область на пiвденному заходi Малої Азiї (територiя сучасної
Туреччини). З кiнця II тисячолiття до н. е. її населяли карiйцi, з кiнця
IV ст. до н. е. була завойована Александром Македонським, з III ст. до н.
е. - Селевкiдами.
[8] Лiкiя - давня країна на пiвднi Малої Азiї. З VI ст. до н. е.
завойована персами, згодом була пiд владою Александра Македонського, у
складi держави Птоломеїв, Риму.
[9] Фрiгiя - область у пiвнiчно-захiднiй частинi Малої Азiї. У 133 р.
до н. е. захiдна, у 25 р. до н. е. схiдна частина областi ввiйшла до
складу Стародавнього Риму
[10] Кiлiкiя - давня область у Малiй Азiї (на пiвднi сучасної
Центральної Туреччини). У 333 р. до н. е. завойована Александром
Македонським. У середнi вiки Кiлiкiя була об'єктом боротьби мiж Вiзантiєю,
арабами i сельджуками. В 1515 р. стала частиною Османської iмперiї.
[11] Фiнiкiя - давня країна на схiдному узбережжi Середземного моря
(нинi територiя Лiвану i Сiрiї). Перебувала пiд владою Стародавнього
Єгипту, пiзнiше завойована персами, в 332 р. до н. е. - Александром
Македонським.
[12] Вавiлонiя - давня рабовласницька держава на пiвднi Месопотамiї
(нинi - територiя сучасного Iраку). Завойована персами
[13] Iнд - одна з найбiльших рiк Пiвденної Азiї в межах Китаю, Iндiї i
Пакистану. Довжина 3180км. Бере початок у Тiбетському нагiр'ї, впадає в
Аравiйське море.
[14] Согдiан (Согдiана, Согд, Согуд) - давня область у басейнi рiчок
Зеравшану i Кашкадар'ї (нинi територiя Таджицької та Узбецької РСР). У IV
ст. до н. е. загарбана вiйськами Александра Македонського, пiзнiше тут
iснувало автономне Самаркандське князiвство.
[15] Дарiй. - Йдеться про Дарiя I (Дар'явауша), перського царя з
династiї Ахеменiдiв у 522 - 486 рр. до н. е. Близько 518 р. до н. е.
завоював пiвнiчно-захiдну частину Iндiї, в 514 - 513 рр. до н. е. вiдбувся
його похiд на скiфiв Пiвденного Причорномор'я. За Дарiя I почалися
греко-перськi вiйни.
[16] Ассiрiя - стародавня рабовласницька держава., що iснувала в
Пiвнiчнiй Месопотамiї.
[17] Персiя - назва Iрану до 1935 р.
[18] Афiни - рабовласницьке мiсто-держава (полiс), важливий
економiчний, полiтичний i культурний центр Стародавньої Грецiї.
[19] Фiлiпп. - Йдеться про царя Македонiї з 359 по 336 р. до н. е.,
батька Александра Македонського Фiлiппа II (бл. 382 - 336 до н. е.).
[20] Скiфiя - давня країна на територiї степової i лiсостепової частин
сучасної УРСР. Назва походить вiд племен скiфiв, якi панували тут у VII -
III ст. до н. е.
[21] Сiракузи - давньогрецьке мiсто-держава на пiвденному сходi
Сiцiлiї, центр морської торгiвлi Засноване близько 734 р. до н. е
=====================================================================
Григорiй Сковорода
БЛАГОДАРНЫЙ ЕРОДIЙ
Григорiй Варсава Сковорода
Любезному другу Семену Никифоровичу Дятлову
желает мира божiя.
Проживая дни жизни по оному Сираховскому тупику: "Блажен муж, иже в
премудрости умрет и иже в разумh своем поучается святынh, размышляяй пути
ея в сердцh своем, и в сокровенных ея уразумится", соплел я в сiє 1787-е
лhто маленькую плетеницу, или корзинку, нареченную "Благодарный_ Еродiй"._
Се тебh дар, друже! Прiйми его, Еродiа, по-еродiеву, прiйми парящаго и сам
сый парящiй. Прiйми сердцем Еродiево сердце, птица птицу. "Душа наша яко
птица". Да будет плетенка сiя зерцалом тебh сердца моего и памяткою нашея
дружбы в послhдняя лhта. Ты видь отец еси и сам птенцы твоя воспитуеши. Я
же есмh друг твой, принесшiй плетенку сiю. В ней для младаго ума твоих
птенцов обрящеши оп-риснок от оных хлебов: "Хлhб сердце человhку укрhпит".
Всhй в них зерно сiє сице: яко живет средh вас нhчтось дивное, чудное,
странное и преславное, имущее явитися во свое ему время. Вы же со
благоговhнiем ждите, яко рабы, чающiи господа своего... Ничто же бо естh
бог, то-чiю сердце вселенныя; наше же сердце нам же естh господh и дух.
Сiє домашнее они свое благо со временем узнав и плhнився прекрасною его
добротою, не станут безобразно и бhсновато гонитися за мырскими суетами и
во всhх злоудачах возмогут себе утhшити сею давидскою пhсенькою:
"Возвратися, душа моя, в покой твой и стези своя посредh себе упокоят со
Исаiею". Ничим же бо бездна сiя сердце наше удовляется, токмо само собою,
и тогда-то в нем сiяет вhчная радости весна. Таковое сердце вродив птенцам
твоим, будеши им сугубый, сирhчь истинный отец; чада же твоя будут
истинный, благодарный, благочестивый и самодоволhный еродiи. Протчее же
подобает нhчто сказатh о еродiйской природh. Они подобны журавлям, но
светлhйшее перiе и коралловый или светло-червленный нос. Непримиримый
враги змiям и буфонам, значит - ядовитым жабам. Имя сiє
есть еллинское, значит -
боголюбный, иначе зовется (пеларгос и ерогас), римски - киконiа, полски -
боцян, ма-лороссiйски - гайстер. Сiя птица освятилася в богословская
гаданiя своея благодарности, прозорливости и человhколюбiя. Поминает ее
Давид и Iеремiа. Они кормлят и носят родителей, паче же престарhлых.
Гнhздятся на домах, на кирках, на их шпицах и на турнях, сирiчh горницах,
пирамидах, теремах, вольно, вольно. В Гунгарiи видhл я на каминах. Гаданiе
- еллински - символон. Первый символ составляет она сей: сидит в гнhздh,
па храмh святом утвержденном. Под образом подпись такова: "Господь
утвержденiе мое". Второй символ: стоит един Еродiй. Подпись сiя: "Ничто же
сильнее благочестiя". Третий символ: Еродiй терзает змiя. Подпись: "Нe
возвращуся, дондеже скончаются". Сiй три символы да будут знаменiем,
гербом и печатiю книжицы сея. Она совершилася в первую квадру[1] первыя
луны осhнныя. Аминь!
"Тамо птицы возгнhздяться". "Еродiево жил[ище] предвод[ительствует]
ими" (Псалом). "Еродiй позна время свое" (Iеремiа).
Главизна и твердь книжицы. _
"Прiйдите, чада, послушайте мене, страху господню научу вас" (Давид).
"Аще сердце наше не осуждает нас, дерзновенiе имамы" (Iоанн).
"Сыне! храни сердце твое, люби душу твою" (Сирах), "Разумыв праведник,
себh друг будет" (Соломон).
"Человhк в чести сый не разумh..." (Давид). "Всяк дух, иже не
исповедует Iисуса Христа во плоти пришедша, от бога нhсть" (Iоанн).
"Еродiй позна время свое, Израиль же мене не позна" (Iеремiа).
"Неблагодарнаго упованiе, яко иней зимный, растает и излiется, яко вода
неключима" (Соломон).
ПРИТЧА, НАРЕЧЕННА ЕРОДIЙ. _
В ней разглагольствует обезяна
со гиенцем Еродiевым о воспитанiи.
Обезяна, по древней своей фамилiи именуемая Пишек._ Она во африканских
горах на рясном и превознесенном древh со двома чад своих седмицами
сидhла. В то же время пролhтал мимо младый Еродiй. Госпожа Пишек, _узрhв
его: - Еродiй, Еродiй! - воззвала к нему, - друг мой Еродiй, сын пелергов!
Радуйся! Мир тебh! Хатре! Салам али кюм!..[2]
Е р о д i й. А-а! Всемилостивая государыня! БонжурI[3] Кали имера! День
добрый! Gehorsamer Diener![4] Дай бог радоваться! Salve![5] Спасайся во
господh!..
П и ш е к. Ай, друг ты мой! Радуюся, яко начаша глаголати многими
языки. Видно, что ученый обучал тебе попугай. Куда бог несет?
Е р о д i й. Лечу за пищею для родителей.
П и ш е к. Вот бhда! Ты ли родителей, а не они тебе кормлят?
Е р о д i й. Сiє нhсть бhда, но веселiє и блаженство мое. Они кормили
мене в младости моей от младых ногтей моих, а мнh подобает кормитh их при
старости их. Сiє у нас нарицается аутiлєХарувїу, сирhчь возблагодавать,
или взаимно пеларгствовать, и еллины весь наших птиц род называют
пеларгос. Но мы их не точiю кормим, но и носим за немощь и старость их.
П и ш е к. Чудо преестественное!, Новость, рhдкость, раритет,
необыкновенность, каприз, странная и дикая дичь... Сколько вас у отца и
матери чад?
Е р о д i й. Я и мнhйшiй мене брат Ерогас, и сестра Киконiа.
П и ш е к. Гдh вы обучалися во отроческiи лhта?
Е р о д i й. Нигдh. Мене и брата научил отец, а мати сестру.
П и ш е к. О, мой боже! Вездh цветут славныи училища, в коих всеязычныи
обучают попугаи. Для чего он вас не отдавал? Он не убог. Как быть без
воспитанiя?
Е р о д i й. Для того же то самаго сами нас воспитали родители.
П и ш е к. Да его ли дhло учить и воспитывать? Развh мало у нас вездh
учителей?
Е р о д i й. Он сам великiй к сему охотник, а мати ему во всем
послhдует. Он славословит, яко двh суть главный родительскiя должности
сiй: "Благо родить и благо научить". Аще кто ни единый от сих двоих
заповhдей не соблюл, ни благо родил, ни благо научил, сей нhсть отец чаду,
но виновник вhчныя погибели. Аще же родил видно благо, но не научил,
таков, рече, естh полу-отец, яко же достойно есть полу-мати,
чревородившая, но не млекопитавшая, даровавшая пол мастерства своего
доилицh и погубившая половину чадолюбiя. Аще-де мhсто владычнее сидhнiем
рабским безчестится, како не безобразится отческая должность, исправляема
рабом или наемником? Буде же отец извиняется скудостiю времени, прощается
тогда, когда обрящет лучшее дhло. Но ничто же лучше естh благого
воспитанiя: ни чин, ни богатство, ни фамилiа, ни милость вельмож, развh
благое рожденiе. Оно едино есть лучше всего и сего, яко сhмя щастiю и
зерно воспитанiю.
П и ш е к. Благо родитh разумhеши ли что ли?
Е р о д i й. Не знаю. Знаю же, что он сiє поставляет известным для
единых избранных божiих. Иногда-де во убогом домикh, исполненном страха
божiя, друг роду человhческому благо родится челов_h_к,_ не всегда же и в
царских чертогах. Да уразумhем, яко не красота мыра сего, ни тварь
кая-либо, но едина благодать божiя благому рожденiю виновна бывает и яко
благородство не лhтами к нам прицепляется, но раждается зерно его с нами.
Знаю же и сiє, яко мой отец, разъярен от коего-либо негодяя, стрhляет на
его сими словами:
О quarta luna seminate!
О malo utero gestate!
О mala mens et ingenium!
Иными же словами язвить не обык никого.
П и ш е к. Протолкуй же мнh сiй уязвленiя.
Е р о д i й. Я силы их не знаю, а скажу один их звон:
О в четверту луну посhян!
О злh чревоношен матерью!
О злый уме и злая вродо!
П и ш е к. Конечно, отец твой знает римскiй и еллинскiй язык?
Е р о д i й. Столько знает, сколько попугай по-французски.
П и ш е к. Что се? Не ругаешься ли отцу твоему?
Е р о д i й. Сохрани мя, господи... Не так я рожден и воспитан. Я самую
истину благочестиво сказал.
П и ш е к. Как же он, не научен римски, говорит римски?
Е р о д i й. Есть у его друг, нехудо знающiй римски и маленьку часть
еллински. С ним он, часто бесhдуя, научился сказать нhсколько слов и
нhсколько сентенцiй.
П и ш е к. Ах, мой боже! Как же он могл вас воспитать, невhжда сый?
Е р о д i й. О премудрая госпоже моя! Носится славная притча сiя: "Не
ходи в чужiй монастыр с твоим уставом, а в чужую церковь с твоим типиком".
У нас не как у вас, но совсhм иный род воспитанiя в модh. У вас воспитанiе
зhло драгое. У нас же вельми дешевое. Мы воспитываемся даром. Вы же
великою цhною.
П и ш е к. Бездhлица! Сотню рубликов с хвостиком порять в год на
малчика, а чрез 5 лhт вдруг он тебh и умница.
Е р о д i й. Госпоже Деньга достает и за морем. Но гдh ее взять? А
воспитанiе и убогим нужно есть. И кошка блудлива не находит себh
пристанища. Избавляет же от блуда нас не деньга, но молитва туне.
П и ш е к. Я говорю не о подлом, но о благородном воспитанiи.
Е р о д i й. А я размышляю не о богатом, но о спасительном воспитанiи.
П и ш е к. Полно же! Ты, вижу, старинных и странных дум придержишься.
Однак, скажи, как он вас воспитал? Чему научил? Арифметикh ли и геометрiй?
Ученому ли коему или шляхетному языку?..
Е р о д i й. Да мнh и сiє невhдомо: кто есть ученый, а кто-то шляхетный
язык.
П и ш е к. Да ты же со мною привитался разными языками.
Е р о д i й. Да сколько же сказалося, столько и знаю, не больше.
П и ш е к. По крайней мhph танчить или играть на лютню...
Е р о д i й. А бог з вами! Я и на балалайку, не только на цымбалах не
умhю.
П и ш е к. Ха! Ха! Хе! Ему лютня и цымбали все одно. И сего-то не
знает. Но, друг мой! Музыка великое врачевство во скорбех, утhха же в
печали и забава в щастiи. Да чего же он тебе научил? Скажи, пожалуй!
Е р о д i й. Ничего.
П и ш е к. Умора, ей-ей! уморил ты мене смhхом... Так, так-то у вас
воспитывают?
Е р о д i й. Так!
П и ш е к. Может быть, достал тебh чинок?
Е р о д i й. Ни!
П и ш е к. Может быть, деньгу вам велику собрал или имhнiе?
Е р о д i й. Ни!
П и ш е к. Так что же? Роги золотыя вам на головh возрастил, что ли?
Е р о д i й. Родил и возрастил нам посребренныя крила, ноги, попирающие
главы змiев, нос, разстерзающiй оныя. Се наша и пища, и слава, и забава!
П и ш е к. Да у вас же крила черныя, по крайней мhph смуглыя.
Е р о д i й. Черныя видh, но лhтают путем посребренным.
П и ш е к. Чего же либо научил вас, однак: нелзя не так. Конечно, есть
что-то, на сердце вам напечатанное. Родители суть божiй, чада же суть
родительскiй список, изображенiе, копiа. Как от яблони соки во вhтвы своя,
так родительскiй дух и нрав преходит в чада, дондеже отлучатся и
нововкоренятся.
Еродiй. Рожденнаго на добро не трудно научить на добро, хоть научить,
хоть навычить, хоть извычить. Хоть ученый, хоть звычайный, хоть привычный
есть то же. От природы, яко матери, легесенько спhет наука собою. Сiя есть
всеродная и истинная учительница и единая. Сокола вскорh научишь лhтать,
но не черепаху. Орла во мгновенiе навычишь взирать на солнце и
забавляться, но не сову. Еленя легко исправишь на Кавказныя горы,
привлечешь пить без труда из чистhйших нагорных водотечей, но не велблюда
и не вепра. Аще всяческая строит премудрая и блаженная натура,_ тогда како
не едина она и исцhляет и научает? Всякое дhло спhет, аще она
путеводствует. Не мhзшай только ей, а если можешь, отвращай препятсiвiя и
будьте дорогу ей очищай; воистину сама она чисто и удачно совершит!.
Клубок сам собою поточится из горы: отними только ему препятствующiй
претыканiя камень. Не учи его котиться, а только помагай. Яблони не учи
родить яблока: уже сама натура ее научила. Огради только ее от свиней,
отрhжь волчцы, очисти гусенh, отврати устремляющуюся на корень ея урыну[6]
и протчая. Учитель и врач - нhсть врач и учитель, а только служитель
природы, единственныя и истинныя и врачебницы, и учшельницы. Буде кто чего
хощет научитися, к сему подобает ему родитися. Ничто же от человhк, от
бога же вся возможна суть. Аще же кто дерзает без бога научить или
научиться, да памятует пословицу: "Волка в плуг, а он в луг". Доколh колцо
висит из ноздрей свинiи, дотолh не роет. Выйми же, паки безобразит землю.
Сiє нhсть воспитанiе и нhсть ученiе, но обузданiе, от человhческiя
помощи происходящее, вchx беззаконников управляющее. Воспитанiе же
истекает от природы, вливающiя в сердце сhмя благiя воли, да помалу-малу,
без препятствiй возрасши, самовольно и доброхотно дhлаем все тое, еже
свято и угодно есть пред богом и человhки. Коликое идолопоклонство
восписывать человhческим наукам и человhческим языкам восприносить и
воспрпчитать воспитанiе? Кая полза ангелскiй язык без добрыя мысли? Кiй
плод тонкая наука без сердца благого? Развh, еже орудiе злобы, бhшенству
меч и притчею сказать "крила и роги свинiи". Воззрим, госпоже моя, на весь
род человhческiй! У них науки, яко же на торжищах купля, киплят и мятутся.
Обаче, они хищнhе суть птиц, невоздержнhе скотов, злобнhе звhрей, лукавhе
гадов, безпокойнhе рыб, невhрнhе моря, опаснhе африканских пhсков... Чего
ради? Того ради, яко злh родятся. Природа благая естh всему начало и без
нея ничто же бысть, еже бысть благо. Благодарю убо неизреченным образом
богу во образh его святом, во отцh моем, яко благо от его родитися
сподобил мя есть. Вторая же икона божiя нам есть мати наша. Сего ради
главным божiим дарованiем одарен чрез родителей моих; все протчее
человhческое:чин, богатство, науки и всh вhтроносныи их блонды и пукли с
кудрями вмhняю во хвост, без коего голова и живет, и чтится, и веселится,
но не хвост без головы.
П и ш е к. Убо что ли есть благо родитися и благая природа есть что ли?
Е р о д i й. Благая природа и врода есть благое сердце.
П и ш е к. Что ли есть сердце благое?
Е р о д i й. Сердце благое есть то же, что приснотекущiй источник,
точащiй чистыя вhчно струи, знай, мысли.
П и ш е к. Что ли суть мысли?
Е р о д i й. Сhмя благих дhл.
П и ш е к. Дhла же благая суть что ли?
Е р о д i й. Добрыи плоды, приносимiи богу, родителям, благодhтелям в
честь, славу и жертву.
П и ш е к. Зачем же мнh сердце твое не видно?
Е р о д i й. Thм, что древеснаго корня не видишь.
П и ш е к. А ведь вся влага от кореня?
Е р о д i й. От сердца же всh совhты.
П и ш е к. Как же твоя природа или врода? К чему ты рожден или
врожденное тебh, что ли? Скажи, молю!
Е р о д i й. Благодарность - вот вам начало и конец моего рожденiя!
П и ш е к. Ах, мой боже! И ты на сем одном храмину щастiя основал? Тако
ли?
Е родi й. Ей-ей! Тритысящолhтная пещь неопално соблюла притчу сiю;
"Много хитростей знает лис, а еж одно великое".
П и ш е к. Но может ли от дождевных безгодiй спасти сiя, так сказать,
куртая и куцая куртинка?
Е р о д i й. Довлhет, как ковчег.
П и ш е к. Мнh кажется, сiя надежда есть паучинная одежда.
Е р о д i й. И мнh видится малым червончик, но тайно там много сидит
гривень.
П и ш е к. Сего же то ли единаго учит тебе твой отец?
Е р о д i й. Единаго точiю сего. Он родил мнh крила, а я сам научился
лhтать. Он вродил мнh благое сердце, я же самовольно навыкаю и глумлюся,
сирhчь забавляюся благодарностiю. Он только часто отсекает мнh волчцы,
разумhй, поступки мои, не сличныи благодаренiю, орошает бесhдою,
оживляющею ко благодарности. Всh же бесhды его, как магнитная стрhла в
сhверную точку, праволучно поражают в сей кон: неблагодарная воля - ключ
адских мученiй, благодарная же воля есть всhх сладостей рай. Сыне (часто
вопiет на мене), сыне мой! Ей, учися единыя благодарности. Учися, сидяй в
дому, летяй путем, и засыпая, и просыпаясь. Ты рожден еси благо, и сiя
наука есть дщерь природы твоея. Да будет она тебh сладчайшим и вечерним, и
ранним, и обhдним куском! Знай, что всh протчiя науки суть рабыни сея
царицы. Не буди буiй! Не хватайся за хвост, минув голову. Прiемли и
обращай все во благо. Да будет душа твоя желудком птиц, кои пhсок,
черепашины и камушки обращают себh варенiем крhпкаго своего внутренняго
жара в питательный свои соки. Неблагодарная и ропотливая душа есть то же,
что больный желудок, гнушающiйся всякiя пищи. Благодарность же есть твердь
и здравiе сердца, прiемлющаго все во благо и укрhпляющагося. Плоды
блаженныя жизни суть радость, веселiє и удовольствiе; корень же их и древо
благолиственное есть тишина сердечная, а кореню зерном есть благодарность.
Она ест дух чистый, тихий, благодушный, благовонный, весна и ведро
свhтлаго смысла. Не трещит там молнiя и гром. Вопреки же, все тернiе и
волчцы раждаются от несытыя пiявицы зависти, завить же от ропота, ропот же
от неблагодарныя воли, наполнившiя сердечное нhдро неусыпаемым червiем,
безпереривно денно и нощно душу гризущим. Ах! Дhти мои, дhти! Вот вам
надежда и гавань! Еухаристiа.
П и ш е к. А что ли сiє слово значит (еухаристiа)?
Е р о д i й. Еллины сим словом называют благодаренiе.
П и ш е к. И так сим-то образом вас учит ваш отец? Кому же вы сiє
благодаренiе ваше воздавать будете?
Е р о д i й. Богу, родителям и благодhтелям. Оно богу жертва, родителям
честь, а благодhтелям воздаянiе. Обладатели суть первый благодhтели.
П и ш е к. Чудная форма воспитанiя. У нас бы осмhяли из ног до головы
вас. Гдh сiя мода? Развh в Лунh или в дикой Америкh?
Е р о д i й. Отец наш вельми страннаго сердца. Из тысящи сердец едва
одно найти, согласное ему.
П и ш е к. Так что же протчее?
Е р о д i й. Так не дивитеся чудной формh.
П и ш е к. Как же так? Видь не должно отставать от людей, а люде и мода
одна то.
Е р о д i й. О! о! Он то сея думы далечае, нежели китайская столица от
португалскiя. Он нам часто-пречасто сiю притчу спhвает:
По мосту, мосточку с народом ходи,
По разуму ж его себе не веди.
За жуком ползая, влhзешь и сам в глинку.
Он всегда благовhстит нам, что мода тожде есть, что мыр, мыр же есть
море потопляющихся, страна морового язвою прокаженных, ограда лютых львов,
острог плhненных, торжище блудников, удица сластолюбная, пещь, распаляющая
похоти, пир бhснующихся, лик и коровод пяно-сумозбродных и не
истрезвлятся, дондеже изнурятся, кратко сказать, слhпцы за слhпцем в
бездну грядуще. Блажен муж, иже не идет на путь его. В началh видь врата
его красны и путь пространный, конец же его - непроходимая пропасть,
нетренная дебря, бездна глубока. Ах, каковых он прiемлет к себh? Каковыми
же паки отпущает от себе юнош? Если бы ваше, дhти мои, око прозирало так,
как мое, показалися бы и в ваших очах слезы. Но око ваше есть слhпо, и
злодhй ваш хитр, сiє источает мнh слезы. О юноши! Когда помышляю о вас, в
мыр устремляющихся, нелзя, чтоб не пала мнh во ум притча о волкh, кой,
пожерши матерь незлобных агнцов и надhв кожу ея на себе, приближился к
стаду. Сын же, увидhв мнимую матерь свою, со всhх сил устремился к ней, а
за ним безчисленныи. Також-де мнh приходят на память наша братiя - птицы
тетерваки, ганяющiися за изобилiем пищи и уловляемый. Но чайки, сосhдки и
дятлы бережливhе их столько, сколько елени и сайгаки овец и волов.
Послушайте, дhти, отца вашего пhсеньки сея:
Будь доволен малым. За многим не гонися.
Сhти, простерты на лов,вельми бережися.
Я вам предсказываю - роскошно не жити!
На таковых-то всегда запинают сhти.
Триста пали в неволю по гарячей страсти,
Шестьсот плачут в болhзнях за временны сласти.
Кто благодарен богу, тот малым доволен,
А ропотник всhм мыром не сыт и не полен.
Благодарная душа избежит от сhти;
Вмhсто же ея в сhти попадет несытый.
Не правду ли я сказал, госпоже моя, что отец наш нравоученiе всегда
печатлhет благодарностiю? Во благодарности (рече) так сокрылося всякое
благо, как огнь и свhт утаился во кремешкh. Вhрую и исповhдую. Кто бо
может возложить руки на чуждое, аще не прежде погубит благодарность,
довольствующуюся собственным своим посылаемым ей от бога? Из
неблагодарности унынiе, тоска и жажда, из жажды - зависть, из зависти -
лесть, хищенiе, татьба, кровопролитiе и вся беззаконiй бездна. В безднh же
сей царствует вhчная печаль, смущенiе, отчаянiе и с неусыпным червiем
удка, увязшая в сердце. Сим образом живет весь мыр.
П и ш е к. Но, друг мой, поколь мыр впадет в ров отчаянiя, вы с вашею
богинею, благодарностiю, прежде погибнете от глада, не научившися сыскать
мhсто для пропитанiя.
Е р о д i й. Так ли? В сем-то ли блаженство живет? Ймhть пропитанiе?
Вижу убо нынh, что по вашей желудковой и череватой философiи блаженнhйшая
есть засаженная в тюрму, нежели вольная свинья.
П и ш е к. Вот он! Чорт знает что поет! Развh же голод то не мука?
Е р о д i й. Сiю муку исцhлит мука.
П и ш е к. Да гдh же ее взять?
Е р о д i й. Когда свинiя имhет, как ли нам не достать пищи? Да и гдh
вы видите, что свинiя или наш брат, тетервак, от глада умирает? Но от
прожорства или умирает, или страдает. Может ли быть безумiє безумнhйшее и
мерзостнhйшая неблагодарность богу, промышляющему о нас, как бояться
глада? Нужнаго видь никто не лишается. Почто клевещете на владыку
вселенныя, аки бы он гладом погублял своих домочадцов? Пища насущна от
небеснаго отца всhм подается тварям. Будь только малым доволен. Не жажди
ненужнаго и лишняго. Не за нужным, но за лишним за море пловут. От
ненужнаго и лишняго - всякая трудность, всяка погибель. Всякая нужность
видь есть дешева и всякая лишность есть дорога. Для чего дорога и трудна?
Для того, что не нужна и напротив того. Мы гайстры есмы. Ямы зелiе,
вкушаем зерно, поядаем змiй, рhдко снhдаєм буфоны и пищи никогда не
лишаемся; только боимся прожорливости. О боже! Кая чародhйка ослhпила очи
наши не видhти, что природная нужда малою малостiю и малским малым
удовляется и что необузданная похоть есть тожде, что питливая пiявица,
раждающая во един ден тысящу дщерей, никогда же рекших: "Довл_ет_!__
П и ш е к. Отрыгну слово еллинское mala eu (мала эй) или турское пек
эй."Вельми добрh". "Благо же!" Но питливая пiявица разнообразно из
околичностей может видь помалу-малу насосать себh многаго добреца, но уже
сухая ваша, немазаная, по пословицh, и нhмая благодарность, скажи, молю,
кiя вам принесет плоды? Чинок ли, или грунтик, или имперiалик, что ли?
Скажи, умилосердись!
Е р о д i й. Она нам не приносит многих плодов, но един_ великiй._
П и ш е к. В одном не много видь добраго найдешь.
Е р о д i й. Отец наш словословит, что все всяческое, всякая всячина и
всякая сплетка, соплетающая множество, нhсть блаженая; токмо блаженное
есть едино тое, _что единое_ точiю есть. Но сем едином,_ сего же ради и
святом,_ птица обрhте себh храмину и горлица гнhздо себh; еродiево же
жилище предводителствует ими. "Окаянен (рече) всяк человhк есть и всуе
мятется, не обрhтшiй единое"._
П и ш е к. Да подай же мнh в руки оное твое единое!
Е р о д i й. Премудрая и цhломудрая госпоже! Наше добро во огнh не
горит, в водh не тонет, тля не тлит, тать не крадет. Как же вам показать?
Я единосердечен отцу есмь и в том, что щастiя и нещастiя нелзя видетh.
Обоє сiє дух есть, простhе сказать - мысль. Мысли в сердцh, а сердце с
нами, будьте со своими крылами. Но сердце нивидное. Ведро ли в нем и
весна, и брак или война, молнiя и гром,- не видно. Отсюду-то и прелщенiе,
когда нещасных щасливыми, вопреки же, блаженных творим бhдными.
П и ш е к. Однак я ничему не вhрю, поколь не ощупаю и не увижу. Таковая
у мене из младых лhт мода.
Е р о д i й. Сiя мода есть слhпецкая. Он ничему не вhрит, поколь не
ощупает лбом стhны и не падет в ров.
П и ш е к. По крайней мhрh назови именем духовное твое оное едино. Что
ли оно?
Е р о д i й. Не хочется говорить. Певно, оно вам постылою покажется
пустошью.
П и ш е к. Здhлай милость, открой! Не мучи.
Е р о д i й. Оно еллински именуется - cara или eujrosunh [7]
(эвфросина).
П и ш е к. Но протолкуй же, Христа ради, что значит сiя твоя харя?
Е р о д i й. Будете видь смhяться.
П и ш е к. Что ж тебh нужды? Смhх сей есть прiятельскiй.
Е р о д i й. Оно есть веселiє и радость.
П и ш е к. Ха! ха! ха! ха!.. Христа ради, дай мнh отдохнуть... Уморишь
смехом... Здравствуй же и радуйся, гол да весiол! Ты мнh сим смhхом на три
дня здравiя призапасил.
Е р о д i й. Для мне видь лучше веселiє без богатства, нежели богатство
без веселiя.
П и ш е к. О мати божая, помилуй нас!.. Да откуду же тебh радость сiя и
веселiє? Оттуду, что ты гол? Вот! в какую пустошь ваша вас приводит
благодарность. Хорошо веселиться тогда, когда есть чем. Веселiє так, как
благовонное яблочко. Оно не бывает без яблони. Надежда есть сего яблока
яблонь. Но не тверда радостh, вhтренно веселiє есть что ли? Пустая мечта -
мечетна пустыня, сонiе востающаго.
Е р о д i й. Воистину тако есть. Всяк тhм веселится, что обожает,
обожает же тое, на что надhется. Павлин надhется на красоту, сокол на
быстроту, орел на величество, еродiй же веселится тhм, что гнhздо его
твердо на единh. Порицаете во мнh тое, что я гол да весiол. Но сiє же то
самое веселит мене, что моя надежна надhжа не на богатствh. Надhющiйся на
богатство в кипящих морских волнах ищет гавани. Радуюся и веселюся, яко
гнhздо наше не на сахарном лiодке, не на золотом пhскh, не на буяном
возкh, но на облачном столпh возлюбленнаго храма, красящаго всю кифу, кифу
адамантову,_ святаго Петра кифу,_ ей же врата адова вовhк не одолhют.
Впротчем, в кую суету наша нас вводит благодарность? Не клевещите ее. Она
никогда не низводит во врата адова. Она избавляет от врат смертных.
Благодарность входит во врата господня, неблагодарность во адская,
возлюбив суету мыра сего паче бысерей, иже суть заповhди господни, и путь
нечестивых, аки свинiя блато, предизбравшая паче пути, им же ходят
блаженны непорочный. Что бо ест оный бог: "В них же бог мыра сего ослhпил
разумы"? Бог сей есть неблагодарность. Всh духом ея водимый, аки стадо
гергесенское, потопляются во езерh сует и увязают во блатh своих
тлhнностей, ядуще вся дни живота своего и не насыщающеся, жаждущiи,
ропотливы и день от дня неблагодарны; понеже бо не искусиша божiя заповhди
имhти в разумh и презрhли вкусити ангелскаго сего хлhба, услаждающаго и
насыщающаго сердце; сего ради предаде их вышнiй во свинныи мудрованiя
искати сытости и сладости там, гдh ея не бывало, и боятися страха, идh же
не бh страх, дабы из единыя несытости 300 и из единыя неблагодарности 600
родилося дщерей во истомленiе и мученiе сердцам и тhлесам их и во
исполненiе Исаиных слов: "Сами себh ражжегосте огнь вожделhнiй ваших,
ходите убо во пламенh огня вашего и опаляйтеся". Не гордость ли
низвергнула сатану в преисподнюю бездну? Она изгнала из рая Адама. Что убо
есть рай? Что ли есть благовидная свhтлость высоты небесныя, аще не
заповhди господни, просвhщающiя очи? Что же паки есть гордость, аще не
бhсовская мудрость, предпочитающая драгоцhнныя одежды, сластныя трапезы,
свhтлыя чертоги, позлащенныя колесницы и аки бы престол свой поставляющая
вышше скиптра и царствiя божiя, вышше воли и заповhдей его? Не только же,
но и всh служебный духи (разумhй, науки мырскiя) возносятся и возсhдают
вышше царицы своея, вышше божiя премудрости. Кто есть мати сих блядивых и
презорливых бhсиков? - гордость. Гордости же кто мати? - зависть. Зависти
же кто? - похоть. Похоти же кто? - неблагодарность. Неблагодарности же
кто? - никто! Тут корень и адское тут дно. Сiя адская душка, жаждна
утроба, алчная бездна, рай заповhдей господних презрhвшая, никогда же
ничим же удовляется, дондеже живет, пламенем и хврастiем похотей
опаляется, по смерти же горhе жжется углiем и жупелем своих вожделhнiй.
Что бо есть сердце, аще не пещь, горящая и дымящая вhчно? Что же паки есть
смерть, аще не от снов главный сон? Беззаконную бо душу, не спящую видь во
внутреннем судилищh, зерцалом, тайно образующим живо беззаконiя, тайно
уязвляет свhжая память, во снh же горhе ужасными мечтами, страшными
привидhнiй театрами и дикообразными страшилищами смущает и мучит таяжде
вhчности памятная книга, грозящи достойною местю. Из неблагодарнаго
сердца, аки из горнила вавилонскаго, похотный огнь пламенными крилами
развhваяся, насилiем сердце восхищает, да, яже наневидит, таяжде и творит
и тhмижде мучится. Ничто же бо есть вhчная мука, токмо от самаго себе
осуждатися, быти достойным мести. Грhх же достоинством, аки жалом,
уязвляет душу, покрывающей тмh и находящу страху. Надлhтает же страх
оттуду, яко помыслы, не обрhтая помощи, аки гавани, и не видя ни малаго
свhта надежды; помышляя, ужасаются, разсуждая, недоумhвают, како бы
улучити исход злоключенiю... Отсюду раскаеваются без ползы, болят без
отрады, желают без надежды. Вот сей есть исход сердцу неблагодарну!
П и ш е к. Уа! Как балалайку, наладил тебе твой отец. Бряцаешь не вовся
глупо. Для мене мило, что сердце есть то же, что пещь.
Е р о д i й. Всякое сердце есть жертвенник, огнище или каминок...
П и ш е к. Что же ты замолк?
Е р о д i й. Желанiе есть то неугасаемый огнь, день и нощь горящiй.
Дрова суть то вся, желаемая нами. Сiє горнило и сiя бездна - углiе
огненное, куренiе дыма восходящiя до небес и нисходящiя до бездн пламенныя
волны вhчно изблевает, сама сущи морских бездн и ширина небес всhх. Тут-то
слично подобает сказать святаго Iсидора слово. "О человhче! Почто дивишься
высотам звhздным и морским глубинам? Внiйди в бездну сердца твоего! Тут-то
дивися, аще имаши очи". О, глубокое сердце человhку, и кто познает его? О,
сердце и воля, безпредhльный и безконечный аде!
П и ш е к. Видь же и твое сердце горит, и курит, и дымится, кипит,
клокощет, пhнится. Так ли?
Е р о д i й. Содома видь горит, курит и протчая, сирhчь неблагодарное
сердце. О всhх бо неблагодарных пишется: "Горе им, яко в путь Каинов
поидоша..." Но не всh же суть сердца Каиновы. Суть и Авелевы жертвенники
благовонныи, яко кадило дым, возвhвающiи во обонянiе господа вседержителя.
Не вhсте ли, госпоже моя, яко пеларгiянскiй род есмы, раждаемый ко
благодарности? Сего ради и от человhк благочестивый нашим именем
знаменаются (еродiос), божiе бо благоуханiе есмы. Не воздаєм безумiя богу,
тщанiем не лhнивы, духом горяще, господеви работающе, упованiем радующеся,
скорби терпяще, в молитвах пребывающе, о всем благодаряще, всегда
радующеся.
П и ш е к. Развh же у вас благочестiе и благодарность есть тожде?
Е р о д i й. Развh же то не тожде есть: благое чествовать и благiй дар
за благо почитать? Благочестiе чествует тогда, когда благодарность почтет
за благое. Благочестность есть дщерь благодарности. Благодарность есть
дщерь духа вhры. Тут верх... Вот вам Араратска гора!
П и ш е к. Признаюся, друже, что сердце мое нудится дивитися сердцу,
неописанной (по глаголу твоему) безднh. Оно мнh час от часу удивителнhе.
Слово твое дhйствует во мнh, будьто жало, впущенное в сердце пчелою.
Е р о д i й. Сего ради ублажаю вас.
П и ш е к. О чем?
Е р од i й. О том, что ваше желанiе, или аппетит, начал остритися ко
единой сладчайшей и спасителнhйшей со всhх пищей пищh. Как денница солнце,
так и сiє знаменiе ведет за собою здравiе. Недужной утробh мерзка есть ядь
самая лучшая и яд для нея. Здравое же и обновленное, яко орляя юность,
господем сердце преображает и яд в сладкополезну ядь. Кая спасителнhе
пища, как бесhда о богh? И всh гнушаются. Что горестнhе есть, как
пароксизмами мырских сует волноватися? И всh услаждаются. Откуду сiя
превратностh? Оттуду, яко глава у них болит. Больны, послhды же мертвы, и
нhсть Елиссея сих умонедужных и сердобольных отроков воскресити. Что бо
есть в человhкh глава, аще не сердце? Корень древу, солнце мыру, царь
народу, сердце же человhку есть корень, солнце, царь и глава. Мати же что
ли есть болящаго сего отрока, аще не перломатерь, плоть тhла нашего,
соблюдающая во утробh своей бысер оный: "Сыне, храни сердце твое!" "Сыне,
даждь мнh сердце твое!" "Сердце чисто созижди во мнh, боже!" О блажен,
сохранившiй цhло цhну сего маргарита! О благодарносте, дщерь господа
Саваофа, здравiе жизнь и воскресенiе сердцу!
П и ш е к. Пожалуй, еще что-либо поговори о сердцh. Вельми люблю.
Е р о д i й. О любезная госпоже моя! Повhрьте, что совершенно будете
спокойны тогда, когда и думать и бесhдовать о сердцh не будет вам ни
омерзhния, ни сытости. Сей есть самый благородный глум. Любители же его
нареченны - "царское священiе".
П и ш е к. Для чего?
Е р о д i й. Для того, что вся протчая дhла суть хвост, сiє же ест
глава и царь.
П и ш е к. Ба! А что значит глум? Я вовся не розумhю. Мню, яко
иностранное слово, сiє.
Е р о д i й. Никако. Оно есть ветхославенское, значит то же, что
забава, еллински (diatribh - дiатрiба), сирhчь провожденiе времени. Сей
глум толико велик, яко нарочито бог возбуждает к нему: "Упразднитеся и
уразумhйте", толико же славен, яко Давид им, яко же царским, хвалится:
"Поглумлюся в заповhдех твоих". Древле един точiю Израиль сею забавою
утhшался и наречен языком святым, протчiи же языцы, гонящiи и хранящiи
суетная и ложная,- псами и свинiями. Сей царскiй театр и дивный позор
всегда был присный и неразлучный всhм любомудрым, благочестивым и
блаженным людем. Всякое позорище ведет за собою скуку и омерзhнiе, кромh
сего; паче же сказать: чем болhе зрится, тhм живhе рвется ревность и
желанiе. Елико внутреннhе отверзается, толико множайшая и сладчайшая
чудеса открываются. Не сей ли есть сладчайшiй и несытый сот вhчности? Мыр
несытый есть, яко не удовляет. В_h_чность_ несыта, яко не огорчает. Сего
ради глаголет: "Сыне, храни сердце твое". Разжевав, скажите так: "Сыне,
отврати очи твои от сует мырских, перестань примhчать враки его, обрати
сердечное око твое во твое же сердце. Тут дhлай наблюденiя, тут стань на
стражh со Аввакумом, тут тебh обсерваторiум, тут-то узриш, чего никогда не
видал, тут-то надивишься, насладишься и успокоишься".
П и ш е к. Но для чего, скажи мнh, всh сердце презирают?
Е р о д i й. Для того, что всh его цhны не презирают. Сердце подобно
царю, во убогой хижинкh и в разh живущему. Всяк его презирает. А кому
явилося величествiе его, тот, пад ниц, раболhпно ему покланяется и сколь
можно, все презрhв, наслаждается его и лица и бесhды. Слово сiє: "Сыне,
храни сердце твое" - сей толк и сок утаевает. Сыне! не взирай на то, что
твое тhлишко есть убогая хижинка и что плоть твоя есть плетка и тканка
простонародная, портище подлое, слабое и нечистое. Не суди по лицу ничего,
никого ни себе. В хижинкh той и под убогою тою одеждою найдешь там царя
твоего, отца твоего, дом твой, ковчег его, кифу, гавань, петру и спасете
твое. Быстро только храни, блюди и примhчай. А когда паки Давид говорит:
"Поглумлюся в зап[овhдех] твоих" - не то же ли есть, что сказать так:
"Наслаждуся твоего лица, словес твоих, совhтов и повелhнiй"? Самое видь
величествiе его неизреченно удивляет прозорливца. Не пустый видь вопль
сей: "Исповhмся тебh, яко страшно удивил мя еси". В древняя лhта между
любомудрыми востал вопрос сей: "Что ли есть наибольшее?.." О сем всh
размышляли чрез долгое время, лhтом и зимою, нощiю и днем. Породилися о
сем книги. Отдавалося от ученых гор по всей вселеннhй многое многих
отвhтов и разногласное эхо. Тогда-то размhсишася и слiяшася языцы. Востал
язык на язык, голова на голову, разум на разум, сердце на сердце... В сем
столпотворенiи обрhтеся муж нhкiй, не ученый, но себе прозрhвшiй. Сей,
паче надежды, обезглавил Голiафа. Смутилася и воскипhла вся мусикiя,
поющая пhсни бездушному истукану, тлhнному сему мыру, со златою его главою
- солнцем. Злоба правдh приразилась, но о кифу_ вся разбилась. Востали
борющiя волны, но побhду достала славна сiя слава: "Посредh (рече) вас
живет то, что превышше всего есть". О боже, коль не слична мусикiя без
святаго духа твоего! И коль смhхотворна есть премудрость, не познавшая
себе! Сего ради молю вас, любезная госпоже моя, не смhйтеся и не хулите
отца моего за то, что ничего нас не научил, кромh благодарности. Я стану
плакать, утеку и полечу от вас.
П и ш е к. Постой, постой, любезный мой Еродiй. Нынh не только не хулю
отца твоего, но и благословлю и хвалю его. Нынh начало мнh, аки утро
зарыть, тако открыватися, коль великое дело есть благодарность!_ Сотвори
милость, еще хотя мало побесhдуй.
Е р о д i й. О добродhйко моя! Пора мнh за моим дhлом лhтhть.
П и ш е к. Друже мой сердечный! Я знаю, что отец твой есть милосердая и
благочестивая душа, не разгнhвается за сiє.
Е р о д i й. Чего ж вы желаете?
П и ш е к. Еще о сем же хоть мало побесhдуем.
Е р о д i й. Станем же и мы ловить птицу тысячу лhт.
П и ш е к. Что се ты сказал?
Е р о д i й. Вот что! Нhкiй монах 1000 лhт ловил прекраснhйшую из всhх
птиц птицу.
П и ш е к. Знал ли он, что уловит?
Еродiй. Он знал, что ее вовhки не уловит.
П и ш е к. Для чего ж себе пусто трудил?
Е р о д i й. Как пусто, когда забавлялся? Люде забаву купуют. Забава
есть врачевство и оживотворенiе сердцу.
П и ш е к. Вот развh чудный твой глум и дивная дiатриба!
Е р о д i й. Воистину чудна, дивна и прекраснhйша птица есть вhчность.
П и ш е к. О! Когда вhчность ловил, тогда не всуе трудился. Вhрую, что
она слаже меда. Посему великое дhло есть сердце, яко оно естh вhчность.
Е р о д i й. О любезная мати! Истину рекла еси. Сего толикаго дара и
единаго блага слhпая неблагодарность, не чувствуя за 1000 бездhлиц, всякiй
день ропщет на промысл вhчнаго и сим опаляется. Обратися, окаянное сердце,
и взглянь на себе самое - и вдруг оживотворишься. Почто ты забыло себе?
Кто отверзет око твое? Кто воскресит память твою, блаженная бездно? Како
воля твоя низвергнула тебе во мрачную сiю бездну, преобразив свhт твой...
