Джон Голсуорси. Патриций
страница №7
...хитро укрывшиеся в тени фонтана под щебет воробьев и украдкойобнимающиеся в саду, их пугливые взоры и шепчущие губы, - все это был мир,
от которого он отрекся! Когда он опять посмотрел в ту сторону, они уже
исчезли, растаяли, как дым; смолкла и музыка, и запах гелиотропа тоже больше
не долетал к нему. В тени фонтана притаилась бродячая кошка, подстерегая
громко чирикающих воробьев.
Милтоун вышел из дому, свернул на пустынный Стрэнд и побрел, сам не
зная куда; около пяти он оказался на Пэтнейском мосту.
Он постоял, облокотись на парапет и глядя на серую воду. Солнце едва
сквозило в дымке, предвещавшей знойный день; катили мимо ранние повозки,
люди уже шли на работу. Для чего течет река, повинуясь приливам и отливам? И
для чего дважды в день пересекает ее людская река? Для чего страдают люди?
Этот полноводный поток жизни казался Милтоуну таким же бессмысленным, как
кружение чаек в лучах встающего солнца.
Потом он спустился с моста и направился к Барнскому лугу. Здесь, в
кустах дрока, серых от паутины и искрящихся каплями росы, еще заплуталась
ночь, Милтоун прошел мимо каких-то бродяг, которые крепко спали, всей семьей
тесно прижавшись друг к другу. Даже бездомные спят друг у друга в объятиях!
Он вышел на дорогу близ ворот Рейвеншема, прошел огородом и опустился
на скамью подле малинника. Малинник был обнесен сеткой для защиты от воров,
но, два черных дрозда, заслышав Милтоуна, встрепенулись в кустах, нырнули
сквозь нее и полетели прочь.
Неподвижную фигуру на скамье заметил издали садовник, и скоро уже все
знали, что в малиннике сидит молодой лорд. Слух этот дошел и до Клифтона, и
он самолично вышел посмотреть, в чем дело. Старик неслышно подошел и
остановился перед Милтоуном.
- Вы будете завтракать, милорд?
- Если бабушка меня примет, Клифтон.
- Как я понимаю, ваша светлость вчера вечером выступили с речью?
- Да.
- Надеюсь, палата вам понравилась.
- Ничего, Клифтон, спасибо.
- Конечно, она уже не та, что в славные времена вашего дедушки. Он был
о ней очень высокого мнения. Но, разумеется, люди теперь другие.
- Tempora mutantur {Времена меняются (лат.).}.
- Это верно. Я замечаю, к государственным делам стало другое отношение.
Взять хоть эти дешевые газетки; читать-то их, конечно, читаешь, но уж
одобрить никак нельзя. Мне не терпится прочесть вашу речь. Говорят, в первый
раз выступать очень трудно.
- Да, пожалуй.
- Но вам-то, конечно, волноваться не стоило. Я уверен, это была
прекрасная речь.
Худые бледные щеки старика, окаймленные снежно-белыми бакенбардами,
залила краска.
- Я давно ждал этого дня, - продолжал он, запинаясь. - Все годы,
сколько знаю вашу светлость... двадцать восемь лет. Это начало.
- Или конец, Клифтон.
Лицо старика вытянулось, он посмотрел на Милтоуна с тревожным
недоумением.
- Нет, нет, - сказал он. - В вашем роду такого быть не может.
Милтоун взял его за руку.
- Простите, Клифтон. Я не хотел вас огорчить. С минуту они молчали, в
некоторой растерянности глядя на свои соединенные в пожатии руки.
- Не угодно ли вашей светлости принять ванну?.. Завтрак, как всегда, в
восемь. Могу достать для вас бритву.
Войдя в столовую, Милтоун застал леди Кастерли с "Таймсом" в руках;
перед нею стоял ее обычный завтрак - грейпфрут и сухое печенье. Она казалась
совсем не такой "устрашающе здоровой", как писала Барбара; скорее, даже
побледнела, словно тяжело переносила летнюю жару. Но ее небольшие
серо-стальные глаза, как всегда, смотрели зорко и живо, и каждое движение
было полно решимости.
- Я вижу, Юстас, ты выбрал собственное направление, - сказала она. - Я
не нахожу в этом ничего дурного, напротив. Но помни, мой милый, что бы у
тебя там ни переменилось, держись одного. В парламенте важно все время бить
в одну точку. Ты что-то плохо выглядишь.
- Спасибо, я здоров, - пробормотал Милтоун, наклоняясь и целуя ее.
- Чепуха. За тобой плохо смотрят. Мама была в палате?
- Кажется, нет.
- Вот именно. А Барбара о чем думает? Уж она-то могла бы о тебе
позаботиться.
- Барбара уехала к дяде Деннису.
Леди Кастерли поджала губы; потому пронизывая внука взглядом, сказала:
- Сегодня же отвезу тебя туда. Морской воздух тебе пойдет на пользу.
Что вы на это скажете, Клифтон?
- Его светлость очень бледен.
- Распорядитесь насчет экипажа, мы поедем с Клэпхемского вокзала. Томас
доставит тебе что нужно из платья. А лучше позвоним по телефону твоей маме,
пусть пришлет за нами автомобиль, хоть я их терпеть не могу. Слишком жарко
ехать поездом. Клифтон, пожалуйста, устройте это.
Милтоун не стал спорить. И всю дорогу сидел глубоко равнодушный и
усталый, что леди Кастерли сочла в высшей степени дурным знаком, ибо
усталость она почитала состоянием весьма странным и непростительным. Этой
примечательной маленькой женщине - хранительнице аристократических
принципов, - заряженной стремлением сохранить жизнеспособность, свойственна
была особая, выработанная поколениями цепкость, которую вынуждено развивать
в себе сословие, стоящее на вершине общественной лестницы, затем, чтобы не
впасть в ничтожество и не оказаться перед необходимостью начинать все
сначала. Говоря начистоту, ей не терпелось любым, самым жестоким способом
как-то встряхнуть внука, вывести из оцепенения, ибо она знала, почему он
такой, и считала это возмутительным малодушием. Будь на его месте любой
другой из ее внуков, она не колебалась бы ни минуты, но в Милтоуне было
нечто такое, чего побаивалась даже леди Кастерли, и за четыре часа,
проведенные в дороге, она только раз попыталась преодолеть его сдержанность.
Сделала она это с необычайной для нее мягкостью - ведь он, как никто другой,
был ее надеждой и ее гордостью! Просунув под его локоть сухую властную
ручку, она тихо сказала:
- Не грусти, мой милый. Это никуда не годятся.
Но Милтоун мягко высвободился и положил ее руку на плед, прикрывавший
колени; он ни слова не ответил и ничем не показал, что слышал ее.
И леди Кастерли, глубоко уязвленная, сжала в ниточку поблекшие губы и
сказала резко:
- Пожалуйста, медленнее, Фрис!
ГЛАВА V
Только Барбаре Милтоун немного приоткрыл свою смятенную душу; это
произошло в тот же день, в час отлива, когда они лежали на берегу в тени
лохматого тамариска. Он и с нею не мог бы заговорить откровенно, если бы не
та памятная ночь в Монкленде; и, может быть, все равно не заговорил бы, если
бы не чувствовал в младшей сестре того живого тепла, которого он так жаждал.
В том, что касалось любви, из них двоих старшей была Барбара: помимо
присущего почти всем женщинам чутья, ей свойственно было еще врожденное
знание света, как и подобало дочери лорда и леди Вэллис. Если она не очень
ясно понимала, что творится в ее собственной душе, то сбивали ее с толку не
любовь и страсть, как Милтоуна, а разум и любопытство, разбуженные Куртье и
пытающиеся неумело трепыхать крылышками. Она горевала о безнадежной любви
Милтоуна; и ей тяжело было думать о миссис Ноуэл, которая терзается тоской в
своем одиноком домике. Глядя на свою примерную и степенную сестру Агату,
Барбара уже давно была склонна бунтовать против общепринятой морали и отнюдь
не склонна к набожности. Раз эти двое не могут быть счастливы врозь,
рассуждала она, так во имя всего счастья, какое возможно на земле, пусть
будут счастливы вдвоем!
Милтоун лежал на спине под кустами тамариска и смотрел в небо, а она
гадала, как бы его утешить, сознавая, что не понимает его взглядов и мыслей.
Позади, над полями, жаворонки песней славили зреющие хлеба; берег,
обнаженный отливом, пестрел всеми красками, от ярко-зеленого до
нежно-розового; у самой воды бродили черные согнутые фигурки - сборщики
морского салата. В тени ветвей сладко пахло тамариском; во всем был
несказанный покой. И Барбара, окутанная пестрым покрывалом света и тени, не
могла без досады думать о страданиях, которые, по ее мнению, вполне можно
было исцелить, - надо только действовать. Наконец она набралась храбрости:
- Жизнь коротка, Юсти!
Милтоун не пошевельнулся, но слова его ее испугали:
- Убеди меня в этом, Бэбс, и я стану тебя благословлять. Если пенье
жаворонков ничего не значит и эта лазурь над головой - глупая выдумка, если
мы пресмыкаемся тут впустую и жизнь наша бессмысленна и бесцельна, ради
всего святого убеди меня в этом!
Барбара растерянно подняла руку, словно защищаясь.
- Не надо так! - вымолвила она. - Ты слишком мрачно на все смотришь!
- Раз ты говоришь, что жизнь коротка, тебе не следует отравлять ее
жалостью, - сказал Милтоун со своей обычной улыбкой. - В старину мы шли в
Тауэр за свои убеждения. Полагаю, что и сейчас мы способны потерпеть, когда
нам достается; или уж нам больше ни на что не хватает пороху?
- Что действительно надо терпеть, мы вытерпим, я полагаю, - резко
ответила Барбара, обиженная его насмешливым тоном, - но с какой стати самим
себя мучить? Вот чего я не выношу!
- Ох, как мудро.
Барбара густо покраснела.
- Я люблю жизнь! - сказала она.
Золотые корабли заходящего солнца уже плыли на всех парусах прямо к
берегу, где все еще низко сгибались черные фигурки сборщиков салата, а
жаворонки еще пели над зреющими хлебами, когда Харбинджер, скакавший по
берегу из Уайтуотера к дому лорда Денниса, повстречал брата и сестру, молча
возвращавшихся домой обедать.
Сказать, что сей молодой человек тонко чувствовал духовную температуру,
значило бы погрешить против истины; но он в этом был не так уж виноват: ведь
с самого его рождения все словно сговорилось поддерживать уровень ртути в
духовном термометре окружающей его среды на тридцати градусах в тени. И если
сейчас столбик ртути его собственного духа подскочил чуть ли не до точки
кипения и грозил разорвать стеклянную оболочку, от этого он только еще
меньше чем всегда способен был замечать, что творится с другими. Однако он
заметил, что Барбара бледна и кажется еще прелестнее, чем обычно. С ее
старшим братом Харбинджеру почему-то всегда бывало не по себе. Он не решался
попросту презирать не знающее компромиссов упорство в человеке своего круга,
но и его, как всех, болезненно задевало плохо скрытое язвительное презрение
Милтоуна ко всякой банальности; непоколебимо уверенный в себе, как это
свойственно крепким, здоровым людям, чей счастливый жребий таков, что едва
ли чему-нибудь удастся поколебать эту веру, он терпеть не мог, когда на него
смотрели несколько сверху вниз. И испытал величайшее облегчение, когда
Милтоун, сказав, что ему понадобился какой-то журнал, свернул к городку.
Харбинджер, как и Милтоун и Барбара, провел мучительную, беспокойную
ночь. Видение в белом, с приоткрывшимися губами, самозабвенно кружащееся в
объятиях Куртье, неотступно преследовало его. Танцуя последний вальс с
Барбарой, он ожесточенно молчал; ему стоило огромного труда удержаться от
едких намеков на "рыжего бахвала", как он втайне прозвал рыцаря безнадежных
битв. То, что он чувствовал на балу и после, в сущности, было откровением,
вернее, стало бы откровением, умей Харбинджер взглянуть на себя со стороны.
Правда, на другой день он держался, по обыкновению, уверенно и небрежно -
ведь не станешь выставлять свои чувства напоказ, - Но в нем бушевала такая
жгучая, бешеная ревность, что можно было его только пожалеть. Мужчины его
склада, рослые, сильные, напористые, отнюдь не отличаются терпением. Шагая с
бала домой, он решил поехать за Барбарой к морю, ибо она не без умысла
сказала ему, что уезжает. После второй бессонной ночи он больше не
колебался. Он должен ее увидеть! В конце концов может же человек поехать в
собственное имение, а если причины такой поспешности чересчур ясны - что ж,
пусть. Ясны? Чем ясней, тем лучше! В нем пробуждалась чисто мужская упрямая
и грубая решимость. Нет, она от него не ускользнет!
Но теперь, когда он, ведя лошадь в поводу, шел рядом с Барбарой, вся
его решимость и уверенность растаяла, уступив место растерянной робости. Он
шел, повесив голову, и ему было больно, что она так близко и все же так от
него далеко; он злился на свою немоту и неловкость, едва ли не злился и на
Барбару за то, что она так хороша и этим заставляет его страдать. Когда они
дошли до дома Фитц-Харолдов и Барбара оставила Харбинджера у конюшни,
сказав, что ей надо еще нарвать цветов, он с сердцем дернул уздечку и
выругал лошадь, которая не сразу пошла в стойло. Его приводила в ужас мысль,
что он может уже не застать Барбару в саду, и в то же время он почти боялся
найти ее там. Но она все еще рвала гвоздики у живой изгороди, по дороге к
оранжерее. А когда кончила и выпрямилась, Харбинджер, сам не зная, что
делает, стиснул ее в объятиях и начал неистово целовать.
Барбара как будто и не сопротивлялась, губы ее оставались безответными,
нежные щеки разгорались все жарче; но вдруг Харбинджер отпрянул, и сердце
его остановилось от ужаса перед собственной непоправимой дерзостью. Что же
он натворил! Барбара прижалась к изгороди, почти утонув в подстриженных
кустах букса, и он услышал ее чуть насмешливый голос:
- Ну и ну!
Он готов был упасть на колени, умоляя о прощении, только страх, что
кто-нибудь пройдет и увидит, удержал его.
- О господи, я сошел с ума! - пробормотал он и мрачно застыл, страшась
собственного безрассудства.
- Это верно, - услышал он тихий ответ.
И видя, что она приложила руку к губам, как бы стараясь утишить боль, с
усилием прошептал:
- Простите меня, Бэбс!
Долгая минута прошла в молчании, он больше не смел поднять на нее глаза
и не мог совладать со своим волнением. И наконец в растерянности услышал ее
слова:
- Я не сержусь - на сей раз.
Он изумлению вскинул глаза. Как может она говорить так спокойно, если
любит его! А если не любит, как может не сердиться!
Она провела ладонями по лицу, пригладила волосы, поправила воротник,
приводя себя в порядок после его поцелуев. Затем предложила:
- Пойдемте в дом?
Харбинджер шагнул к ней.
- Я так люблю вас! - сказал он. - Я готов отдать в ваши руки свою
жизнь, а вам она не нужна.
Он сам! не очень понимал, что говорит, а у Барбары эти слова вызвали
улыбку.
- Если я позволю вам подойти ближе чем на три шага, будете вы вести
себя прилично?
Он поклонился, и они молча пошли к дому.
За обеденным столом в тот вечер ощущалась какая-то странная неловкость.
Но если ни Милтоун, ни лорд Деннис не могли понять, что за комедия
разыгрывается у них на глазах, то леди Кастерли была достаточно
проницательна; и когда Харбинджер пустился на своем скакуне в обратный путь
через пески, она, взяв свечу, позвала Барбару к себе. Введя внучку в
комнаты, всегда отводившиеся ей в дни ее пребывания в этом доме и
обставленные по ее вкусу, то есть почти пустые, леди Кастерли села,
по-хозяйски придирчиво оглядела высокую стройную фигуру девушки и сказала:
- Итак, хоть ты становишься благоразумной. Поцелуй меня.
Наклонившись к ней для этого священнодействия, Барбара увидела одинокую
слезу, скользящую вдоль точеного носа. Понимая, что заметить слезу было бы
ужасно, она выпрямилась и отошла к окну. И глядя на темные поля и темное
море, по берегу которого Харбинджер в эти минуты возвращался домой, она
прижала руку к губам и в сотый раз подумала:
"Так вот как это бывает!"
ГЛАВА VI
Спустя три дня после своего первого и, как он себе пообещал, последнего
великосветского бала Куртье получил записку от Одри Ноуэл: она писала, что
уехала из Монкленда и сняла квартирку на набережной, неподалеку от
Вестминстера.
В тот же день он пошел к ней мимо здания парламента, сверкавшего в
лучах июльского солнца, согревшего эти стены, которые всегда дышат суровой
торжественностью. Куртье на ходу подозрительно на них покосился. Вид этих
башен всегда вызывал у него двойственное чувство. Он был не настолько
поэтом, чтобы усмотреть в них всего лишь живописный силуэт на фоне неба, но
в достаточной мере поэтом, чтобы ему страстно хотелось дать чему-то или
кому-то пинка; в таком настроении он и вышел на набережную.
Миссис Ноуэл не оказалось дома, но горничная сказала, что она скоро
вернется, и Куртье решил подождать. Квартирка была на втором этаже, окнами
на реку, и, видимо, была снята вместе с обстановкой: заметны были следы
недавней борьбы со вкусами, уцелевшими от царствования Эдуарда, Георгов и
королевы Виктории. Знаком явной победы в этой борьбе оказалась розовая
кушетка в нише у окна, очень удобная и вполне современная, на которой Куртье
и уселся, по привычке бывалого солдата не упускать ни минуты отдыха.
Когда-то он относился покровительственно к удивительно миловидной
темноволосой девочке; теперь к этому чувству прибавилась не только
рыцарственная жалость отзывчивого человека к женщине, сраженной несчастьем,
но еще и гнев, естественный для того, кто, по самому складу своего
характера, никогда не чувствовал себя угнетенным, и возмущается, когда
видит, как тиранят и угнетают других.
Еще смутно различимые в сумерках серые башни, под сенью которых
заседали Милтоун и его отец, вызывали у Куртье немалую досаду; в его глазах
это был символ власти - заклятого врага его бессмертной возлюбленной, -
сладостной, нескончаемой и безнадежной битвы за свободу. Но скоро река,
наполняемая вольными водами, что омывали несчетные берега, касались всех
песков, видели, как восходят и закатываются любые судьбы так успокоила его
своим беззвучным гимном свободе, что, когда Одри Ноуэл с охапкой цветов
вошла в комнату, он спал крепким сном, плотно сжав губы.
Неслышно положив цветы, она стала ждать, когда он проснется. Это живое,
подвижное лицо с выдающимся подбородком, огненными усами и бровями,
сходящимися римской пятеркой над сомкнутыми веками, даже во сне сохраняло
выражение веселого вызова; и, должно быть, во всем Лондоне не нашлось бы ему
большей противоположности, чем лицо этой женщины в раме мягких темных волос
- нежное, покорное, дышащее радостью при виде единственного человека на
свете, от которого она, не теряя уважения к себе, могла узнать хоть
чтонибудь о Милтоуне.
Наконец он проснулся и без малейшего смущения сказал:
- Это так похоже на вас - не разбудить!
Они долго сидели и разговаривали под ровный, дремотный шумок с
набережной, в дремотном аромате цветов, наполняющем комнату; и когда Куртье
ушел, сердце его ныло. Одри ни слова не сказала о себе, почти все время она
говорила о Барбаре, восхищалась ее красотой и жизнерадостностью; раза два
она вдруг бледнела, и видно было, с какой затаенной жадностью впитывает она
каждое мельком брошенное слово о Милтоуне. Несомненно, она все так же любила
его, хоть и старалась этого не показывать. Куртье жалел ее теперь почти
яростно.
В таком настроения, одолеваемый еще иными противоречивыми чувствами, он
надел фрак и отправился на последний в этом сезоне прием в особняк Вэллисов
- в такое позднее время, в конце июля, прием этот, по необходимости носил
сугубо политический характер.
Поднимаясь по широкой сверкающей лестнице, на которой так часто
сбивалась со счета Энн, он припомнил картинку "Ступени, ведущие к небесам",
висевшую в его детской тридцать четыре года назад. На верхней площадке он
увидел Харбинджера, окруженного приятелями, тот сухо ему кивнул. Ревнивому
глазу Куртье этот красивый, статный молодой человек показался еще более
преуспевающим и самодовольным, чем всегда; и он, едко усмехаясь, прошел мимо
и, лавируя в толпе, направился к леди Вэллис, которая, точно генерал, стояла
на небольшом свободном пространстве, где непрерывно сходились и вновь
расходились, подобно лучам звезды, вереницы гостей. Хозяйка дома выглядела
прекрасно, простор и сверкающий мрамор очень гармонировали со всем ее
обликом; она поздоровалась с Куртье особенно сердечно, - тут было не только
желание подбодрить залетную птицу, которая в этом доме, наверно, чувствует
себя чужой, но еще, пожалуй, и некая дипломатия, потому что ей и хотелось
его обезоружить и страшновато было нечаянным словом задеть его и сделать еще
более опасным. Она сказала, что слышала, будто он собирается в Персию, и
выразила надежду, что он не намерен осложнять и без того трудное положение;
затем со словами: "Так мило с вашей стороны, что вы пришли!" - она вернулась
к своим обязанностям генерала на поле сражения.
Поняв, что разговор с ним окончен, Куртье отошел к стене - и принялся
наблюдать. Стоя здесь, в стороне от всех, он напоминал одинокую кукушку,
следящую, как кружит в воздухе стая грачей. Ему, столь далекому от правил и
обычаев Вестминстера, вся эта суета казалась не слишком осмысленной. Он
слышал, как спорили о речи Милтоуна, подлинное значение которой они только
сейчас поняли. До его ушей доносились слова: "доктринер", "экстремист", а
вместе с тем - "новая сила". Речь Милтоуна их явно озадачила, обеспокоила,
неприятно удивила, словно среди привычных созвездий вдруг появилось
неведомое доныне светило.
Отыскивая взглядом в толпе Барбару, Куртье все время чувствовал себя
пристыженным. С какой стати он затесался в это глубоко чуждое ему общество -
только затем, чтобы ее увидеть? С какой стати вообще он томится по этой
девушке, в душе прекрасно зная, что он и недели не вытерпел бы в атмосфере,
где дышит она, а она не смогла бы дышать там, куда он мог бы ее привести; да
и все равно ее сердце из-за него никогда не забьется сильнее: ведь он вдвое
старше ее!
- Мистер Куртье! - раздалось позади него.
Он обернулся и увидел Барбару.
- Мне надо с вами серьезно поговорить. Пройдемте в галерею, хорошо?
Когда наконец они очутились подле семейного портрета Карадоков
георгианской эпохи, в достаточном отдалении от толпы, Барбара заговорила:
- Милтоун ужасно несчастен, и я не знаю, чем ему помочь. Он просто
убивает себя!
И неожиданно снизу вверх поглядела на Куртье. В эту минуту она
показалась ему очень юной и трогательной. В глазах ее светилось совсем
детское доверие, словно она ждала, что он распутает все узлы, поможет ей
понять не только беду Милтоуна, но и всю жизнь, ее смысл и секрет - как быть
счастливой. И он сказал мягко:
- Что же я могу сделать? Миссис Ноуэл в Лондоне. Но это не поможет,
если только... - И он умолк, не зная, как докончить фразу.
- Была бы я на месте Милтоуна... - прошептала Барбара.
Странно прозвучали эти слова; Куртье стоило большого труда не взять в
свои ее руки, которые были так близко. Бунтарская вспышка Барбары отозвалась
в нем жарким волнением. Но она, словно поняв, что в нем происходит, сказала
холодно:
- Все это бесполезно; с моей стороны глупо было вас беспокоить.
- Вы никак не можете меня обеспокоить.
Она перестала рассматривать собственную перчатку и вдруг посмотрела ему
прямо в глаза.
- Это правда, что вы едете в Персию?
- Да.
- Но я не хочу, чтобы вы сейчас уезжали! - сказала Барбара и,
повернувшись, быстро вышла из галереи.
Необычно взволнованный, Куртье остался недвижим и вопросительно
посмотрел в суровые лица Карадоков.
- Недурная живопись, правда? - раздался голос.
Куртье обернулся - за ним стоял Харбинджер. И снова ему вспомнились
слова леди Кастерли; вспомнились двое на балконе, над толпой в день выборов,
взявшиеся за руки; встрепенулась острая ревность к этому молодому красивому
великану, вся враждебность к тому, в ком Куртье чутьем угадывал умение
всегда сражаться на стороне победителей; мысль, что сам он ведет борьбу
безнадежную, и сомнение, вправе ли он ее вести, - все это разом вспыхнуло в
душе Куртье, и он ответил Харбинджеру молчаливым взглядом в упор. На лице
Харбинджера сквозь светскую маску медленно проступило упрямое бешенство.
- Я сказал: "Недурная живопись, правда?", - мистер Куртье.
- Я слышал.
- И что вы соблаговолили ответить?
- Ничего.
- Учтивость, какой от вас и следовало ожидать.
- Если вам угодно разговаривать в таком духе, - с холодным презрением
отозвался Куртье, - прошу выбрать место, где я смогу вам ответить.
Он круто повернулся и пошел прочь.
Но, выходя из этого дома, он скрипел зубами.
На выжженной солнцем траве в Хайд-парке не было ни росинки; звезды в
небе затянуло пеленой зноя и пыли. Никогда еще Куртье так не жаждал
утешения, какое обретаешь только глядя на небо, благословенного ощущения
собственной ничтожности перед лицом темной красоты ночи, которая утишает
пустую злобу и нетерпеливые желания, приобщает людей к своему величию,
возвышает их и облагораживает.
ГЛАВА VII
На другой день в пятом часу Барбара вышла из лондонского особняка
Вэллисов; она шла по улице в скромном желтом^ платье, в котором надеялась не
привлекать внимания, и все взоры обращались на нее. Скоро она взяла такси,
доехала до Темпла, остановила машину у входа со стороны Стрэнда и узким
проулком вошла в самое сердце обители закона. Слуги его потоком устремлялись
из судебных зал и адвокатских контор, спеша подкрепиться чаем, или мчались к
Лорду и в Парк - то были молодые слуги закона, еще не подвластные чарам
славы или высоких гонораров. И у каждого при виде Барбары чесались руки от
желания снять шляпу, и каждый с первого взгляда знал, что это и есть Она. Да
и возможно ли иное чувство, если после долгого дня, отданного судебным делам
и прецедентам и усилиям понять, велики ли у А шансы отстоять свои права, а у
Б - помешать ему в этом, перед тобою вдруг возникает такое невозмутимо
спокойное видение, подобное шествующему по земле гибкому золотому деревцу.
Один молодой человек, у которого Барбара спросила, как пройти к Милтоуну,
застенчиво и церемонно показав ей дорогу, глядел вслед, пока она поднималась
по пыльным ступеням, и еще помедлил в надежде, что она не застанет того, к
кому пришла и, возвращаясь, может быть, спросит у него дорогу к выходу. Но
она не вернулась, и он печально побрел прочь, потрясенный до самых недр
души, - единственного своего достояния.
А между тем на стук Барбары никто не ответил, но, заметив, что дверь не
заперта, она через прихожую, мимо каморки секретаря, превращенной в
кухоньку, прошла в приемную. Она никогда еще не бывала у Милтоуна и теперь с
любопытством осматривалась. Так как Милтоун не практиковал, многих
необходимых принадлежностей адвокатской канторы тут не было. Потертый ковер
на полу, несколько старых стульев да по стенам, до самого потолка, полки с
книгами - вот и вся обстановка. Но простенок между окон занимала громадная
карта Англии, сплошь исчерченная какими-то цифрами и крестиками, а перед нею
на большущем столе громоздились стопками листы бумаги, исписанные четким,
заостренным почерком Милтоуна. Барбара поглядела на них, наморщив лоб; она
знала, что Милтоун работает над книгой по земельному вопросу, но никогда не
подозревала, что для книги надо так много писать. На поместительном бюро
лежала груда газет и Синих книг и стояли бронзовые бюсты Эсхила и Данте.
"До чего же неуютно!" - подумала Барбара. Самый воздух этой комнаты
давил и угнетал ее. Из окна она увидела во дворе несколько цветочков, и ее
отчаянно потянуло туда. Потом ей послышался за спиной чей-то голос. Но в
комнате никого не было; а все-таки неведомо откуда доносился одинокий голос,
произносящий какие-то отрывочные слова, и это было так жутко, что Барбара
отступила к двери. Странные звуки, словно две тени переговаривались одним и
тем же голосом, стали громче, и Барбара невольно покосилась на бронзовые
бюсты. Но и у Эсхила и у Данте вид был самый невинный. Когда она стояла у
окна, голос слышался у нее за спиной, теперь, когда она отошла к двери, он
опять слышался сзади; и вдруг она поняла, что он доносится из-за книжных
полок, посредине стены. Барбара унаследовала отцовское мужество; она подошла
к полкам и увидела, что они прикреплены к приотворенной двери, которую собою
закрывают. Барбара потянула дверь и вошла в соседнюю комнату. Это была
неприбранная спальня, и по ней из угла в угол шагал Милтоун в одной сорочке
и брюках. Он был босой, с волос капала вода; Барбара взглянула в его худое
потемневшее лицо, и у нее защемило сердце. Она подбежала к брату и взяла его
за руку. Рука была горячая, как огонь, но глаза при виде Барбары словно
оледенели, и он умолк. И от этой обжигающей руки и ледяного молчания Барбаре
стало страшно. В замешательстве она свободной рукой коснулась его лба. Он
тоже горел огнем.
- Зачем ты пришла? - спросил Милтоун.
Она едва сумела прошептать:
- Ох, Юсти! Ты болен?
Горячими руками он сжал ее запястья.
- Это ничего. Я слишком напряженно работал; меня немного лихорадит.
- Это я вижу, - сказала Барбара. - Тебе надо лечь в постель. Поедем
домой.
Милтоун улыбнулся.
- Это не тот случай, когда зовут лекарей.
От его улыбки, от голоса Барбару пробрала дрожь.
- Я не оставлю тебя тут одного, - сказала она.
Милтоун крепче стиснул ее руки.
- Дорогая моя Бэбс, ты сделаешь, как я велю. Иди домой, держи язык за
зубами и дай мне спокойно перегореть.
Барбара не поморщилась, хотя руки были, как в тисках; к ней вернулось
самообладание.
- Но ты должен пойти со мной! У тебя тут ничего нет, даже освежающего
питья!
- О господи! Как же без ячменной воды!
Презрение, прозвучавшее в этих словах, было куда убийственней любых
филиппик по поводу спасительности житейских удобств. Барбара, уязвленная,
замолкла.
Он выпустил ее руки и вновь принялся шагать из угла в угол; но вдруг
остановился:
Во тьме ни солнца, ни звезды,
Пустынной дали нет конца,
Ни хлеба, ни глотка воды.
Лишь тьма касается лица.
- Надо читать Блейка, Одри.
Испуганная Барбара почти выбежала из комнаты. Через приемную и коридор
(Вышла на лестницу. Он болен... Бредит! Казалось, лихорадка, палившая
Милтоуна, через жаркие тиски его рук проникла и в ее кровь. Лицо ее горело,
мысли путались, дыхание прерывалось. В ней смешались и обида на брата и
горькая жалость к нему; и снова обжигало воспоминание о поцелуях
Харбинджера.
Она сбежала с лестницы, пошла, не сознавая, куда идет, и скоро
очутилась на набережной. И вдруг, со своей обычной способностью быстро
принимать решения, окликнула такси и поехала к ближайшему телефону.
ГЛАВА VIII
Женщине, подобно Одри Ноуэл, созданной для того, чтобы стать чьим-то
дополнением и отражением, которой чужды самостоятельность, стремление
чего-то достичь, заняться какими-то важными делами, резкая перемена образа
жизни, даже если она решается на такой шаг по доброй воле, дается очень
нелегко.
Лишенная знакомых лиц, цветов, дружеского дыхания липы, бедняков,
которым надо помогать, лишенная однообразных мелких хлопот по дому - опоры и
утешения одиноких женщин, - она чувствовала себя потерянной и никому не
нужной. Даже статьи для музыкального обозрения, казалось, уже не занимали
ее. Она никогда не жила в Лондоне, у нее не было здесь любимых уголков и
связанных с ними привычек; все надо было создавать заново, а чтобы создать
привычки и найти любимые уголки, надо иметь сердце, способное хотя бы
протянуть щупальца и коснуться окружающего мира, у ее же сердца сейчас не
было на это сил. Она воевала со старомодной обстановкой своей квартиры и
налаживала распорядок своих неприхотливых трапез, а покончив с этим,
растерялась, точно узник, выпущенный из тюрьмы, который должен начинать
жизнь сначала. Ей даже не надо было скрывать свои чувства из страха кого-то
обеспокоить, этой надежной опоры она тоже была лишена. Она оказалась наедине
со своей тоской и горем - и некому и нечему было отвлечь ее от нее самой. Но
поскольку она сама поставила себя в такое положение, она старалась
переносить его с честью, и, во всяком случае, это было не так нестерпимо,
как оставаться в Монкленде, где она совершила такую горькую, непростительную
ошибку - позволила себе полюбить.
В грехе этом, как и в другом тяжком, непростительном грехе - в своем
замужестве, женщина, наделенная великим талантом быть счастливой и дарить
счастье, оказалась повинной потому, что слишком легко покорялась чужой воле.
Но слабое это было утешение - сознавать, что желание любить и быть любимой
дважды разбивало ее жизнь. Из чего бы ни возникло полудетское чувство,
побудившее ее в двадцать лет выйти за преподобного Ноуэла, в ее любви к
Милтоуну была не просто покорность, а страстное самоотречение. Она жаждала
поступать так, как будет лучше для него, и не могла даже утешаться мыслью,
что ее жертва принесла ему счастье. От нее ничего не зависело! И однако,
неизменно покорная судьбе, она даже и в душе не бунтовала. Быть может, ей
было суждено пятьдесят, а то и шестьдесят лет вести бесплодную, пустую,
тоскливую жизнь, искупая ту первую ошибку юности, но если и так, бунтовать
все равно было ей не свойственно. Если же она -и могла взбунтоваться, то не
в мыслях, а на деле. Отвлеченные теории были ей чужды; она не тратила сил на
невеселые раздумья о том, справедлива ли ее участь, а лишь старалась
примириться с ней.
Назавтра после посещения Куртье она весь день провела в Национальной
галерее, - казалось, во всем Лондоне это было ее единственное прибежище.
Один портрет кисти какого-то итальянского художника напомнил ей Милтоуна, и
она так долго сидела перед ним, что подагрический старик - смотритель зала -
стал коситься на нее. Эта женщина с мягким овалом лица, вся ее печальная
красота возбудили в "ем и любопытство и кое-какие нравственные сомнения.
Безусловно, она ждет любовника. Смотритель по опыту знал, что не станет
женщина сидеть так долго перед одной и той же картиной, если у нее нет для
этого особого повода; и он глядел в оба, решив узнать, каков собой этот
повод. И ощутил горькое разочарование, когда, вновь обходя зал, увидел, что
эта пара избежала его бдительного ока. Так как он весь день провел на ногах,
они порядком ныли, и он опустился на мягкую скамью, где прежде сидела
посетительница, и невольно тоже стал смотреть на картину. Она была написана
в манере, которая ему вовсе не нравилась, и лицо изображенного на ней
человека показалось ему странным: как будто этого джентльмена что-то грызет
изнутри. Но, просидев так недолгое время, смотритель вдруг заметил, что та
женщина стоит подле картины, а нарисованный джентльмен что-то ей говорит,
неслышно шевеля губами. Это уже было против правил, и смотритель тотчас
поднялся и направился к ним, но почувствовал, что глаза его закрыты, и
поспешно их открыл. У картины никого не было.
После Национальной галереи Одри пошла в кондитерскую выпить чаю, а
оттуда домой. У подъезда стояло такси, и горничная сообщила, что в гостиной
дожидается леди Карадок.
И в самом деле, посреди комнаты стояла Барбара; в лице у нее, как иной
раз у ее отца на скачках, на охоте или на бурных заседаниях кабинета
министров, были и тревога и решимость.
- Я узнала ваш адрес у мистера Куртье, - тотчас начала она. - Мой брат
заболел. Боюсь, что у него горячка, вам надо сейчас же ехать к нему в Темпл;
нельзя терять ни минуты.
Комната поплыла перед глазами Одри; и однако все ее чувства
сверхъестественно обострились, она даже различала доносящийся с реки запах
илистого берега, обнаженного отливом. Она сказала дрожащим голосом:
- Я поеду... да, я сейчас же поеду.
- Он совсем один. Он не просил вас позвать; но мне кажется, одна
надежда - на вашу помощь. Он принял меня за вас. Когда-то вы мне говорили,
что вы неплохая сиделка.
- Да.
Стены уже не плыли перед глазами, но сверхъестественная острота чувств
исчезла, все словно окутал туман. Смутно донесся голос Барбары:
- Я довезу вас до самого дома.
- Я сейчас, - пробормотала Одри и ушла в спальню.
Минуту она стояла в растерянности, опустив руки. Потом все мысли
захлестнула странная, тихая, почти мучительная радость. Она сразу словно
преобразилась; и быстро, обдуманно, без суетливости она стала собираться.
Уложила в чемодан самое необходимое для себя; затем - фланель, вату,
одеколон, грелку, спиртовку, плед, термометр - все, что могло пригодиться
для ухода за больным. Переоделась в простое, скромное платье и с чемоданом в
руках вышла к Барбаре. Они сели в такси. И едва оно тронулось, приближая ее
к испытанию, столь желанному и столь страшному, Одри вновь охватил ужас, и,
молча, бледная, как полотно, она забилась в угол. Потом услышала, как
Барбара окликнула шофера:
- Поезжайте через Стрэнд и остановитесь у мясной, нам нужен лед.
И когда им подали ящик со льдом, вновь послышался голос Барбары:
- Если он в самом деле серьезно заболеет, я доставлю вам все, что вы
скажете.
Наконец они доехали. Одри увидела распахнутую дверь и лестницу, и тут к
ней вернулось мужество.
Теплая рука Барбары сжала ее руку, - и, подхватив чемодан и ящик со
льдом, Одри стала поспешно подниматься по ступеням.
ГЛАВА IX
Покинув Нетлфолд, Милтоун возвратился к себе и тотчас принялся за
работу над своей книгой по земельному вопросу. Он работал всю ночь напролет
- это была уже третья бессонная ночь и весь следующий день. К вечеру он
почувствовал, что у него тяжелая голова, вышел из дому и прошелся взад и
вперед по набережной. Потом, опасаясь, что будет ворочаться в постели без
сна, сел в кресло. Так, сидя, и уснул, но его мучили страшные сны, и,
проснувшись, он не почувствовал облегчения. Приняв ванну, выпил кофе и опять
заставил себя взяться за работу. Среди дня он совсем обессилел, голова
непрестанно кружилась, но есть ничуть не хотелось. Он вышел на раскаленный
солнцем Стрэнд, купил понадобившуюся ему книгу, выпил еще стакан кофе и,
возвратясь домой, опять сел за работу. Часа в четыре он поймал себя на том,
что тупо смотрит на строчки, не понимая ни слова. Лоб и виски горели, он
пошел и подставил голову под кран. А потом, сам этого не заметив, начал
ходить взад и вперед по спальне и разговаривать сам с собой; и так его
застала Барбара.
Едва она ушла, силы совсем оставили его. Над кроватью висело небольшое
распятие; Милтоун бросился на колени и замер, зарывшись лицом в постель,
протянув руки к стене. Он не молился, только жаждал покоя. Оцепенелый мозг
его изредка молниями пронизывали какие-то фантастические образы. А потом он
уже ничего не чувствовал, кроме бесконечной тошнотворной слабости, и воля
его возмутилась. Нет, он не поддастся болезни, это просто смешно -
обратиться в беспомощный чурбан и чтоб с тобой нянчились женщины. Но
приступы слабости возвращались все чаще, не отпускали все дольше, и в
надежде прогнать их Милтоун поднялся и некоторое время опять шагал по
комнате; потом закружилась голова и пришлось сесть на постель, чтобы не
упасть. Жар сменился ледяным ознобом, и он рад был натянуть на себя одеяло.
Потом его снова бросило в жар; но инстинкт больного подсказал ему, что надо
не раскрываться и лежать тихо. Комнату заполнила какая-то вязкая белая
масса; она тучей окутала Милтоуна, и он не мог шевельнуть ни рукой, ни
ногой. Обоняние и слух неестественно обострились; он чувствовал запахи
дальних улиц, цветов, пыли, кожаных переплетов, даже слабый запах духов,
оставшийся после ухода Барбары, и запах ила, которым тянуло с реки. Часы
пробили шесть, он сосчитал удары; и сразу весь мир наполнился боем часов,
топотом конских копыт, велосипедными звонками, шарканьем ног. Зато видеть он
ничего не видел, кроме окутавшей его белой, плотной, как одеяло, тучи,
которая под глухой, непрестанный стук множества молотков подняла его высоко
над землей. На поверхности тучи засверкали несчетные золотые пятнышки; они
шевелились, и Милтоун понял, что это жабы. Потом за ними возникло огромное,
темное, словно отлитое из бронзы, лицо с огненными глазами, которые жгли ему
мозг. И чем отчаянней Милтоун старался уйти от этих глаз, тем неотступней
они сверлили его и жгли. Крикнуть он не мог, у него не было голоса, и
внезапно этот грозный лик надвинулся на него.
Когда он очнулся, голова у него была влажная - кто-то, склонясь над
ним, придерживал у него на лбу что-то мокрое. Подняв руку, он коснулся
чьей-то щеки, услышал всхлип, мгновенно подавленный, и вздохнул. Легкие руки
тихо сжали его руку, нежные губы коснулись ее.
В комнате было так темно, что он не различал ее лица, да и в глазах
стоял туман; но он слышал ее дыхание, и шорох платья, и малейшее движение;
благоухание ее рук и волос окутывало его, и, как ни мучительна была
лихорадка, железный обруч, казалось, уже не так сжимал его мозг. Он не
спрашивал, давно ли она здесь, и лежал совсем тихо, стараясь не сводить с
нее глаз, в страхе, что тот грозный лик, притаившийся где-то, вновь
надвинется на него. Потом вдруг почувствовал, что больше не в силах отгонять
это видение, и, знаком подозвав ее, прильнул к ней, ища защиты у нее на
груди. На этот раз обморок длился не так долго; потом начался бред, но в
минуты просветления он сознавал, что она здесь, и при огоньке затененной
свечи видел, как она легко, словно по воздуху, проходит мимо в своей белой
одежде или сидит неподвижно, прикрыв его руку своей; и даже радовался,
ощущая на голове пузырь со льдом или запах одеколона. И снова переставал
сознавать, что она здесь, и погружался в непонятный и страшный мир, где
распятие, висевшее над кроватью, вдруг распухало и наклонялось, готовое
рухнуть на него. Он решил, что надо сбросить распятие; это желание обуревало
его все сильнее, и наконец с великим трудом он приподнялся и сорвал его со
стены. И, однако, даже в самых мрачных своих странствиях по той неведомой
стране он каким-то чудом все же сознавал, что она где-то рядом; а однажды
она оказалась там вместе с ним; в таинственном сиянии открылись перед ним
поля и деревья, темная полоса вересковой пустоши и лучезарное море, и все
сверкало белым, чарующим и ослепительным блеском.
На рассвете сознание вернулось к нему надолго, и он с удивлением увидел
ее на низеньком стуле у его кровати. Она сидела совсем тихо, в белом
свободном платье, бледная от бессонной ночи, не сводя с него глаз, плотно
сжав губы и вздрагивая при малейшем его движении. И он жадно вливал прелесть
этого лица, дышавшего беззаветным самоотречением,
ГЛАВА Х
Барбара никому больше не сказала о болезни брата, здравый смысл
подсказывал ей, что опасно было бы потревожить его уединение. Она сама
пригласила к нему доктора и дважды в день заходила справиться о нем у Одри.
Родители на время Гудвудских скачек уехали к лорду Деннису, и надо было
лишь как-то объяснить, почему она сама на сей раз пропускает это излюбленное
развлечение. Барбара прибегла к полуправде, сказав, что Юстас просил ее
остаться в городе; и поскольку лорд и леди Вэллис все еще чувствовали себя
неловко после того, что произошло со старшим сыном, этого предлога оказалось
достаточно.
Только на шестой день, когда кризис уже миновал и температура упала,
Барбара возвратилась в Нетлфолд.
Здесь она прежде всего осведомилась, дома ли мать, и застала ее в
спальне. Леди Вэллис отдыхала после Гудвуда, где жара была отчаянная.
Барбара не боялась матери, она вообще никого на свете не боялась, кроме
Милтоуна, да, пожалуй, немножко побаивалась Куртье; и все же, когда
горничная вышла, она не сразу начала свой рассказ. Леди Вэллис, только что
услыхавшая в Гудвуде подробности последнего великосветского скандала, начала
делиться с нею этой новостью, заботливо опуская все не подходящее для
девичьего слуха - не поделиться ни с кем было свыше ее сил.
- Мама, - неожиданно сказала Барбара, - Юстас был болен. Сейчас он уже
вне опасности и быстро поправляется. - И, в упор глядя на растерявшуюся леди
Вэллис, прибавила: - За ним ухаживает миссис Ноуэл.
Прошедшее время, в котором было упомянуто о болезни, сразу же успокоило
тревогу, охватившую было леди Вэллис, и на смену пришло смятение, вызванное
последними словами Барбары. Она собиралась утолить свойственную всем
смертным слабость, посплетничав на чужой счет, а вместо этого сплетня и
скандал угрожали ей самой и ее семье, - положение не из приятных. Если
женщина ухаживает за больным при подобных обстоятельствах, значит, она ему
ближе всех, так рассудят люди. А дочь между тем продолжала:
- Это я привела ее к Милтоуну. Другого выхода не было; ведь это все
оттого, что он измучился из-за нее. Разумеется, никто ничего не знает, кроме
доктора и... Стейси.
- Боже милостивый! - прошептала леди Вэллис.
- Это его спасло.
В леди Вэллис вдруг проснулся страх за сына.
- А ты говоришь правду, Бэбс? Опасность в самом деле миновала? Как
нехорошо, что ты ничего мне не сказала раньше!
Но Барбара и бровью не повела; и мать вновь погрузилась в раздумье.
- Стейси просто дрянь! - неожиданно сказала она. В очищенной от всего
неподходящего истории, которую она начала было рассказывать дочери, тоже,
как полагается, не обошлось без горничной. Но на сей раз она не уловила
комичность такого совпадения. Тут она заметила, что Барбара улыбается, и
сказала резко:
- Не вижу ничего смешного.
- Нет, мамочка, я только думала, что тебе будет приятно, если я
припутаю к этому Стейси.
- Как! Значит, она ничего не знает?
- Ровным счетом ничего.
Леди Вэллис улыбнулась.
- Ты скверная девчонка, Бэбс! - и лукаво прибавила: - Поди переоденься.
Сегодня у нас будут Клод с матерью, они с Берти и Лили Мэлвизин приедут из
Уайтуотер.
И она так зорко и пытливо посмотрела на дочь, что та залилась румянцем.
Когда Барбара ушла, леди Вэллис позвонила горничной и снова погрузилась
в размышления. Сперва она подумала, что надо бы посоветоваться с мужем;
затем - что в скрытности сила. Раз уж никто, кроме Бэбс, ничего не знает,
пусть никто ничего и не узнает.
Проницательность и жизненный опыт подсказывали ей, что тут возможны
далеко идущие последствия. Нельвя допустить ни единого ложного шага. Если ей
надо будет следить только за собой и за Барбарой, не опасаясь еще чьего-либо
вмешательства, легче избежать ошибки. Странная путаница мыслей и чувств
поднялась у нее в душе, почти смешная и едва ли не трагическая: тут были и
благоразумие светской женщины и материнская любовь, искреннее сочувствие
всем влюбленным и трезвая забота о карьере сына. Быть может, еще не поздно
предотвратить непоправимое; ведь все в один голос твердят, что эта женщина
отнюдь не авантюристка. И ни в коем случае не следует забывать, что она
ухаживала за ним во время болезни, спасла ему жизнь, как говорит Барбара!
Необходимо отнестись к ней с должной добротой и уважением.
Леди Вэллис поспешила закончить свой туалет, и теперь она, в свою
очередь, пошла к дочери.
Барбара, уже одетая, облокотилась на подоконник и глядела на море.
- Скажи, дружок, Юстас уже встал с постели? - почти робко начала леди
Вэллис.
- Ему разрешено подняться сегодня на час-другой.
- Понимаю. А ему не повредит, если мы с тобой попробуем заменить миссис
Ноуэл?
- Бедный Юсти!
- Да, да. Но постарайся рассуждать здраво. Ему от этого не станет хуже?
Барбара помолчала.
- Нет, - оказала она наконец, - думаю, что теперь опасности никакой
нет; но это может решить только доктор.
Леди Вэллис вздохнула с облегчением.
- Ну, разумеется, прежде всего мы посоветуемся с доктором. Я полагаю,
на первое время Юстасу понадобится самая обыкновенная сиделка. - Она
украдкой взглянула на дочь и прибавила: - Я постараюсь обойтись с нею как
можно деликатнее. Но пойми, Бэбс, нельзя давать волю романтическому
воображению.
Улыбка, чуть тронувшая губы дочери, отнюдь не успокоила ее, напротив, в
ней ожили все недавние страхи за Барбару, ощущение, что и она, как Милтоун,
вот-вот решится на какую-нибудь сумасбродную выходку.
- Ну, я иду вниз, дорогая, - сказала она.
Но Барбара еще помедлила в спальне, где десять ночей назад она
ворочалась без сна, пока не вскочила в отчаянии и не кинулась искать
прохлады в ночных волнах. После мимолетной последней встречи с Куртье не
так-то просто было вновь увидеть Харбинджера, с которым в день приема в
особняке Вэллисов она постаралась ни минуты не оставаться наедине. Она сошла
вниз позже всех.
Вечером, когда в небе густо высыпали звезды, на дороге, ведущей к
берегу, было много гуляющих: это были горожане, приехавшие провести у моря
две недели своего отпуска. По двое, по трое и компаниями по шесть - восемь
человек они шли мимо невысокой стены, ограждавшей скромные владения лорда
Денниса; обрывки разговоров и смех вместе с плеском волн доносились до слуха
Берти, Харбинджера, Барбары и Лили Мэлвизин, которые вышли после обеда
подышать морем. Приезжие равнодушно скользили взглядом по тем четверым во
фраках и вечерних туалетах; они были заняты своими мыслями и с наступлением
темноты становились все молчаливее. И тем четверым тоже не хотелось
разговаривать. Было что-то в этом теплом темном звездном вечере, наполненном
вздохами ветра и волн, отчего разговоры стихали сами собой, и вскоре четверо
разделились на пары и пошли немного поодаль друг от друга.
Харбинджер стоял у ограды, вцепившись в нее обеими руками, и ему
казалось, что в мире не осталось больше слов. Даже злейший враг не назвал бы
этого молодого человека романтиком; но девушка рядом, чья щека и шея смутно
белели в темноте, с небывалой остротой заставила его ощутить присутствие
тайны. По натуре и по привычкам человек сугубо деловой, отлично
разбирающийся во всем, что конкретно и осязаемо, он лишь смутно сознавал,
что во тьме этой ночи, в темных водах моря, в смутно белеющей фигуре
девушки, чье сердце тоже было для него темным и непостижимым, таится
нечто... да, нечто выходящее за рамки его философии, нечто зовущее его из
уютного и тесного угла в пустыню пред лицо божества. Но и это смутное
сознание скоро исчезло потому, что аромат ее вол...
