Джон Голсуорси. Патриций
страница №2
...Он запомнил ее имя - Одри Ли Ноуэл, и прекрасное лицо под беличьей
шапочкой все стояло у него перед глазами. Через несколько дней, проходя
деревенским выгоном, он увидел, как она открывает калитку сада.
Воспользовавшись случаем, он спросил, не нужно ли перекрыть крышу ее домика;
последовал осмотр крыши и завязался разговор, который он не спешил окончить.
Для Милтоуна, привыкшего лишь к женщинам своего круга, где даже лучших, при
всем их такте и непринужденности, лишенной всякого жеманства, великосветская
жизнь приучила к чрезмерной самоуверенности, в кроткой темноглазой миссис
Ноуэл, живущей, видимо, вдали от света, в ее робкой прелести таилось
невыразимое очарование. Так из зернышка случайной встречи быстро расцвела та
редкая между замкнутыми людьми дружба, которая почти сразу заполняет их
жизнь.
Однажды она спросила:
- Вероятно, вы обо мне знаете?
Милтоун кивнул. В самом деле, ему рассказывал о ней приходский
священник:
- Да, я слышал, невеселая у нее судьба... развод.
- Вы хотите сказать, муж потребовал развода? Или...
Священник как будто замялся, но лишь на мгновение.
- Нет, нет! Я убежден, что виновна не она. Мне кажется, она прекрасная
женщина; хотя, к сожалению, не часто посещает церковь.
Милтоуну, в котором уже пробудился рыцарский дух, этого было
достаточно. И когда она спросила, известна ли ему ее судьба, мог ли он
бередить ее рану? Что бы ни было там, в прошлом, уж, конечно, она ни в чем
не виновата... В душе он уже творил ее облик, преображая живую женщину в
воплощение своей мечты...
На третий вечер после столкновения с Куртье Милтоун снова сидел в
маленьком белом домике, притаившемся за высокой садовой оградой. Крытый
побуревшей соломой, нависшей над старинными, проложенными свинцом рамами,
он, казалось, прятался от всего мира в кустах роз. Позади застыли, словно на
страже, две сосны, распластав темные ветви над пристройками, и, едва
поднимался юго-западный ветер, принимались угрюмо жаловаться друг другу на
непогоду. Сад окаймляли высокие кусты сирени, а на соседнем поле вздыхала и
шелестела листвой старая липа; в безветренные дни там слышалось дремотное
жужжание несчетного множества золотистых пчел, облюбовавших эту зеленую
гостиницу.
Он застал Одри за переделкой платья; она склонилась над шитьем на свой
особый, милый лад, словно чувствуя, что все вокруг - платье, цветы, книги,
ноты - равно ждет ее внимания.
Милтоун пришел усталый после долгого дня предвыборных хлопот,
расстроенный неудачей: на двух собраниях ему даже не дали договорить. Один
вид Одри, ее мягкий, полный сочувствия голос удивительно успокаивали его;
потом она села за фортепьяно, а он расположился в удобном кресле и слушал.
Над холмом, в небе цвета серых ирисов, медленно всходила полная луна,
подобная печальному лицу Пьеро. И Милтоун, точно околдованный, не мог
отвести глаз от этого погасшего светила, плывущего по серебрящемуся
небосводу.
Над вересковой пустошью колыхался легкий туман; деревья, будто стадо на
водопое, ушли по колено в его белую пелену; а над ними разливалось смутное
сияние, словно в это море тумана дождем низвергалась лунная пыль. Потом луна
скользнула за липу и в иссине-черном узоре ее ветвей повисла на небе
огромным китайским фонарем.
И вдруг в окно, смяв мелодию, ворвались улюлюканье и крики. Они
нарастали, потом затихли было и вновь усилились.
Милтоун поднялся.
- Чары разрушены, - промолвил он. - Я хотел бы кое-что сказать вам,
миссис Ноуэл.
Она не шевелилась, руки ее спокойно лежали на клавишах, и он не
договорил, охваченный восхищением.
- Сударыня! Милорд! - послышался в дверях испуганный голос. - Там, на
выгоне, насмехаются над джентльменом!
ГЛАВА VI
Когда бессмертный Дон Кихот пустился потешать людей, за ним увязался
еще только один шут. А Чарлза Куртье всегда сопровождали толпы, которые
никак не могли понять этого чуждого корысти человека. Но хоть он и
озадачивал своих современников, они не решались поднять его на смех, ибо им
было доподлинно известно, что он и в самом деле умеет любить женщин и
убивать мужчин. Перед таким человеком, весь облик которого к тому же дышал
силой и отвагой, они не могли устоять. Сын оксфордширского священника,
рыцарь безнадежных битв, он с восемнадцати лет странствовал по свету, не
зная отдыха. Секрет его выносливости, вероятно, в том и заключался, что он
вовсе не мнил себя странствующим рыцарем. В седле он чувствовал себя так же
естественно, как прочие смертные за конторкой. На своих приключениях он не
нажил капитала, ибо нрав у него был под стать его огненным волосам, которые
людям казались пламенем, сжигающим все на своем пути. Пороки его были
очевидны: неизлечимый оптимизм; восхищение красотой столь сильное, что иной
раз он забывал, в какую женщину больше всех влюблен; слишком тонкая кожа;
слишком горячее сердце; ненависть к притворству и закоренелое бескорыстие. У
него не было жены, но было много друзей и много врагов; тело его всегда было
как клинок, готовый к бою, а душа раскалена добела.
Человек, участвовавший в пяти войнах, а теперь оказавшийся на стороне
поборников мира, он был совсем не так непоследователен, как может
показаться, ибо всегда сражался на стороне тех, кому грозит поражение, а
сейчас, на его взгляд, никому так не грозило поражение, как поборникам мира.
Он не был ни выдающимся политиком, ни красноречивым оратором, не умел
говорить бойко, но спокойная язвительность его речи и горящие жарким
пламенем глаза неизменно действовали на слушателей.
Однако во всей Англии не сыскать, пожалуй, другого такого уголка, где у
проповеди мира было бы так мало надежды на успех, как в округе Баклендбери.
Сказать, что Куртье восстановил против себя трезвых, независимых,
флегматичных и в то же время вспыльчивых местных жителей, было бы неточно.
Он оскорбил их лучшие чувства, возбудил в них глубочайшие подозрения. Они,
хоть убей, не могли взять в толк, чего ему надо. В Лондоне из-за его
приключений и книги "Мир - дело безнадежное" он был хорошо известен, но
здесь о нем, разумеется, никто не слыхал, и его вторжение в эти края
казалось просто смехотворным: не угодно ли, возвышенная идея вмешивается в
простые и ясные факты! Идея, что государства должны и могут жить в мире,
конечно, весьма возвышенная, но ведь на самом деле никакого мира никогда не
бывало - это так просто и ясно!
В Монклендском избирательном округе, который целиком входил в поместье
Карадоков, естественно, почти никто не поддерживал противника Милтоуна,
мистера Хэмфри Чилкокса; и любопытство, с которым поначалу встретили
поборника мира, вскоре перешло в насмешки, а там и в угрозы, пока наконец
поведение Куртье не стало столь вызывающим, а речи столь язвительными, что
от расправы его спасало лишь вмешательство приходского священника.
А ведь когда он вначале выступал перед ними с речами, он чувствовал к
ним величайшую симпатию. Какой отличный, независимый народ! Они сразу
пришлись ему по душе, хотя Куртье и знал, что непопулярные идеи большинство
всегда встречает в штыки; о каждом человеке в отдельности он был лучшего
мнения и не ждал, что тот непременно присоединится к этой зловещей части
человечества.
Конечно же, такой славный независимый народ не может попасться на
удочку ура-патриотов! Но ему пришлось испытать еще одно разочарование. Он не
пожелал сдавать позиции без боя, и аудитория тоже не пожелала. Они
разошлись, ничего не простив друг другу, и встретились снова, ничего не
забыв.
В деревенском трактире, небольшом белом строении, узкие окошки которого
оплела повилика, была одна-единственная спальня наверху да маленькая
комната, где Куртье обедал. Все остальное помещение занимала распивочная с
каменным полом и длинной деревянной скамьей вдоль задней стены, где по
вечерам текла неторопливая беседа; порою кто-нибудь поднимался и выходил, не
очень твердо держась на ногах, провожаемый дружными пожеланиями "спокойной
ночи", приостанавливался под ясенями, раскуривая трубку, потом неспешно
отправлялся восвояси.
Но в этот вечер, когда деревья, точно стадо, стояли по колено в лунной
пыли, те, кто выходил из трактира, не разбредались по домам; они медлили в
тени, к ним присоединялись другие, которые крадучись пробирались позади
трактира через освещенное луной пространство. Люди подходили из узких
улочек, из-за кладбища, и вскоре под ясенями столпилось уже человек
тридцать, а то и больше; говорили вполголоса, и в этом бормотании
чувствовался редкостный привкус недозволенной радости. В глубокой тени
деревьев, перед темным трактиром, где светилось одно лишь окно, а за ним
что-то читал нараспев мужской голос, казалось, потихоньку закипало какое-то
бесовское веселье. Слышался приглушенный смех, негромкий говор:
- Небось, речи учит.
- Выкурим старую лису из норы!
- Красный перец - самое подходящее! - Вот уж начихается!
- Дверь-то мы приперли!
Потом в освещенном окне показался человек, и тут тишину нарушил взрыв
грубого хохота.
Видно было, что стоящий у окна отчаянно пытается выломать перекладину.
Смех перешел в улюлюканье. Наконец узнику это удалось, он прыгнул вниз,
поднялся, шатаясь, и упал.
- Что здесь такое? - раздался властный окрик. По толпе пронесся шепот:
"Его светлость!" - и все, толкаясь, кинулись врассыпную.
В тени под ясенями сразу стало пусто, виднелась лишь высокая темная
фигура мужчины и светлый женский силуэт.
- Это вы, мистер Куртье? Вы ранены?
Лежавший на земле засмеялся.
- Только вывихнуто колено. Болваны! Но они меня чуть было не удушили.
ГЛАВА VII
В тот же вечер Берти Карадок, направляясь из курительной комнаты в
спальню, завернул в георгианский коридор, где висел его любимый барометр.
Все свободное время Берти зимой отдавал охоте, а летом - скачкам, и у него
вошло в привычку перед сном взглянуть на стрелку.
В высокородном Хьюберте Карадоке, только еще начинающем дипломатическую
карьеру, полнее, чем в любом из ныне здравствующих Карадоков, воплотились
все самые характерные и слабые и сильные стороны его рода. Он был хорошего
роста, сухощавый, но крепкий. Волосы темные, гладкие; загорелое лицо с
правильными, немного мелкими чертами исполнено живой решимости, скрытой под
маской бесстрастия. Пытливые светло-карие глаза прикрыты по-монашески
полуопущенными веками. Сдержанность была у него в крови, и велико должно
было быть его волнение, чтобы глаза эти раскрылись во всю ширь. Нос был
тонкий, точеный. Губы под темными усиками едва приоткрывались, когда он
говорил, а говорил он странно глухим голосом и при этом неожиданной
скороговоркой. То был человек практический, волевой, осторожный, находчивый,
наделенный огромным самообладанием, жизнь для такого - точно верховая
лошадь, которой даешь повод ровно настолько, чтобы она не вышла из
повиновения. Он ни в грош не ставил идеи, если их нельзя было тут же
претворить в действие; был необыкновенно аккуратен; желал получить от жизни
все, что возможно, но, если надо, мог быть и стоиком; при всей своей
учтивости он всегда был готов постоять за себя; умел прощать лишь те
слабости и сочувствовать лишь тем несчастьям, которые знал по собственному
опыту. Таков был в двадцать шесть лет младший брат Милтоуна.
Убедившись, что барометр не обещает перемен, он уже хотел подняться к
себе, но тут в дальнем конце холла появились, держась под руки, три неясные
фигуры. В Хьюберте, как всегда, заговорили любопытство и осторожность, и он
подождал, пока они выйдут на свет; оказалось, что это Милтоун и один из
лакеев ведут какого-то прихрамывающего человека, и Берти поспешил к ним.
- Вывихнули колено, сэр? Потерпите минуту! Чарлз, подайте стул.
Усадив незнакомца, Берти засучил на нем штанину и стал ощупывать
колено. В руках его была доброта и ласка - сразу чувствовалось, что через
них прошли суставы и сухожилия бесчисленных лошадей.
- Хм! Если я разок дерну, вытерпите? - спросил он. - Придержи его
сзади, Юстас. Чарлз, сядьте на пол и держите ножки стула. А ну-ка!
Он взялся за вывихнутую ногу и дернул. Что-то щелкнуло, пациент
скрипнул зубами.
- Молодцом, - сказал ему Берти. - На сей раз обойдемся без костоправа.
Братья проводили своего прихрамывающего гостя в комнату, выходящую в
георгианский коридор и наскоро превращенную в спальню, и оставили его на
попечение лакея.
- Что ж, - сказал Берти, прежде чем они разошлись по своим комнатам. -
С ним кончено, в этот раз он больше уже не станет тебе поперек дороги. А
надо сказать, он не неженка!
О том, что под их кровом нашел пристанище Куртье, еще до завтрака
сообщил Карадокам самый осведомленный член семейства, вменивший себе в
обязанность знать все, что происходит в доме, и со всеми делиться своими
познаниями. Как всегда, зайдя утром в комнату матери, Энн подняла голову,
ухватилась обеими руками за свой поясок и сразу же начала докладывать:
- Дядя Юстас ночью привел какого-то человека, у него раненая нога, и
дядя Берти ее поправил. Уильям говорит, что Чарлз сказал, что он сделал вот
так - и все (она легонько ляскнула зубами). Он живет в трактире, Уильям
говорит, очень узкая лестница, никак его было не втащить. И если у него было
вывихнуто колено, он будет долго ходить с палочкой. Можно мне идти к папе?
Агата, которой горничная расчесывала волосы, подумала: "Пожалуй, так
низко носить пояс нездорово" - и сказала:
- Постой минутку.
Но Энн уже и след простыл; ее голосок доносился из соседней комнаты,
где она что-то докладывала сэру Уильяму, который, судя по его кратким,
приглушенным ответам, брился. Агата, как всегда, обрадовалась предлогу
побыть лишнюю минуту с мужем, но когда она заглянула к нему, он был уже
один; он сидел задумавшись, высокий, плотный, со степенным, малоподвижным
лицом и недоверчивым взглядом, - человек скучноватый и ничем не
примечательный для всех, кроме своей жены.
- Этот Куртье повредил ногу, - сказал он. - Не знаю, приятно ли будет
твоей матушке приютить нашего врага.
- Но ведь он как будто свободомыслящий человек и довольно...
- Для Милтоуна совсем неплохо, что он очутился у нас, - не слушая ее,
продолжал сэр Уильям.
- Что же, - вздохнула Агата. - Надо принять его как следует. Пойду
скажу маме.
Сэр Уильям улыбнулся.
- Об этом позаботится Энн, - сказал он.
Энн уже заботилась об этом.
Сидя в оконной нише позади зеркала, перед которым леди Вэллис
заканчивала свой туалет, она говорила:
Он упал из окна, потому что там был красный перец. Мисс Уоллес говорит,
он заложник... А что такое заложник, бабушка?
Когда шесть лет назад леди Вэллис впервые услышала это обращение, она
подумала: "О господи! Неужели я бабушка?" Это был удар; казалось, многому в
жизни пришел конец; но трезвый женский героизм (ведь женщины куда быстрее
мужчин мирятся с неизбежным) скоро пришел ей на помощь, и, не в пример мужу,
теперь она уже нисколько этим не огорчалась. Однако она ничего не ответила
внучке, отчасти потому, что, поддерживая беседу с Энн, совсем не обязательно
было ей отвечать, а отчасти потому, что глубоко задумалась.
Человека покалечили! Разумеется, долг гостеприимства... тем более, что
всему виной их же арендаторы! И все же принять с распростертыми объятиями
человека, который явился сюда, чтобы восстановить всю округу против ее
собственного сына, - это, пожалуй, уж слишком. Конечно, могло быть и хуже.
Вдруг бы он оказался каким-нибудь радикалом из нонконформистов, они ведь
просто невозможны! А этот мистер Куртье сам по себе довольно известен,
занятная фигура. Надо позаботиться, чтоб он чувствовал себя как дома,
покойно и удобно. Если взяться за это умело, у него можно выведать кое-что
про ту женщину. Больше того, если она хоть что-нибудь понимает в людях его
сорта, в которых всегда есть нечто от восточного благородства, их хлеб-соль
обезоружит его как политического противника. Своим быстрым практическим умом
леди Вэллис тотчас оценила все выгоды создавшегося положения, и хоть это был
несчастный случай, она, при своей склонности во всем, что не шло уж очень
вразрез с ее интересами и взглядами, находить "изюминку", повод для улыбки,
и тут подметила забавную сторону.
В ее размышления ворвался голосок Энн:
- Теперь я пойду к тете Бэбс.
- Хорошо. Только сперва поцелуй меня.
Энн ткнулась своим дерзким носиком в мягкие улыбающиеся губы леди
Вэллис.
Когда в тот день Куртье, опираясь на палку, вышел на площадку перед
домом, он увидел, что навстречу ему по залитой солнцем лужайке к статуе
Дианы важно шествуют три павлина. Птицы двигались с необычайным
достоинством, словно их никогда в жизни ниоткуда не гоняли. Казалось, они
твердо знают, что от них больше ничего и не требуется - только разгуливать
здесь взад и вперед. За ними, сквозь высокие деревья, за поросшими вереском
холмами, за манящими розоватыми полями, пастбищами и фруктовыми садами,
виднелось далекое море. Дневной жар все одел опаловой дымкой, волшебным
покрывалом, преобразившим все вокруг, так что прямоугольные стены и высокие
трубы гончарни, расположенной в нескольких милях отсюда, напомнили Куртье
какой-то старинный итальянский город-крепость. Оказавшись прикованным к этой
галерее, он чувствовал себя престранно, ибо к Милтоуну, которого он дважды
встречал у миссис Ноуэл, он не испытывал, несмотря на все разногласия,
никакой неприязни, а к его родным пока еще вообще ничего не испытывал.
Окончив Вестминстерскую школу, он кочевал по разным странам, везде жил
впроголодь и, в сущности, уже не ощущал связи с каким-либо классом или
сословием. Ненавидеть аристократов потому лишь, что они аристократы,
казалось ему так же дико, как по этой же причине их почитать. Его отношение
к людям обычно определяли два главных свойства его натуры- любовь к
приключениям и ненависть к тирании. Крестьянин, который бьет жену, хозяин
потогонной мастерской, который выматывает все силы из рабочих, священник,
который грозит пастве адом, пэр, который грубо самоуправствует в своих
владениях, - все они были ему равно мерзки. В каждом человеке он видел
прежде всего отдельную, не похожую на других личность, и лишь случайно
тогда, уходя от миссис Ноуэл, бросил в лицо Милтоуну слова, причисляющие его
к определенной касте. Сангвиник, привыкший к самому разнообразному обществу,
живущий сегодняшним днем, он не знал приступов робости и злобы, свойственных
нервным натурам. Веселая учтивость изменяла ему, лишь когда он сталкивался с
тем, что считал проявлением низости или малодушия. В этих случаях, не столь
уж редких, начинало казаться, что в груди у этого человека бушует самое
настоящее пламя, а так как жар этот все же не мог до конца расплавить его
панцирь стоика, на лице его появлялось совсем особенное выражение - какая-то
спокойная, безнадежная и язвительная усмешка.
Оказавшись жертвой насилия, а затем пленником в стане врага, он глядел
на все вокруг с неким веселым любопытством. Об этих Карадоках по всей округе
отзывались неплохо. Между ними и их арендаторами отношения были самые
добрые: говорили, что на их землях никто особенно не бедствует. Если они и
не способствовали обогащению своих арендаторов, то во всяком случае
поддерживали их благосостояние на известном уровне, довольно щедро помогали
нуждающимся. Когда кому-нибудь надо было перекрыть крышу, ее перекрывали;
когда человек становился стар и не мог больше работать, его не упрятывали в
работный дом. В плохие годы - когда скот падал, или давал мало шерсти, или
не родился хлеб - с фермеров брали меньше за аренду. Гончарня управлялась
весьма либерально. И хотя лорд Вэллис был известен как приверженец политики
"назад на землю", он отнюдь не поощрял людей селиться именно на его земле,
потому, разумеется, что, по его мнению, подобные поселенцы будут холить ее
куда меньше, чем он, нынешний владелец. Он, видимо, был твердо в этом
убежден, ибо нередко можно было видеть, как его агент понемножку прикупает
землю.
Но ведь каждый замечает в жизни лишь то, что его интересует, - и рыцарь
мира слушал болтовню о владельце Монкленда, наполовину лестную, наполовину
осуждающую, вполуха, ибо, как уже говорилось, он был плохой политик и шел
чаще всего своим собственным путем.
Он стоял на площадке, любуясь открывшимся ему видом, и вдруг услышал
тоненький голосок: перед ним стояла девчурка в широкополой шляпе, решительно
сдвинутой на затылок и потому ничуть не защищавшей темноволосую головку от
солнца, и протягивала ему руку.
- Здравствуй, - ответил он, пожимая маленькую руку, и тут заметил, что
широко распахнутые глаза уставились на его больное колено.
- Больно?
- Пустяки.
- Мой пони стер ногу. Сейчас бабушка его посмотрит.
- Вот как.
- Мне пора идти. Надеюсь, вы скоро поправитесь. До свиданья!
Потом появилась рослая краснощекая женщина, которая разглядывала его с
видом благожелательно-лукавым. Светло-коричневое платье из жестковатой
материи, казалось, слишком плотно облегало ее крупные бедра. Она была без
шляпы, без перчаток, без всяких украшений, кроме колец и часиков в оправе из
драгоценных камней, но на простом кожаном ремешке. Во всем ее облике
чувствовалось нарочитое желание избегать всякой пышности.
Она подала ему красивую, но отнюдь не маленькую руку я сказала:
- Приношу вам свои глубочайшие извинения, мистер Куртье.
- Ну что вы!
- Надеюсь, вам здесь удобно. У вас есть все, что вам нужно?
- Больше, чем нужно.
- Такой безобразный случай! Но зато мы имеем удовольствие с вами
познакомиться. Вашу книгу я, разумеется, читала.
И выражение ее лица словно договорило: да, неглупая книжка, занятная и
читается с интересом. Но что за идеи! Вы сами прекрасно знаете, что они ни к
чему не приведут... не должны привести.
- Вы очень любезны.
- Но я, конечно, отнюдь не разделяю ваших взглядов, - прибавила леди
Вэллис резковато, словно почуяв за его словами затаенную усмешку. - По
нынешним временам следует проповедовать воинские добродетели... тем более
воину.
- Поверьте мне, леди Вэллис, воинские добродетели лучше предоставить
людям с менее развитым воображением.
- Впрочем, политика вас ни капли не занимает, в этом я уж во всяком
случае уверена, - ответила она, бросив на него быстрый взгляд. - Вы,
кажется, знакомы с миссис Ноуэл? Какая прелестная женщина!
Но тут на площадке появилась молодая девушка. Она, видимо, возвращалась
с прогулки верхом: на ней были сапожки и короткая широкая юбка. Глаза у нее
были синие, волосы цвета тронутых осенью и пронизанных солнцем листьев бука
собраны в тугой узел под фетровой шляпой. Высокая, длинноногая, она
двигалась легко и быстро. Весь ее облик - лицо, фигура - излучал радость
жизни, безмятежность, неосознанную силу.
- А, Бэбс! Моя дочь Барбара - мистер Куртье, - представила их леди
Вэллис.
Он пожал протянутую ему с улыбкой руку в перчатке.
- Милтоун уехал в город, мама, - сказала Барбара. - Он дал мне
поручение в Баклендбери, я поеду туда и могу привезти со станции бабушку.
- Возьми с собой Энн, а то она никому не даст покоя. И, может быть,
мистер Куртье хочет проветриться. Как ваше колено, позволяет такую прогулку?
- Да, конечно, - ответил Куртье, любуясь девушкой. С тех пор, как ему
исполнилось семь лет, он не мог смотреть на женскую красоту без нежности и
легкого волнения; и, увидев девушку, красивее которой он, вероятно, не
встречал, он готов был следовать за ней куда угодно. И что-то было в ее
улыбке такое, словно она об этом догадывалась.
- Ну что ж, - сказала она. - Тогда поищем Энн.
После недолгих, но энергичных поисков Энн была найдена в автомобиле:
чутье подсказало ей, что он скоро куда-то отправится и ее долг - отправиться
вместе с ним. Вскоре автомобиль двинулся, Энн сидела между ними в полном
молчании, что случалось с ней лишь в минуты, когда жить было особенно
интересно.
Оставив позади цветники, газоны и рощи поместья Монкленд, они точно
перенеслись в иной мир, ибо сразу за последними воротами в конце западной
подъездной аллеи перед ними открылся самый языческий пейзаж во всей Англии.
В этом диком краю собирались на совет скалы, солнце, облака и ветры. Среди
каменных глыб, что залегли, точно львы, на вершинах холмов, над которыми
парили белые облака да их собратья - ястребы, витали души людей, живших тут
в незапамятные времена. Здесь сами камни, казалось, не знали покоя в
бесконечной смене форм, обличий, цвета, они точно поклонялись всякой
неожиданности, не признавая никаких законов. Ветры, веющие над этим краем, и
те сворачивали с пути, врывались в любую щель и трещину, чтобы люди,
укрывшиеся под своим жалким кровом, не забывали о могуществе грозных богов.
Энн не замечала всех этих чудес, да и Куртье, пожалуй, тоже, - усиленно
пытаясь примирить учтивость с желанием не отрывать глаз от хорошенького
личика. "О чем думает эта двадцатилетняя девушка, самообладанию которой
позавидовала бы любая сорокалетняя матрона?" - спрашивал он себя. Молчание
нарушила Энн.
- Тетя Бэбс, это был не очень прочный домик, да?
Куртье взглянул в ту сторону, куда указывал ее пальчик. Подле каменного
истукана, который, должно быть, владел этим холмом еще до того, как здесь
появились люди из плоти и крови, виднелись развалины жалкого домишки. Лишь
на одном углу еще держался клочок кровли, остальное стояло открытое всем
непогодам.
- Глупо было строить тут дом, правда, Энн? Вот его и прозвали "Причуда
Эшмена".
- А Эшмен живой?
- Не совсем... Видишь ли, это было сто лет назад.
- А почему он построил дом так далеко?
- Он ненавидел женщин, и... на него обвалилась крыша.
- Почему ненавидел женщин?
- Он был чудак.
- А что такое чудак?
- Спроси у мистера Куртье.
Под спокойным, испытующим взглядом девушки Куртье старался найти
достойный ответ.
- Чудак, - сказал он, помедлив, - это человек вроде меня.
Послышался смешок, и он ощутил на себе бесстрастный, оценивающий взгляд
Энн.
- А дядя Юстас чудак?
- Теперь вы знаете, мистер Куртье, какого о вас мнения Энн. Ты ведь
очень уважаешь дядю Юстаса, правда, Энн?
- Да. - ответила Энн, глядя прямо перед собой.
Но взгляд Куртье устремлен был в сторону, поверх ее непокрытой головки.
С каждой минутой ему становилось все веселее. Эта девушка напоминала
ему кобылку-двухлетку, которую он однажды видел в Аскоте, - ее шелковистая
шерсть так и блестела на солнце, голова была высоко вскинута, глаза горели;
то были ее первые скачки, и она вся дышала уверенностью в победе. Неужели
девушка, сидящая рядом, - сестра Милтоуна? Неужели все четверо молодых
Карадоков - дети одних и тех же родителей? Серьезный, аскетический Милтоун,
живущий напряженной внутренней жизнью; кроткая домовитая Агата - образец
добродетели; замкнутый, проницательный и непреклонный Берти и эта
прямодушная, счастливая, победительная Барбара - какие они все разные!
Автомобиль тем временем уже спускался по крутому холму мимо выстроившихся на
окраине Баклендбери скромных вилл и серых домиков, где жили рабочие.
- Нам с Энн надо заехать в штаб-квартиру Милтоуна. Может быть,
забросить вас во вражеский стан, мистер Куртье? Пожалуйста, остановитесь,
Фрис.
Куртье еще не успел дать согласие, а автомобиль уже затормозил у дома,
на котором энергичная надпись гласила: "От Баклендбери - Чилкокс!".
Куртье, прихрамывая, вошел в комнату, где помещалась штаб-квартира
мистера Хэмфри Чилкокса и сильно пахло краской, а в душе его еще жили
ароматы юности, амбры и тонкого сукна.
За столом сидели трое: старший, с серыми глазами-щелочками и щетинистой
бородкой, в котором по каким-то неуловимым признакам безошибочно угадывался
бывший мэр, тотчас встал и пошел ему навстречу.
- Мистер Куртье, я полагаю, - сказал он. - Рад вас видеть, сэр. Весьма
сожалею, что вы стали жертвой насилия. Хотя в некотором роде это нам на
пользу. Да, да. Это уж, знаете, против всяких правил. Не удивлюсь, если это
подбавит нам две-три сотни голосов. Я вижу, вам порядком досталось.
Худощавый человек с тонкими чертами лица и вьющимися волосами тоже
подошел к Куртье; в руках у него была газета.
- Но тут получилась одна неловкость, - сказал он. - Прочтите.
ОСКОРБЛЕНИЕ ПОЧТЕННОГО ГОСТЯ
ВЕЧЕРНЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ ЛОРДА МИЛТОУНА
Куртье углубился в заметку.
Наступила зловещая тишина; ее нарушил человек с глазами-щелками.
- Кто-то из наших, должно быть, видел все собственными глазами, вскочил
на велосипед и успел сообщить в редакцию, прежде чем номер сдали в печать.
Они ничем не порочат эту леди... просто излагают факты. Но этого вполне
достаточно, - прибавил он холодно. - По-моему, его песенка спета.
- Мы не виноваты, мистер Куртье, - смущенно сказал человек с тонким
лицом. - Право, не знаю, что мы можем тут поделать. Мне это очень не по
душе.
- Ваш кандидат читал это? - спросил Куртье.
- Нет еще, - вмешался третий. - Мы сами увидели газету всего час назад.
- Я бы ни за что не позволил этого, - сказал человек с тонким лицом. -
Я крайне возмущен редактором.
- Но послушайте, - сказал человек с глазами-щелочками, - это же
обыкновенная газетная заметка. Если она и наделает шуму, мы тут ни при чем.
Газета никого ни в чем не обвиняет. Она сообщает факты. Вся суть в семейном!
положении этой особы. Мы ничем не можем помочь, а что до меня, сэр, я бы и
не хотел помогать. У нас тут, слава богу, распущенность не в чести! - Это
было сказано с чувством. Потом, заметив, какое у Куртье стало лицо, он
спросил: - Вы знакомы с этой леди?
- Знал ее еще девочкой. И всякий, кто отзовется о ней дурно, будет
иметь дело со мной.
- Уверяю вас, мистер Куртье, я всецело на вашей стороне, - сказал
худощавый. - Мы не имеем никакого отношения к этой заметке. Это один из тех
случаев, когда выигрываешь, сам того не желая. Очень неудачно, что она вышла
на выгон вместе с лордом Милтоуном: вы же знаете, каковы люди.
- Все дело в заголовке, - сказал третий. - Они уж постарались, чтоб он
бросался в глаза.
- Не знаю, не знаю, - упрямо пробормотал человек с глазами-щелками. -
Если лорд Милтоун желает проводить вечера в обществе одиноких особ, пусть
пеняет на себя.
Куртье обвел взглядом всех троих.
- Больше я вам в этих выборах не помощник, - сказал он. - Где эта
редакция? - И, не дожидаясь ответа, схватил газету и вышел из комнаты. За
дверью он остановился на минуту, нашел адрес и заковылял по улице.
ГЛАВА VIII
Барбара сидела в автомобиле рядом с Энн, удобно откинувшись на подушки.
Хоть она уже вращалась в свете, а стало быть, успела кое-что повидать, в ее
лице еще светился тот жадный интерес ко всему окружающему, которым так милы
детские лица. Но на жителей Баклендбери она почти не обращала внимания, уже
знакомая с тем странным, несколько забавным выражением, которое появлялось
на их лицах в ее присутствии, - ибо они всячески старались показать, что им
нет до нее дела, и все-таки исподтишка на нее поглядывали. Да, она уже ясно
различала этот загадочный взгляд, свойственный ее соотечественникам, которым
чужды цинизм, пессимизм и иные французские или русские затеи. Это и есть
источник всех национальных добродетелей и пороков, идеализма и тупоумия,
независимости и раболепства; двигатель всех поступков, убийца мысли; они
всегда смотрят либо снизу вверх, либо сверху вниз, но только не прямо; это
самая возвышенная, самая глубокомысленная, самая странная нация на свете, и
она вечно одержима жаждой первенства.
Окруженная этими взглядами, Барбара ожидала Куртье и, сама истая дочь
Британии, мысленно мерила своего нового знакомца тем же особенным взглядом.
Ей тоже хотелось найти кого-то, на кого она могла бы смотреть снизу вверх,
только этого от нее никто не дождется! И в нашем странствующем рыцаре,
казалось ей, она нашла то, что искала.
Он - существо из другого мира. Она встречала много мужчин, но он ни на
кого не похож. Приятно быть в обществе умного человека, который к тому же
много бродил по свету и сам участвовал в стольких рискованных предприятиях.
Обыкновенные писатели или даже представители богемы, с которыми ей случалось
сталкиваться, были, в конце концов, всего лишь "придворными мудрецами",
которые нужны затем, чтобы аристократы знали, куда идут литература и
искусство. А этот Куртье - человек действия; на него нельзя смотреть с тем
снисходительным восхищением, которое вызывают люди, примечательные лишь
своими идеями и умением воплотить их в слове или красках. Он уже не раз
обнажал меч и умел обнажить его даже в защиту мира. Он умел любить и не раз
любил, во всяком случае, так говорят.
Будь Барбара девушкой другого круга, она в свои двадцать лет об этом,
вероятно, не услышала бы, а если б и услышала, ужаснулась бы или
возмутилась. Но она слышала и не возмущалась, ибо успела узнать, что уж
таковы мужчины, а подчас и женщины.
Она увидела, как он ковыляет к автомобилю, и у нее дрогнуло сердце;
дождавшись, пока он усядется, она бросила шоферу: "На станцию, Фрис.
Побыстрей, пожалуйста!" - и сказала:
- На вас совершенно нельзя положиться. Куда вы ходили?
Но Куртье не ответил, только хмуро улыбнулся ей через голову Энн.
Едва ли не впервые в жизни встретив прямой отпор, Барбара вспыхнула,
как от удара хлыстом. Губы ее плотно сжались, в глазах заплясали недобрые
огоньки. "Хорошо же, мой милый", - подумала она. Но через минуту, взглянув
на него, увидела на его лице такое странное выражение, что тут же забыла о
своей обиде.
- Что-нибудь случилось, мистер Куртье?
- Да, леди Барбара, случилось... а все эта мерзкая, подлая штука - язык
человеческий.
Безошибочное чутье всегда подсказывало Барбаре, как себя вести в
трудные минуты; это было особое хладнокровие, почерпнутое из выражения лиц,
которые она наблюдала, из разговоров, которые слышала с самого детства. Она
верила своему чутью и, обменявшись с Куртье взглядом поверх головки девочки,
сказала:
- Это имеет отношение к миссис Эн.?.. - И, прочитав в его глазах "да",
быстро прибавила: - И к Эм.?
Куртье кивнул.
- Так я и знала, что пойдут сплетни. Ну и пусть! Что за важность!
- Верно! - бросил он, и в его взгляде она уловила одобрение.
Но тут автомобиль подъехал к вокзалу.
По лицу маленькой женщины в серому выходящей из дверей, почти незаметно
было, что позади у нее долгий путь. Она остановилась и внимательно оглядела
всех сидевших в автомобиле, от шофера до Куртье.
- Как дела, Фрис?.. Мистер Куртье, не так ли? Я знакома с вашей книгой
и не одобряю вас, вы опасный человек... Здравствуйте. Мне нужны вот эти два
чемодана. Остальные довезут потом... Вы сядьте впереди, Рэндл, да смотрите
не пропылитесь, Энн!
Но Энн уже сидела рядом с шофером, она давно метила на это место.
- Хм! У вас болит нога, сэр? Сидите, сидите. Мы поместимся втроем... Ну
вот, дорогая, теперь я могу тебя поцеловать. Ты еще выросла!
Поцелуй леди Кастерли был не из тех, которые забываются; поцелуй
Барбары, пожалуй, тоже. И, однако, они были ничуть не похожи. Живые, зоркие
старческие глаза облюбовали местечко; лицо с упрямым подбородком устремилось
вперед; на мгновение сухие, жесткие губы застыли, словно желая убедиться,
что не ошиблись направлением, потом с силой впились в самую серединку
розовой щеки, дрогнули, словно вспомнив, что надо быть мягкими, и отскочили,
точно резинка рогатки. А у Барбары блеснули глаза, потом голова чуть
запрокинулась, губы слегка выпятились, все тело чуть дрогнуло, словно
вырастая, волна волос всколыхнулась, раздался тихий, нежный звук, и все было
кончено.
Поцеловав бабушку, Барбара опустилась на свое место и взглянула на
Куртье. Они расположились втроем на заднем сиденье, Куртье касался ее
плечом, - и, кажется, это его ничуть не огорчало.
Поднялся ветер, он дул с запада и словно весь был пронизан солнцем.
Автомобиль мчался по дороге, а вокруг - словно бы чуть отрывистей
всегдашнего - куковали кукушки и ветер доносил сквозь листья молодого
папоротника пряный аромат корней вереска.
Тонкие ноздри леди Кастерли раздувались, вдыхал этот аромат, и вся она
была похожа на маленькую, изящную перепелку.
- У вас тут недурной воздух, - сказала она. - Да, мистер Куртье, пока я
не забыла... кто такая эта миссис Ноуэл, о которой я наслышана?
При этих словах Барбара не могла не покоситься на своего соседа. Как-то
он устоит перед натиском бабушки? Сейчас будет видно, из какого он теста.
Бабушка - страшный человек!
- Она очаровательная женщина, леди Кастерли.
- Без сомнения. Я только это и слышу. Что у нее там за история?
- А у нее есть история?
- Ха! - фыркнула леди Кастерли.
Барбара еле ощутимо коснулась локтя Куртье. До чего же приятно, что
бабушку осадили!
- Значит, у нее все-таки есть прошлое?
- Я этого не говорил, леди Кастерли.
И снова Барбара незаметно, с одобрением коснулась его локтя.
- Что-то уж очень все таинственно. Придется мне самой разузнать. Ты с
ней знакома, моя милая. Вот и поведешь меня к ней.
- Бабушка, дорогая! Не будь у людей прошлого, у них бы не было и
будущего.
Маленькой рукой, похожей на птичью лапу, леди Кастерли легонько
похлопала выучку по колену.
- Не болтай вздор. И не вытягивайся больше, ты и так чересчур высокая.
К обеду все были уже осведомлены о случившемся. Сэр Уильям услыхал
новость от агента из Ставертона, где речь лорда Харбинджера не раз прерывали
ехидными выкриками. Достопочтенный Джефри Уинлоу, отправив жену вперед,
прилетел на своем биплане из Уинкли и захватил с собою газету. Из всех
присутствовавших на семейном обеде только лорд Деннис Фитц-Харолд, брат леди
Кастерли, еще ничего не знал.
Говорили об этом, разумеется, немного. Но едва женщины удалились,
Харбинджер со свойственными ему прямотой и непосредственностью, столь
неожиданными при его типично английской наружности, а быть может, даже чуть
нарочитыми, заявил, что если они не придушат этот слух, Милтоун кампанию
проиграл. Дело очень серьезное! Те подлецы не так глупы и теперь выжмут из
этого случая все, что только можно. А Милтоун, как назло, зачем-то укатил в
Лондон. Черт знает, что за каша заварилась!
Харбинджеру всегда была присуща особая интонация, словно он боялся, как
бы его не заподозрили в излишней серьезности, - эта интонация и манера
держаться могут противостоять всему, кроме насмешки, а перед насмешкой
совершенно бессильны. И когда в комнате прозвучало ироническое: "Какая
именно, мой юный друг?" - он тотчас умолк.
Если кто-либо пожелал бы найти достойное дополнение к леди Кастерли,
он, вероятно, выбрал бы ее брата. Неизменная насмешливая учтивость лорда
Денниса была прямой противоположностью ее крутому нраву. Его голос, взгляд,
повадка были под стать его бархатной куртке, кое-где серебристо
поблескивающей, точно обрызганной лунным светом. И волосы его тоже
поблескивали серебром. Тонкое, изящное лицо обрамляли белая бородка и усы,
подстриженные по моде елизаветинских времен. Карие глаза, все еще ясные,
глядели на мир прямо и открыто, со сдержанной добротой. Лицо его, хоть и не
обветренное, не изборожденное следами бурь, с кожей удивительно нежной и
тонкой, странно напоминало лицо старых матросов и рыбаков, что весь свой век
жили простой трудовой жизнью, по раз и навсегда заведенному порядку. То было
лицо человека с неизменными убеждениями, склонного относиться иронически ко
всяким новшествам, которые он уже полвека назад изведал и решительно отверг.
В нем угадывался разум, не лишенный тонкости и не чуждый понимания красоты,
но давно уже отказавшийся от попыток подчинить себе чувства; угадывалось,
что на смену проницательности в вопросах отвлеченных пришла проницательность
в делах практических, основанная на трезвом жизненном опыте. Он не умел
выставлять себя напоказ - черта, вполне естественная в человеке, который
настолько преисполнен чувства собственного достоинства, что вовсе о нем не
заботится, - а кроме того, долгие годы был предай некоей даме сердца, и
только ее смерть оборвала эту преданность: вот почему он всю жизнь, так
сказать, оставался в тени. И, однако, он был известен своим необыкновенно
трезвым умом, благодаря чему пользовался своеобразным влиянием в обществе.
Впрочем, его мнения спрашивали лишь в самых крайних случаях. "Совсем дела
плохи? Что ж, есть еще старик Фитц-Харолд! Сходите к нему! Советов от него
не ждите, но что-нибудь он да скажет".
И непочтительному молодому лорду Харбинджеру стало как-то не по себе.
Не слишком ли вольно он выражался? Не хватил ли через край? Он совсем забыл
про старика! Подтолкнув ногой Берти, он пробормотал:
- Я совсем упустил из виду, сэр, что вы еще не знаете. Берти вам
объяснит.
Призванный, таким образом, высказаться, Берти устремил на двоюродного
деда взгляд из-под полуопущенных век и, еле шевеля губами, начал объяснять:
- Тут в коттедже живет одна леди... очень милая женщина... Мистер
Куртье с ней давно знаком... Милтоун бывает у нее... В тот вечер он немного
засиделся... Ну, этот народец и раздувает пустячный случай... намекает...
Если не принять меры, Милтоун потерпит поражение. Вздор, разумеется.
Берти считал, что Милтоуну никакие искушения не страшны, а все же он
свалял дурака, позволив этой женщине выйти с ним на выгон, когда кинулся
выручать Куртье, - теперь всем ясно, где он проводил вечер. Этого делать
нельзя, когда имеешь дело с женщиной, о положении которой никто ничего
толком не знает.
Все молчали. Наконец Уинлоу сказал:
- Как же быть? Вызвать Милтоуна телеграммой? Такие слухи
распространяются, как лесной пожар!
Сэр Уильям, всегда готовый к худшему, выразил опасение, что
неприятностей не миновать. Харбинджер сказал, что редактору газеты надо бы
задать хорошую трепку. А не знает ли кто, как принял новость Куртье? Где он,
кстати? Обедает у себя в комнате? Берти заметил, что если Милтоун сейчас в
лондонском особняке, ему еще, может быть, не поздно послать телеграмму.
Скандал надо задушить в Зародыше! И во всех этих разговорах проскальзывало
вполне естественное для родовитых молодых людей нетерпеливое желание
отнестись к случившемуся просто как к возмутительной дерзости и, образно
говоря, дать негодяям по руками
Опять наступило молчание, и на сей раз его нарушил лорд Деннис.
- Мне жаль бедную женщину.
Харбинджер резко повернулся в сторону этого бесстрастного, учтивого
голоса, но к нему тут же вернулось самообладание, которое так редко ему
изменяло, и он поддакнул:
- Вот именно, сэр, вы совершенно правы.
ГЛАВА IX
В маленькой гостиной, куда обычно уходили дамы, когда приглашенных было
немного, миссис Уинлоу подсела к фортепьяно и стала тихонько перебирать
клавиши, так как леди Кастерли и леди Вэллис с обеими дочерьми не слушали
ее, сбившись в кучку и словно объединившись перед лицом надвигающейся беды -
сплетни.
Любопытное обстоятельство, характеризующее Милтоуна: ни здесь, в
гостиной, ни в столовой никто не усомнился в чистоте его отношений с миссис
Ноуэл. Но там все случившееся казалось важным лишь с точки зрения выборов,
здесь же успели понять, что выборы далеко не самое главное. Безошибочное
чутье, которым женщины мгновенно постигают все, что касается их мужей,
сыновей и братьев, уже подсказало им, что такого человека, как Милтоун,
подобная сплетня накрепко свяжет с его Незнакомкой.
Но они ступали по такой тоненькой корочке фактов, а под ней лежала
столь глубокая трясина догадок и предположений, что говорить об этом было
мучительно трудно. Вероятно, никогда еще ни бабушка, ни мать, ни сестры так
ясно не понимали, какое большое место занимает в их жизни этот странный,
непонятный Милтоун. Все они старались подавить тревогу, но она все же
прорывалась у каждой на свой лад. Леди Кастерли сидела в кресле очень прямо,
и только еще более решительная, чем обычно, речь, беспокойное движение руки
да непривычная складочка меж бровей выдавали ее волнение. У леди Вэллис вид
был озадаченный, точно она сама удивлялась своей серьезности. Лицо Агаты
выражало откровенную озабоченность. Женщина тихая, но с характером, она
наделена была тем прирожденным благочестием, что без всяких сомнений
приемлет общепризнанную мораль и догматы церкви. Весь мир для нее
ограничивался домом и семьей, а все, в чем ей чудилась угроза этому
средоточию ее попечений, внушало ей неподдельный, хоть и сдерживаемый ужас.
Ее считали заурядной, скучноватой и недалекой - точь-в-точь наседка, которая
вечно квохчет над своими цыплятами. Но была в ней и героическая жилка,
только это не бросалось в глаза. Однако она была искренне огорчена
положением, в котором очутился брат, и ничто не могло ее отвлечь или
утешить. Ему грозила опасность как будущему мужу и отцу, а в жизни мужчин
только эта сторона и была ей понятна. Именно эта угроза пугала ее больше
всего, хотя она и понимала, что гибель грозит и его душе, ибо разделяла
взгляды церкви на нерасторжимость брака.
Барбара стояла у камина, прислонясь белыми плечами к резному мрамору,
заложив руки за спину и опустив глаза. Время от времени ровные брови ее
подергивались, губы вздрагивали, с них слетал легкий вздох, а потом на
мгновение вспыхивала тотчас подавляемая улыбка. Она одна не принимала
участия в разговоре - юность познавала жизнь; и о мыслях ее можно было
судить по тому, как ровно дышала ее юная грудь, досадливо хмурились брови,
по опущенным долу синим глазам излучавшим тихое неугасимое сияние.
- Будь он такой, как все! - со вздохом сказала леди Вэллис. - А то ведь
он способен жениться на ней просто из духа противоречия.
- Что?! - вырвалось у леди Кастерли.
- Вы ее не видели, дорогая. Она, к несчастью, очень привлекательна...
такое прелестное лицо.
- По-моему, мама, если развода потребовал муж, Юстас на ней не женится,
- тихо сказала Агата.
- Вот это верно, - пробормотала леди Вэллис. - Будем надеяться на
лучшее!
- Неужели вы даже не знаете, кто требовал развода? - спросила леди
Кастерли.
- Видите ли, священник говорит, что развода требовала она. Но он
слишком добрая душа; быть может, Агата не зря надеется!
- Ненавижу неопределенность. Почему никто не спросят ее самое?
- Вот вы пойдете со мной, бабушка, и спросите ее; лучше вас никто этого
не сделает.
Леди Кастерли подняла глаза.
- Там видно будет, - сказала она.
Когда она смотрела на Барбару, ее строгий, оценивающий взгляд
смягчался. Как и все прочие, она не могла не баловать Барбару. Она верила,
что ее сословие избрано самим богом, и любила Барбару, как воплощение
совершенства. И хоть ей несвойственно было кем-либо восхищаться, она даже
восхищалась жаркой радостью жизни, которой дышала Барбара, точно прекрасная
нимфа, что рассекает волны обнаженными руками, не страшась пенных бурунов.
Леди Кастерли чувствовала, что в этой ее внучке, а не в добродетельной Агате
живет дух древних патрициев. Агате нельзя отказать в добродетели, в
твердости нравственных устоев, но есть в ней какая-то ограниченность, что-то
чуточку ханжеское. Это коробило практическую и искушенную леди Кастерли.
Ведь это знак слабости, а слабость она презирала. Вот Барбара не будет
слишком щепетильна в вопросах морали, если речь идет не о чем-то
существенном для аристократии. Скорее уж она ударится в противоположную
крайность - просто из озорства. Сказала же дерзкая девчонка: "Если бы у
людей не было прошлого, у них не было бы будущего". Леди Кастерли не
выносила людей без будущего. Она была честолюбива, но это было не жалкое
честолюбие выскочки, а благородная страсть человека, который стоит на
вершине и намерен остаться там.
- А ты где встречалась с этой... м-м... Незнакомкой? - спросила она.
Барбара отошла от камина и склонилась над креслом леди Кастерли.
- Не бойтесь, бабушка. Она меня не совратила с пути истинного.
Лицо леди Кастерли выражало и неодобрение и удовольствие.
- Знаю я тебя, плутовка! - сказала она. - Ну, рассказывай.
- Мы встречаемся то тут, то там. На нее приятно смотреть. Мы болтаем.
- Дорогая Бэбс, тебе, право, не следовало так торопиться, - вставила
своим тихим голосом Агата.
- Но почему, ангел мой? Да будь у нее хоть четыре мужа, мне-то что?
Агата закусила губу, а леди Вэллис проговорила сквозь смех:
- Ты просто невозможиа, Бэбс.
Но тут фортепьяно смолкло: в комнату вошли мужчины. И лица четырех
женщин сразу застыли, словно они надели маски: хоть здесь были, в сущности,
только свои (чета Уинлоу тоже состояла в родстве с Карадоками), все же леди
Кастерли, ее дочь и внучки, каждая по-своему, чувствовали, что общий
разговор на эту тему невозможен. Теперь беседа перекинулась с войны -
причем) Уинлоу уверял, что через неделю всем страхам будет положен конец, -
на речь, которую в это самое время произносил в палате Брэбрук, и Харбинджер
тут же его изобразил. Потом заговорили о полете Уинлоу, о статьях Эндрю
Гранта в "Парфеноне", о карикатуре на Харбинджера в "Насмешнике", подпись
под которой гласила: "Новый тори. Л-рд Х-рб-ндж-р предлагает социальную
реформу, не заслуживающую внимания его друзей"; на карикатуре он представлял
почтенным старым леди в пэрских коронах голого младенца. Потом помянули
некую балерину, билль о всеобщем страховании. Снова заговорили о войне; о
последней книге известного французского писателя; и опять о полете Уинлоу.
Говорили очень прямо, откровенно, словно бы именно то, что каждому приходило
в голову. Но при этом странным образом умалчивали о внутреннем содержании
обсуждаемых явлений; или, быть может, его просто не замечали?
В дальнем ко...
