Джон Голсуорси. Патриций
страница №10
... Так он сидел с видом странно веселого равнодушия, которое, пожалуй,сродни отчаянию, и смотрел, как срываются и падают листья, и время от
времени взмахом палки рассекал воздух, в котором уже чувствовалось дыхание
осени. Ему чудилось, будто он увлекает ее в глушь, в пустыню, и своей
преданностью делает ее день ото дня счастливее, и, понимая, как далеко
занесся он в мечтах, он невольно усмехался, а раза два крепко стиснул зубы.
Солдат с девушкой поднялись и пошли по аллее для верховой езды. Он
смотрел, как медленно удаляются освещенные солнцем две фигуры - алая и
синяя, потом их заслонила другая пара. Весело было смотреть, как
приближаются эти двое - рослые, статные, как высоко они держат головы, как
Поворачиваются друг к другу, обмениваясь словом или улыбкой. Даже издали
было ясно, что они принадлежат к высшему свету: в их походке чувствовалось
почти вызывающее спокойствие людей, которым неведомы сомнения и заботы,
уверенных в окружающем мире и в самих себе. На девушке было
золотисто-коричневое платье в тон волосам и шляпа того же цвета, и солнце,
посылая лучи ей вслед, окутало ее сияющим ореолом. И вдруг Куртье узнал эту
пару!
Ни единым звуком или движением он не выдал своего присутствия, лишь
невольно скрипнул зубами, к они прошли мимо, не заметив его. Если не слова,
то голос ее он слышал отчетливо. Он видел, как она взяла Харбинджера под
руку и тотчас его отпустила. Усмешка, о которой он и не подозревал, тронула
губы Куртье. Он встал, встряхнулся, точно пес после трепки, и, плотно сжав
губы, пошел прочь.
ГЛАВА XXIV
Оказавшись одна в пустой кондитерской, уставленной столиками красного
дерева, где вкусно пахло свадебным пирогом и апельсиновой коркой, Барбара
сидела некоторое время, не поднимая глаз, точно ребенок, у которого отняли
игрушку, не умея сразу разобраться в своих чувствах. Потом расплатилась с
немолодой официанткой и вышла на площадь. Духовой оркестр исполнял
делибовскую "Коппелию", и загубленная столь малоподходящим исполнением
мелодия преследовала ее всю дорогу.
Она пошла прямо домой. В комнате, где три часа назад ее оставили после
обеда наедине с Харбинджеpом, в оконной нише сидела явно расстроенная Агата.
Уже целый час она не находила покоя. Зайдя с Энн в кондитерскую, где можно
было купить особый сорт тянучек, по ее мнению, наиболее полезный для детей,
она занялась покупкой и вдруг заметила, что Энн стоит как вкопанная, раскрыв
рот и устремив дерзкий носик в глубь кафе; проследив за ее удивленным,
вопрошающим взглядом, Агата, к своему изумлению, увидела Барбару с мужчиной,
в котором тотчас узнала Куртье. С похвальной решительностью она сунула Энн в
рот тянучку, распорядилась, чтобы остальное прислали на дом, и, взяв девочку
за руку, вышла на улицу. Беда никогда не приходит одна: едва переступив
порог дома, Агата услышала от отца, к чему привел роман Милтоуна. Барбара
застала сестру искренне удрученной и расстроенной: она никак не могла
решить, надо ли рассказать родителям о том, чему она была свидетельницей, но
в то же время была возмущена до глубины души, как может быть возмущена
преданная семье женщина, увидев попранными все свои идеалы.
Поняв по лицу сестры, что она, очевидно, узнала о Милтоуне, Барбара
сказала:
- Итак, мой ангел, меня ждет выговор?
- По-моему, ты сошла с ума. Зачем ты привела к нему миссис Ноуэл? -
холодно ответила Агата.
- Женщина непременно должна быть чуточку сумасшедшей, - словно про себя
сказала Барбара.
Агата молча посмотрела на нее.
- Не могу тебя понять, - сказала она наконец. - Ты ведь не глупая!
- Нет, но хитрая.
- Может быть, тебе и весело, когда рушится вся жизнь Милтоуна, -
пробормотала Агата. - А мне нет.
Глаза Барбары сверкнули.
- Мир не ограничивается детской, мой ангел, - холодно ответила она.
Агата поджала губы, всем своим видом говоря: "И это очень жаль", - но
сказала только:
- Ты, наверно, не знаешь, что я сейчас видела тебя в кондитерской
Гастарда.
Мгновение Барбара изумленно смотрела на нее, потом рассмеялась.
- Вот оно что! - сказала она. - Какая чудовищная безнравственность!..
Бедный старик Гастард!
И все еще смеясь злым смехом, повернулась и вышла.
За обедом и после него весь вечер она была молчалива, и с лица ее не
сходило выражение, какое бывало у нее обычно на охоте, особенно в трудные
минуты, когда она боялась упустить дичь. Оставшись наконец одна в своей
комнате, она испытала страстное желание досадить кому-нибудь, хоть бы и
самой себе, чтоб отвести душу. Ложиться не стоило: в таком настроении ни за
что не уснуть, только изведешься, ворочаясь с боку на бок. Не ускользнуть ли
из дому? Это было бы забавно, и она досадила бы им всем; но нет, это не
так-то просто. Ее могут увидеть, поднимется шум, это слишком унизительно. А
что если выбраться на крышу башни? Однажды в детстве она уже это проделала.
Там свежий воздух, там можно дышать, можно избавиться от владеющего ею
беспокойства. Со злым удовольствием балованного ребенка, решившего всех
наказать, она оставила дверь своей комнаты настежь - пусть горничная увидит,
что ее нет, и встревожится, и растревожит их всех. Через залитую лунным
светом галерею предков она выскользнула на площадку за отцовским кабинетом,
откуда каменная узкая лестница вела на крышу, и стала по ней взбираться.
Казалось, ступенькам не будет конца, но вот они все же позади; тяжело дыша,
она стоит на крыше в северном конце дома, а земля далеко внизу, в добрых ста
футах. От этой высоты у нее слегка закружилась голова, и она постояла,
вцепившись в перила, идущие по самому краю плоской крыши, все еще
поглощенная своими бунтарскими мыслями. Но постепенно картина, открывшаяся
взору, захватила ее. Вознесенная высоко над всеми соседними домами, она была
почти испугана величием увиденного. Город в вечернем убранстве, такой
далекий и таинственный, такой ослепительный и живой, сверкающий мириадами
золотых цветов огня, что распустились на его лиловых холмах и в долинах,
город, из чьих недр доносится непрестанный глухой ропот, - неужели это тот
Лондон, по которому она шла всего несколько часов назад! Великий, тоскующий
дух его всплыл над погруженным в сон телом и низко парил над ним, искушая
Барбару своей таинственной прелестью. Она поглядела в другую сторону: ей
хотелось охватить взором всю эту поразительную панораму - от черных аллей
Хайд-парка, раскинувшегося прямо перед нею, до белого, точно припудренного
призрака церкви вдали, на востоке. Чудо как хорош этот ночной город! И перед
лицом этого гигантского, полного беспокойных мыслей прекрасного творения рук
человеческих она почувствовала себя маленькой и робкой, как тогда, в
предрассветный час, у бескрайнего, объятого тьмой моря. Вон там смутно
виднеются здания Пикадилли, а за ними дворцы и башни Вестминстера и
Уайтхолла; и повсюду под темно-фиолетовым небом завораживает глаз хаос
темных силуэтов и бледных извилистых цепочек света. А здесь, совсем близко,
ясно видны все еще освещенные окна, автомобили, скользящие меж домов, на
самом дне, и даже крохотные фигурки пешеходов; и не верится, что каждая
фигурка - такой же человек, как и она, со своей жизнью, со своими мыслями и
чувствами. Испив из этого волшебного кубка, Барбара ощутила странное
опьянение и уже не казалась себе маленькой и ничтожной; скорее наоборот, она
обрела силу, как тогда во сне в Монкленде. Как и великий город там, внизу,
она точно вырвалась из своего тела, чтобы не ощущать никаких преград -
блаженно парить, словно растворяясь в воздухе. Казалось, она слилась воедино
с освобожденным духом города, погруженного в созерцание своего великолепия.
Потом и это ощущение исчезло - она стояла, хмурясь и зябко вздрагивая, хотя
ветер, дувший с запада, был совсем теплый. Что за нелепая причуда -
забираться на крышу! Она тихонько спустилась и уже на пороге галереи
услышала удивленный возглас матери:
- Это ты, Бэбс?
Обернувшись, она увидела леди Вэллис в дверях кабинета.
Барбара тотчас овладела собой и, готовая к отпору, молча смотрела на
мать.
- Не войдешь ли на минутку, дорогая? - неуверенно предложила леди
Вэллис.
В комнате, где все было создано для удобства и покоя, стоял спиной к
камину лорд Вэллис, и лицо его выражало обиду и решимость. Сомнения Агаты,
надо ли сказать родителям о встрече у Гастарда, разрешились самым жестоким
образом: дождавшись первой же паузы в разговоре взрослых, Энн объявила:
- А мы видели в кондитерской тетю Бэбс с мистерам Куртье, только мы с
ними не поздоровались.
Леди Вэллис весь день была подавлена объяснением с Милтоуном, и обычное
savoir faire {Находчивость (франц.).} ей изменило. На сей раз она не могла
не поделиться с мужем. Подобная встреча в кондитерской, знаменитой разве что
свадебными пирогами, - в сущности, пустяк; но оба были уже расстроены
решением Милтоуна, и выходка Барбары показалась им зловещей, точно само небо
вознамерилось погубить их семью. Лорд Вэллис был оскорблен в своих лучших
чувствах: ведь он всегда так восхищался младшей дочерью; притом жена уже с
месяц назад предостерегала его, а он так легкомысленно отнесся к ее
словам... И, однако, сколько они ни толковали меж собой, они пришли лишь к
тому, что леди Вэллис надо поговорить с Барбарой. Не обладая особой
чуткостью, супруги были в достаточной мере наделены здравым смыслом и хорошо
понимали, что перечить Барбаре опасно. Это не помешало лорду Вэллису весьма
резко высказаться по адресу "этого субъекта без стыда и совести" и составить
свой тайный план действий. Леди Вэллис, которая знала дочь куда лучше и, как
всякая женщина, была куда снисходительнее к мужчинам, хоть и не собиралась
оправдывать Куртье, но про себя подумала: "Бэбс - ужасная кокетка", - ибо
прекрасно помнила, какою была сама в молодые годы.
Столь неожиданно призванная к ответу, Барбара крепко сжала губы и с
невозмутимым видом остановилась у отцовского письменного стола.
Застигнутый врасплох ее появлением, лорд Вэллис инстинктивно перестал
хмуриться; долгий опыт политика и дипломата помог ему принять вид
невозмутимый и бесстрастный, который никак не соответствовал его чувствам.
Он предпочел бы оказаться лицом к лицу с враждебно настроенной чернью, чем
столкнуться по такому поводу со своей любимицей. Хоть он этого и не
сознавал, в его смуглом от загара лице с жесткими седеющими усами, в самой
посадке головы было сейчас больше истинно военного, чем обычно. Веки чуть
опустились, брови слегка поднялись.
Перед тем, как взобраться на крышу, Барбара поверх вечернего платья
накинула голубую накидку, и он невольно ухватился за этот пустяк, чтобы
начать разговор.
- А, Бэбс! Ты выходила из дому?
Она вся насторожилась, но сдержала внутреннюю дрожь и ответила
спокойно:
- Нет, только на крышу башни.
И не без злорадства заметила, что отец, несмотря на полную достоинства
осанку, явно растерялся. Лорд Вэллис почувствовал в ее тоне скрытую насмешку
и сказал сухо:
- Любовалась звездами?
И вдруг со свойственной ему порывистой решимостью, точно ему несносно
стало тянуть и медлить, прибавил:
- Я не уверен, знаешь ли, что это очень разумно - назначать свидания в
кондитерской, когда Энн в Лондоне.
Опасная искорка, блеснувшая в глазах Барбары, ускользнула от его
внимания, но леди Вэллис ее заметила и поспешила вмешаться.
- У тебя, конечно, были самые веские причины, дорогая.
Губы Барбары скривились в загадочной усмешке. Не будь тягостного
разговора с Милтоуном, не будь родители не на шутку встревожены, они бы
несомненно поняли, что, когда дочь в таком настроении, чем меньше будет
сказано, тем лучше. Но оба слишком переволновались, и лорд Вэллис не
сдержался.
- Ты, видно, не считаешь нужным объяснять свои поступки, - сказал он с
плохо скрытым раздражением.
- Нет, - ответила Барбара.
- Гм... понимаю. Объяснения можно будет, разумеется, получить у
джентльмена, который столь возомнил о себе, что посмел это предложить.
- Это не он предложил, а я.
Брови лорда Вэллиса поднялись еще выше.
- Вот как!
- Джефри, - негромко сказала леди Вэллис, - лучше я сама поговорю с
Бэбс.
- Это было бы куда разумнее.
У Барбары, которой впервые в жизни выговаривали всерьез, было
чрезвычайно странное ощущение - точно в тело ее вонзались острые когти; ей
было и тошно, и в то же время словно бес в нее вселился. Она готова была
убить отца. Но она опустила глаза и ничем не выдала обуревавших ее чувств.
- Дальше что? - спросила она.
Челюсть лорда Вэллиса вдруг выдвинулась вперед.
- Если вспомнить о твоей роли в истории с Милтоуном, эта новая выходка
особенно очаровательна.
- Дорогой мой, - поспешила вмешаться леди Вэллис, - Бэбс мне все
расскажет. Это просто пустяки, я уверена.
- Дальше что? - снова прозвучал спокойный голос Барбары.
При этих повторенных ледяным тоном словах лорду Вэллису едва
окончательно не изменила сохраняемая с величайшим трудом выдержка.
- От тебя ничего, - с убийственной холодностью ответил он. - Я буду
иметь честь высказать этому джентльмену, что я о нем думаю.
Барбара внутренне подобралась и посмотрела сперва на отца, потом на
мать.
Этот взгляд при всей его ледяной твердости был так красноречив, что и
лорду и леди Вэллис стало не по себе. Словно дочь сорвала с них маски
благовоспитанности и обнажила подлинные лица людей, столь давно привыкших
быть довольными собой, что они утратили гибкость, широту я стали куда более
заурядными, чем сами подозревали. Страшная то была минута! Наконец Барбара
сказала:
- Если от меня больше ничего не требуется, я пойду спать. Спокойной
ночи!
И вышла с таким же невозмутимым видом, как вошла.
Оказавшись у себя в комнате, она заперлась, сбросила накидку и
поглядела в зеркало. Ей было приятно увидеть, что зубы ее крепко сжаты,
тяжело вздымается и опускается грудь, и глаза точно пронзают насквозь.
"Ну хорошо же, мои дорогие! - думала она. - Хорошо же!"
ГЛАВА XXV
С этим чувством обиды и возмущения она и уснула. И, как ни странно,
приснился ей не тот, кого она в душе так яростно защищала, а Харбинджер. Ей
привиделось, что она в заточении, лежит в темнице, убранной, как гостиная в
Приморском! домике, а в соседней темюице, в которую ей каким-то образом
удается заглянуть, вонзается ногтями в стену Харбинджер. Она ясно видела
поросшие волосами кисти его рук, слышала его дыхание. Отверстие в стене
становилось все шире и шире. Сердце Барбары неистово заколотилось, и она
открыла глаза.
Она встала со злой решимостью ничем не выказывать своего бунта, весь
день вести себя так, словно ничего не случилось, обмануть их всех, а
потом... что именно значило это на потом", она не объясняла даже самой себе.
В соответствии с этим планом она вышла к завтраку безмятежно спокойная,
покаталась верхом с Энн, а потом с матерью ездила по магазинам. Из-за
неожиданного решения Милтоуна отъезд в Шотландию откладывался. Хладнокровно
и искусно Барбара отражала все попытки леди Вэллис завести разговор о
свидании в кондитерской, и о брате тоже не желала говорить; но в остальном
она была такая же, как всегда. Среди дня она вызвалась сопровождать мать к
старой леди Харбинджер, жившей по соседству с Принс-Гейт. Там наверняка
будет и Клод; она думала об этом не без злорадства; ведь в пять у нее
свидание с тем, другим. Как ловко она сумела отвести им всем глаза! Там,
чувствуя себя великим мастером интриги, она сказала Харбинджеру так, чтобы
леди Вэллис тоже слышала, что идет домой пешком и он может проводить ее,
если хочет. Он, разумеется, хотел.
Но стоило ей ощутить на лице предвечернюю свежесть, легкий,
юго-западный ветерок в ласковой тени дерев, и ее мятежного безрассудства как
не бывало: она вдруг почувствовала себя счастливой, доброй, и так приятно
было, что рядом идет Клод. Он тоже в этот день был весел, словно решил не
портить ей настроение; и она была благодарна ему за это. Раз-другой, когда
ей хотелось, чтобы он поглядел на птиц или на деревья, она даже дружески
брала его за рукав и после долгих часов горечи радовалась возможности дарить
счастье. Расставшись с ним у особняка Вэллисов, она поглядела ему вслед со
странной, чуть ли не печальной улыбкой, ибо настал урочный час.
Она уселась ждать в маленькой уединенной приемной, сверкающей белыми
панелями и полированной мебелью. Отсюда была видна аллея, ведущая к дому:
Барбара хотела встретить Куртье в холле как бы случайно. Она волновалась и
слегка презирала себя за это. Она думала, что он будет точен, но вот уже
шестой час; скоро ей стало не по себе; да ведь это просто смешно - сидеть в
комнате, куда никто никогда не заходит. Она подошла к окну и выглянула.
- Тетя Бэбс! - вдруг послышалось у нее за спиной. Обернувшись, она
увидела Энн, которая смотрела на нее своими широко раскрытыми, ясными карими
глазами. Барбара невольно поежилась.
- Это твоя комната? Какая хорошенькая комната, правда?
- Правда, Энн.
- Да. А я еще никогда тут не была. Кто-то пришел. Ну, мне пора.
Барбара машинально прижала ладони к щекам и вместе с племянницей быстро
вышла в холл. И Уильям, лакей, тотчас подал ей записку. Она посмотрела на
надпись. От Куртье. И пошла обратно в приемную. Из-за неплотно прикрытой
двери она видела Энн - расставив ножки, держась за низко повязанный поясок и
задрав дерзкий носишко, девочка смотрела на Уильяма. Барбара захлопнула
дверь, сломала печать и прочла:
"Дорогая леди Барбара,
с огорчением сообщаю Вам, что мой разговор с Вашим братом ни к чему не
привел.
Мне случилось только что сидеть в Парке, и я хочу, на прощание пожелать
Вам всяческого счастья. Знакомство с Вами было для меня величайшей радостью.
Я всегда буду думать о Вас с гордостью, и воспоминание о Вас поможет мне
верить, что жизнь хороша. Если на душе у меня вдруг станет темно, я вспомню,
что в этом мире живете Вы. С глубоким почтением я снимаю шляпу перед
красотой и счастьем, благодарный за то, что был удостоен Вашего внимания.
Итак, прощайте, и да благословит Вас бог.
Ваш покорный слуга
Чарлз Куртье".
Щеки ее горели, с губ слетали быстрые вздохи; она принялась было
перечитывать письмо, но так и не кончила: туман застлал ей глаза. Будь в
этом письме хоть слово жалобы или сожаления! Нет, она не допустит, чтобы он
так уехал: не простясь, не выслушав ее объяснений. Не должен он думать, что
она холодная, бессердечная кокетка и просто хотела поиграть им
недельку-другую. Она непременно объяснит ему, что он ошибается. Она заставит
его понять, что он не так о "ей подумал... что ей хотелось... хотелось... В
голове у нее все перепуталось. "Что же это такое? - думала она. - Что я
натворила?" И в гневе на самое себя она, скомкав, сунула письмо в перчатку и
выбежала из дому. Она быстро пошла к Пикадилли и дальше, через улицу, в
Грин-парк. Здесь она чуть не столкнулась с лордом Мэлвизином, который
неторопливо шел с приятелем к Хайдпарку, и едва им кивнула. Сейчас ей тошно
было смотреть на этих вылощенных, холеных мужчин. Ей хотелось бежать, лететь
на это свидание: надо поскорей переубедить его, ведь он, конечно, уверен,
будто она, Барбара Карадок, пошлая пожирательница сердец, низкая обманщица и
кокетка! А его письмо - без тени упрека! Лицо ее так пылало, что она
невольно пыталась укрыть его от прохожих.
До его дома было уже совсем недалеко, и она пошла медленнее, заставляя
себя думать о том, как же ей себя вести и чего она от него хочет. Но она все
так же решительно шла вперед. Она не отступит... чем бы это ни кончилось!
Сердце ее трепетало, потом, кажется, совсем перестало биться и снова
затрепетало. Она стиснула зубы; в ней поднималась какая-то отчаянная
веселость. Да, это настоящее приключение! И тут на нее нахлынуло чувство,
которое она испытала тогда на крыше. Все это дико, нелепо! Она
приостановилась и вынула из перчатки письмо. Может, и нелепо, но так надо.
И, крепко сжав губы, она пошла дальше. В мыслях своих она уже стояла перед
ним, с закрытыми глазами, с бешено колотящимся сердцем, и ждала, что же она
почувствует, когда он заговорит, а быть может, коснется губами ее лица или
руки. И ей представилось, как она стоит - ресницы опущены, губы
приоткрыты... Но странно: его она почему-то не видела. И тут оказалось, что
она уже перед дверью его дома.
Она спокойно позвонила, но не опустила руку, а приложила выглядывавшую
из перчатки ладонь к лицу - неужели это ее щеки так горят?
Дверь растворилась, и она увидела прихожую, лестницу, устланную красным
ковром, и у ее подножия - старого лохматого коричневого с белым пса,
которого явно одолевали блохи и печаль. Неизвестно почему Барбару обуял
страх; она стояла, как статуя, но душа ее метнулась обратно, через
Грин-парк, домой, в особняк Вэллисов. Но тут к ней вышла молодая женщина в
синем фартуке, с кроткими, покрасневшими глазами.
- Здесь живет мистер Куртье?
- Да, мисс.
У этой еще молодой женщины было совсем мало зубов, да и те несколько
почерневшие, и, не в силах вымолвить ни слова, Барбара смотрела на нее,
застыв на пороге, между солнечной улицей и сумрачной прихожей, которая
вела... куда?
Женщина снова заговорила:
- Очень жалко, если он вам нужен, мисс. Он только что уехал.
Сердце Барбары дрогнуло, как внезапно отпущенная струна. Она
наклонилась и погладила по голове старого пса, который обнюхивал ее туфли.
- И я, конечно, не могу вам дать его адрес, - сказала женщина. - Потому
что он уехал в чужие края.
Барбара пробормотала что-то невнятное и выбежала на залитую солнцем
улицу. Рада ли она? Огорчена ли? На углу она остановилась и обернулась; две
головы - женщины и собаки - все еще выглядывали из дверей.
Ей вдруг ужасно захотелось расхохотаться и почти тотчас - расплакаться.
ГЛАВА XXVI
Западный ветер, шепот которого слышали накануне вечером Куртье и
Милтоун, нес вдоль реки первые осенние облака. Кудрявые, серые, они медленно
наползали на солнце, словно стараясь его пересилить, и даже в этот ранний
час оно светило лишь урывками. Пока Одри Ноуэл одевалась, солнечные лучи
самозабвенно плясали на белой стене, точно погибшие души, у которых нет
будущего, или мошкара, которая кружит и кружит в краткий миг отпущенной ей
радости и не оставляет по себе следа. От бокового окна, завешенного темной
шторой, сквозь просветы тянулись к зеркалу, которое тыльной стороной
преграждало им путь, дымчатые нити. Они свивались в серые дрожащие спирали,
такие плотные на взгляд, что странно было, почему рука не может их поймать;
ревниво, точно призраки, оберегая пространство, которым завладели, они на
миг развлекли сердце, лишенное счастья. Ибо могла ли она быть счастливой,
если не видела любимого уже тридцать часов, и в последнее свидание его
поцелуи не рассеяли ощущения непоправимой беды, которое нахлынуло на нее,
когда он сказал ей о своем решении. Она видела глубже, чем он: рок послал ей
весть.
Быть тяжким бременем, помешать ему приносить пользу; быть не опорой, а
обузой; не вдохновляющими небесами, но тучей! И все из-за его щепетильности,
которой она не могла понять! Одри не сердилась на эту непонятную
щепетильность, но она была фаталистка, притом хорошо знала Милтоуна и потому
предугадывала, к чему это приведет. Он скоро почувствует, что ее любовь
калечит ему жизнь; даже если он все еще будет желать ее, то лишь плотью. И
раз уж из-за этой щепетильности он способен отказаться от общественной
деятельности, он способен оставаться с ней, даже если любовь его умрет!
Мысль эта была невыносима. Она жгла ее. Но нет, жизнь не может быть такой
жестокой - подарить такое счастье лишь затем, чтобы его отнять! Неужели ее
любви дан такой короткий век, а вся его любовь - лишь одно объятие - и конец
навсегда!
В это утро отчаяние придало ей уверенности, и она призналась себе, что
хороша. Он поймет, он должен понять, что она ему нужней и желанней, чем та,
другая жизнь, при одной мысли о которой лицо Одри темнело. Эта другая жизнь
такая жестокая и так от нее далека! В ней нет души, в ней все - только
видимость, и все же для него это я есть настоящая жизнь, до отчаяния, до
отвращения настоящая! Если ему и в самом деле надо расстаться с общественной
деятельностью, неужели жизнь, которую они поведут, не возместит ему потерю?
Сколько может у них быть простых и светлых радостей: путешествия, музыка,
картины, цветы, великое разнообразие природы, друзья, которым они дороги
сами по себе; и можно быть добрыми к людям, помогать бедным и несчастным и
любить друг друга! Но нет, такая жизнь не по нем! Что толку обманывать себя?
Конечно же, справедливо и естественно его желание, чтобы силы его не пропали
даром. Его призвание - вести за собой и служить отечеству! Она и не хотела
бы видеть его другим. Мысли эти, сменяя друг друга, проносились у нее в
голове, пока она заплетала и укладывала свои темные волосы и хоронила сердце
за кружевной броней. С привычным вниманием она заметила в вазе на туалетном
столике два увядших цветка, выбросила их и сменила воду.
Солнечные лучи уже не плясали на стене, и серые спирали света тоже
исчезли. В небе осень вступила в свои права. Одри вышла из спальни; зеркало
в прихожей всегда было немилостиво к ней, и, проходя мимо, она не решилась в
него посмотреться. Но внезапно ей пришла на помощь истинно женская вера в
неотразимость ее чар; ей стало спокойно и радостно: конечно же, он любит ее
больше своей совести! Но то была слишком трепетная уверенность, ее так легко
было спугнуть. Даже приветливая румяная горничная, казалось, смотрела на нее
сегодня с состраданием; и в ней тотчас поднялось врожденное чувство не
столько "хорошего тона", сколько такта, которое всегда заставляло ее
избегать всего, что может взволновать или огорчить кого-то или навести на
мысль, что ее надо пожалеть; и она тщательней обычного старалась скрыть свою
тоску и тревогу даже от себя самой. Все утро она машинально занималась
привычными мелочами. Но ее ни на минуту не покидала мечта увезти Милтоуна из
Англии - может быть, при виде тысячи красот, которые она ему покажет, он все
же загорится любовью ко всему, что любит она! В юности она провела за
границей три года. А ведь Юстас никогда не был в Италии, не был в ее любимых
горных долинах! Потом ей представилась его квартирка в Темпле и заслонила
это видение. Нет, ни пышные золотистые ковры горечавки, ни альпийские розы
не опьянят восторгом любителя этих книг, этих бумаг, этой огромной карты. И
она вдруг с такой остротой ощутила запах кожаных переплетов, словно опять
хлопотала вокруг него, скользя по этой комнате неслышной походкой сиделки.
Потом на нее вновь нахлынула радость, что наполняла ее в те счастливые дни,
- радость любви, которая втайне знает о близящемся торжестве и завершении;
несказанная отрада - отдавать все свое время, все помыслы и все силы; и
сладкое неосознанное ожидание чудесного неотвратимого мгновения, когда она
наконец отдаст ему себя всю. И еще вспомнилась усталость тех дней, священная
усталость, и улыбка, не сходившая с ее губ от мысли, что устает она ради
него.
Раздался звонок - она вздрогнула. Ведь в его телеграмме было сказано:
днем. Она решила ничем не выдавать своей тревоги, омрачавшей для нее весь
мир, и глубоко вздохнула в предчувствии его поцелуя.
То был не Милтоун, а леди Кастерли.
От неожиданности кровь бешено застучала в висках. Потом Одри увидела,
что маленькая фигурка, появившаяся перед ней, тоже вся дрожит, и придвинула
кресло.
- Не угодно ли вам присесть? - сказала она.
Старческий голос поблагодарил, и Одри вдруг вспомнила сад в Монкленде,
залитый ласковыми лучами летнего солнца, и Барбару у калитки, возвышавшуюся
над маленькой фигуркой, что сидит сейчас такая тихая, без кровинки в лице.
Это лицо, эти точеные черты, эти острые, хоть и подернутые дымкой глаза так
часто преследовали ее! Казалось, дурной сон стал явью.
- Моего внука здесь нет?
Одри покачала головой.
- Мы слышали о его решении. Не стану ходить вокруг да около. Это -
несчастье, а для меня - тяжкий удар. Я его знаю и люблю со дня его рождения,
и я была настолько глупа, что мечтала о его будущем. Вы, может быть, не
знаете, сколь многого мы от него ждали. Простите меня, старуху, что я вот
так к вам пришла. В мои годы уже мало что важно, но это немногое - очень
важно.
"А в мои годы важно только одно, но это одно важнее жизни", - подумала
Одри. Но ничего не сказала. Кому, зачем говорить? Этой черствой старухе -
воплощению высшего света? Что толку от слов! Серая фигурка, казалось,
заполонила всю комнату.
Леди Кастерли продолжала:
- Вам я могу сказать то, чего не в силах была сказать никому, ибо
сердце у вас доброе.
Сердце, которому воздали такую хвалу, дрогнуло, и дрожь передалась
губам. Да, сердце у нее доброе! она способна даже посочувствовать этой
старухе, в чьем голосе тревога заглушила обычную властность.
- Для Юстаса нет жизни вне его карьеры. Карьера - это и есть он сам, он
должен действовать, руководить, дать волю своим силам. То, что он отдал вам,
это не настоящее его "я". Не хочу причинять вам боль, но от правды не
уйдешь, перед ней все мы должны склониться. Быть может, я жестока, но я умею
уважать горе.
Уважать горе! Да, эта серая гостья умеет уважать горе, как ветер,
проносящийся над морем, уважает морскую гладь, как воздух уважает нежные
лепестки розы, но уметь проникнуть в молодое сердце, понять его горе - на
это старики не способны. Им это не легче, чем разгадать, что за тайные знаки
чертят вон те ласточки, летая над рекой, или проследить до самых истоков
слабый аромат лилий вон в той вазе! Откуда ей знать, этой старухе, чья кровь
давно остыла, что творится в ее душе? И Одри казалось, что она смотрит со
стороны, как в нее швыряют жалкими остатками ее мечты. Ей хотелось встать,
взять эту старческую руку - холодную, иссохшую паучью лапку, - приложить ее
к своей груди и сказать: "Тронь - и замолчи!"
И, однако, ее не оставляло какое-то глухое сострадание к этой старухе с
бледным, точеным лицом. Она не виновата, что пришла!
- Это еще только начало, - снова заговорила леди Кастерли. - Если вы не
откажетесь от него сейчас, сразу, очень скоро вам придется еще тяжелее. Вы
знаете, какой он непреклонный. Он не изменит своего решения. Если вы
оторвете его от дела его жизни, это отзовется на вас. Я понимаю, что за мои
слова вы меня возненавидите, но поверьте, в конечном счете это не только для
него, но и для вашего блага.
В душе Одри вспыхнула яростная ирония, сердце неистово заколотилось.
Для ее блага! Для блага мертвеца, только что испустившего последний вздох;
для блага цветка, попавшего под каблук; для блага собаки, которую покидает
хозяин. Свинцовая тяжесть медленно надвинулась на ее сердце и остановила его
трепет. Если она не откажется от него сразу! Вот они прозвучали, слова,
которые уже много часов, невысказанные, давили ей грудь. Да, если она этого
не сделает, не знать ей ни минуты покоя, всегда она будет мучиться тем, что
загубила его жизнь, осквернила свою любовь и гордость! И она дождалась, что
ей это подсказали! Не она сама, а кто-то другой - жестокая старуха из
жестокого мира - облек в слова то, что терзало ее любовь и гордость, уже
целую вечность - с тех самых пор, как Милтоун сказал ей о своем решении:
кто-то должен был сказать ей то, что в сердце своем она знала уже так давно!
Эта мысль была, как удар ножа. Нет, это невыносимо! Она поднялась и сказала:
- Теперь оставьте меня, прошу вас! У меня слишком много дел перед
отъездом.
Не без удовольствия она увидела замешательство на лице старухи, не без
удовольствия заметила, как дрожат руки, которыми она, вставая, опирается на
ручки кресла, и услышала запинающийся голос:
- Вы уезжаете? Не... не дождавшись его? Вы... вы больше с ним не
увидитесь?
Не без удовольствия она видела, что старуха в нерешимости: не знает, то
ли благодарить, то ли благословить, то ли скрыться без единого слова. Не без
удовольствия она следила, как залились краской поблекшие щеки, как сжались
увядшие губы. Но, уловив шепот "Благодарю вас, дорогая!", она отвернулась,
не в силах больше ни видеть эту гостью, ни слышать ее голос. Она подошла к
окну и прижалась лбом к холодному стеклу, стараясь ни о чем не думать.
Послышался шум колес - леди Кастерли уехала. И тогда Одри узнала самое
ужасное из всех чувств, какие дано испытать человеку: у нее не было слез!
В этот самый горький и одинокий час своей жизни она была до странности
спокойна, ясно понимала, что и как делать и куда ехать. Надо все делать
быстро, иначе это уже никогда не будет сделано! Быстро! И без суеты! Она
уложила самое необходимое, послала горничную за такси и села писать письмо.
Не надо ни делать, ни писать ничего такого, что слишком бы его
взволновало и могло вернуть болезнь. Пусть письмо будет рассудительное,
трезвое! Очень просто было бы сообщить, куда она едет, написать так, что он
тотчас помчится за ней. Но писать спокойные, рассудительные слова, которые
заставят его ждать и думать и никогда не приведут его к ней, было нестерпимо
больно,
Она кончила письмо, запечатала его и сидела, не шевелясь, чувствуя, что
и руки и мозг оцепенели, пытаясь сообразить, что же делать дальше. Ехать -
других дел нет!
Чемоданы были уже вынесены. Она выбрала шляпку, в которой особенно ему
нравилась, и прикрепила к ней самую густую свою вуаль. Потом надела дорожное
пальто и перчатки и взглянула в зеркало; больше задерживаться было не из-за
чего, она взяла свой несессер и вышла.
На набережной плакал ребенок; он отчаянно рыдал, прерывисто всхлипывая,
и Одри закусила губы, точно услышав стенания своей отлетевшей души.
- Подите утешьте его, Элла, - сказала она горничной, уже сидя в такси.
Только оставшись одна в вагоне, уверенная, что ее никто не видит, дала
она волю слезам. Белый дым, клубившийся за окном, был не долговечней ее
счастья, ибо она не обольщалась - это конец! С первой их встречи до
последней и года не прошло! Но даже в эту минуту она не жалела, что у нее
была эта любовь, уже схороненная теперь, точно мертвое дитя, которое вечно
будет касаться ее груди своими тоскующими пальчиками.
ГЛАВА XXVII
Вернувшись из покинутого дома Куртье, Барбара была встречена
сообщением, что леди Кастерли просит ее немедленно приехать.
Она послушно отправилась в Рейвеншем и застала бабушку и лорда Денниса
в белой комнате. Они стояли у одного из высоких окон и, казалось, любовались
видом. При звуке ее шагов они обернулись, но не заговорили и не кивнули.
Барбара не видела деда с тех пор, как заболел Милтоун, и такой прием
показался ей странным; она тоже молча стала у окна. Огромная оса взбиралась
по стеклу, потом, слабо жужжа, соскальзывала вниз.
- Убей ее! - неожиданно потребовала леди Кастерли.
Лорд Деннис вытащил носовой платок, - Не этим, Деннис. Так выйдет одна
пачкотня. Возьми разрезальный нож.
- Я хотел ее выгнать, - пробормотал лорд Деннис.
- Лучше пусть Барбара: она в перчатках. Барбара подошла.
- По-моему, это шершень, - сказала она.
- Он самый, - мечтательно произнес лорд Деннис.
- Чепуха, - возразила леди Кастерли. - Обыкновенная оса.
- Это шершень, бабушка, я знаю. У него полоски темнее.
Леди Кастерли нагнулась, а когда выпрямилась, в руках у нее была
домашняя туфля.
- Не дразните его! - воскликнула Барбара, схватив ее за руку. Но леди
Кастерли высвободилась.
- Не мешай! - сказала она и прихлопнула насекомое подошвой так, что оно
мертвое упало на пол. - Не залетал бы, куда не надо.
И, словно не они здесь только что суетились, все трое снова молча
уставились в окно.
Наконец леди Кастерля обернулась к Барбаре.
- Ну, теперь ты понимаешь, что натворила?
- Энн! - вполголоса сказал лорд Деннис.
- Да, да. Она твоя любимица, но это ей не поможет. Эта женщина...
должна сказать к ее чести... я говорю, к ее чести... уехала, чтобы Юстас не
мог найти ее, пока он не образумится.
У Барбары перехватило дыхание.
- Бедняжка! - вырвалось у нее.
Лицо леди Кастерли стало почти жестоким.
- Вот именно, - сказала она. - Но, как ни странно, я думаю о Юстасе. -
Маленькая, сухонькая, она вся дрожала с ног до головы. - Будешь теперь
знать, как играть с огнем.
- Энн! - опять негромко окликнул сестру лорд Деннис и ласково взял
Барбару под руку.
- Наш мир - это мир фактов, а не романтических прихотей, - продолжала
леди Кастерли. - Ты такое натворила, что вряд ли можно поправить. Я сама
была у нее. Я глубоко тронута. Если бы не твое глупое поведение...
- Энн! - снова повторил лорд Деннис.
Леди Кастерли умолкла; слышно было лишь, как она притопывает по полу
своей маленькой ножкой. Глаза Барбары блеснули.
- Вы бы хотели еще кого-нибудь раздавить, бабушка?
- Бэбс! - взмолился лорд Деннис.
Но Барбара, сама того не замечая, прижала его руку к сердцу и
продолжала:
- Ваше счастье, что вы можете ругать меня сегодня. Случись это вчера...
При этих загадочных словах леди Кастерли отвернулась и пошла в другой
конец комнаты, оставляя на блестящем паркете маленькие тусклые следы.
Барбара притянула к горячей щеке стариковские пальцы, которые перед тем
судорожно сжимала в своих.
- Пусть она замолчит, дядя! - прошептала она. - Сейчас я не могу
слушать!
- Да, да, родная, - забормотал лорд Деннис. - Да, конечно... на сегодня
довольно.
- Это все ты, - донесся через всю комнату голос леди Кастерли. - Твои
сентиментальные глупости навлекли на мальчика несчастье.
Рука лорда Денниса вновь сжала локоть Барбары, и она послушно
промолчала; и в тишине послышались легкие приближающиеся шаги. Ни старик, ни
Барбара не обернулись; шаги снова стали удаляться; потом опять приблизились.
- Бабушка, ради бога остановитесь! - вдруг воскликнула Барбара,
показывая на пол. - Вы и так уже растоптали несчастного шершня, довольно с
него, даже если и вправду он залетел, куда не надо!
Леди Кастерли посмотрела на то, что осталось от насекомого.
- Отвратительно! - сказала она; но когда заговорила снова, в голосе ее
слышалась уже не столько суровость, сколько досада: - А этот... как его
там... ты от него отделалась?
Барбара вспыхнула до корней волос.
- Если вы будете оскорблять моих друзей, я сейчас же уеду домой и
никогда больше не стану с вами разговаривать.
Казалось, леди Кастерли вот-вот ударит внучку: потом на ее губах
появилась слабая язвительная усмешка.
- Похвальное чувство! - оказала она.
- Все равно я ухожу! - крикнула Барбара, выпуская руку дяди. - Не
понимаю, зачем вы меня звали!
- Затем, чтобы ты и твоя мать знали, как самоотвержение поступила эта
женщина. - холодно ответила леди Кастерли. - Затем, чтобы вы были начеку:
неизвестно, чего сейчас ждать от Юстаса; и я хотела дать тебе случай
загладить свою вину. И, кроме того, предостеречь тебя... - она не
договорила.
- Да?
- Лучше я... - вмешался лорд Деннис.
- Нет, дядя Дениис, пусть бабушка возьмется за свою туфлю!
Она прислонилась к стене, высокая и даже внушительная, гордо вскинув
голову. Леди Кастерли молчала.
- Ну, вы приготовились? - крикнула Барбара. - К несчастью, он
ускользнул!
- Лорд Милтоун, - раздалось в дверях.
Он вошел неслышно и быстро, опередив лакея, и прежде, чем его заметили,
оказался почти вплотную к группе у окна. Лицо у него было серое - такими
бывают смуглые лица, когда в минуту волнения от них вдруг отхлынет вся
кровь, а глаза, по которым всегда легче всего было прочесть его чувства,
горели таким гневом, что все трое невольно потупились.
- Я должен поговорить с вами наедине, - обратился он к леди Кастерли.
И, быть может, впервые в жизни эта неукротимая маленькая женщина
дрогнула. Лорд Деннис увлек за собою Барбару, но в дверях прошептал:
- Останься, Бэбс, и молчи. Мне все это очень не нравится.
И никем не замеченная Барбара осталась.
Из дальнего конца длинной белой комнаты до нее с неправдоподобной
ясностью доносились два негромких голоса; волнение придавало каждому слову
сверхъестественную силу и отчетливость; и ее тревожному взгляду чудилась в
каждом движении обоих непостижимая точность, словно у марионеток, которых
она видела однажды в парижском кукольном театре. Ей слышны были беспощадно
злые и горькие слова упрека, обращенные Милтоуном к бабке. Незаметно она
подходила все ближе и, увидев, что ее не замечают, точно она не живой
человек, а статуя, снова заняла свое место у окна. Говорила леди Кастерли.
- Я не желала видеть тебя поверженным, Юстас. То, что я сделала, мне
далось нелегко. Но я сделала для тебя все, что могла.
Ужасная улыбка исказила лицо Милтоува - такой ненавидящей улыбкой
жертва бросает вызов палачу.
- Я вижу, ты вне себя, - продолжала леди Кастерли. - Можешь меня
возненавидеть... но не предавай нас, не падай духом оттого, что не можешь
достать луну с неба. Облачись в доспехи и иди в бой. Не будь трусом,
мальчик!
Ответ Милтоуна был, как удар хлыста.
- Замолчите!
И - о чудо! - она замолчала. Не грубость этих слов, но вид силы,
внезапно сбросившей все покровы - точно свирепый пес, которого на миг
спустили с цепи, - заставил Барбару испуганно ахнуть. Леди Кастерли, вся
дрожа, упала в кресло. Даже не взглянув на нее, Милтоун метнулся мимо
кресла. И Барбара поняла, что, упади их бабка мертвой, он и тогда не
взглянул бы. Она кинулась к старухе, но та отмахнулась.
- Ступай за ним, - сказала она. - Не оставляй его одного.
И, заразившись страхом, который звучал в этом безжизненном голосе,
Барбара выбежала из комнаты.
Она догнала брата, когда он садился в такси, в котором приехал, и, не
говоря ни слова, скользнула за ним). Шофер обернулся, ожидая приказаний, но
Милтоун лишь мотнул головой, как бы говоря: куда угодно, лишь бы вон отсюда!
"Только бы удержать его здесь, со мной!" - пронеслось в голове у
Барбары.
Она нагнулась к шоферу и тихонько сказала:
- В Нетлфолд, Сассекс... о бензине не заботьтесь... достанете по
дороге. Я заплачу, сколько хотите. Скорей!
Шофер подумал, поглядел ей в лицо и сказал!
- Хорошо, мисс. Через Доркинг поедем?
Барбара кивнула.
ГЛАВА XXVIII
Когда Милтоун и Барбара выехали за чугунные ворота в своей
стремительной, припахивающей бензином колеснице, часы над конюшней отбивали
семь. Автомобиль был закрытый, но брызги дождя залетали через опущенные
окна, освежая пылающее лицо Барбары, слегка утишая ее страх перед этой
поездкой, ибо теперь, когда судьба оказалась по-настоящему жестокой, когда
избавление от мук уже не зависело от Милтоуна, сердце ее обливалось кровью,
и она, чего давно уже не бывало, совсем забыла о себе. Безучастность, с
какой он отнесся к ее появлению, ничего доброго не предвещала. Барбара молча
сидела в своем углу, но мысль ее напряженно работала, с отчаянным, чисто
женским упорством отыскивая способ пробиться в эту наглухо замкнувшуюся
душу. Он, видно, даже не заметил, что они повернули прочь от Лондона и
въехали в Ричмонд-парк.
Деревья, темные от дождя, казалось, мрачно наблюдали за шумным красным
ящиком на колесах, все еще не желая мириться с вторжением этих грубых
пришельцев в их овеваемую свежим ветром обитель. И лани, резвившиеся на
душистых лужайках, вскинув головы, тревожно принюхивались, словно говорили:
вот кто оскверняет папоротник! Вот кто оставляет в воздухе отравленный след!
Барбара смутно ощущала покой, которым были напоены облака, и деревья, и
ветер. Если б только он проник и в эту полутемную движущуюся тюрьму и помог
ей! Если бы он обернулся сном и унес черную скорбь и мгновенно превратил
горе в радость! Но он парил на задумчивых крылах, не заглядывая в их
темницу; и не было моста через пропасть, разделявшую две души, ибо что могла
она сказать? Как заставить его заговорить о том, что он намерен делать?
Какой выбор стоит сейчас перед ним? Выйдет ли он в угрюмой решимости из
парламента и будет ждать часа, когда вновь найдет Одри Ноуэл? Но если он и
разыщет ее, они опять окажутся в том же тупике. Ведь она уехала, чтобы не
связывать его, - и опять будет все то же самое! Или он, как требовала
бабушка, облачится в доспехи и ринется в бой? Но тогда это конец, ибо, если
у Одри хватило сил уехать сейчас, она, конечно же, не вернется, не
вторгнется второй раз в его жизнь. Страшная мысль поразила Барбару. Что если
он решил на всем поставить крест! Уйти в небытие! Ведь так случалось иногда
с людьми, над которыми судьба посмеялась в самый разгар страсти. Но нет,
Милтоун этого не сделает: его удержит вера. "Если пение жаворонка ничего не
значит... и эта лазурь над головой - пустая прихоть нашего воображения...
если мы пресмыкаемся тут впустую и жизнь наша бессмысленна и бесцельна,
убеди меня в этом, Бэбс, и я стану тебя благословлять". Но удержит ли его и
сейчас этот якорь, не унесет ли его в неизвестность? Барбара, для которой
жизнь всегда была радостью, а великое безмолвие чем-то неведомым, при этой
внезапной мысли о смерти похолодела от ужаса. Она уставилась на спину
шофера, на его серую куртку с красным воротником, и эта широкая спина ее
немного успокоила. Ведь она в такси, они едут через Ричмонд-парк! Смерть...
Нелепо, невероятно! Не глупо ли так пугаться? Она заставила себя посмотреть
на Милтоуна. Он словно уснул: глаза закрыты, руки сложены; только дрожь
ресниц выдавала его. Как угадать, что скрывается за этой угрюмой маской сна
наяву? Он так ушел в себя, что Барбаре казалось, будто ее здесь вовсе нет.
Он открыл глаза и неожиданно проговорил:
- Итак, Бэбс, ты думаешь, что я собираюсь наложить на себя руки?
Он прочел ее мысли! Безмерно испуганная, она только и могла забиться
еще дальше в угол и прошептала, запинаясь:
- Нет, нет!
- Куда мы едем?
- В Нетлфолд. Может быть, остановить его?
- Мне все равно, пусть едет.
Боясь, что он снова погрузится в мрачное молчание, она робко завладела
его рукой.
Быстро смеркалось; оставив позади виллы Сербитона, автомобиль мчался
среди сосен я зарослей вереска, хмурых в угасающем свете дня.
- Если я захочу, довольно открыть дверцу и выпрыгнуть, - странным тихим
голосом сказал Милтоун. - Вы, которые верите, что нам "завтра конец",
убедите меня, что этот прыжок освободят меня от всего, и я не стану медлить!
Барбара испуганно сжала его руку, и он, словно пожалев ее, прибавил:
- Не бойся, Бэбс; сегодня мы спокойно выспимся в наших постелях.
Но в голосе его слышалось такое отчаяние, что уж лучше бы он ничего не
говорил.
- Будем по крайней мере молчать, когда с нас заживо сдирают кожу, -
пробормотал он еще. - Прости, что растревожил тебя.
- Если б только... - прошептала, прижавшись к нему, Барбара. - Не
молчи!
Но Милтоун не ответил, лишь молча погладил ее по руке.
Автомобиль, уныло урча, с непривычной скоростью мчался по пустынным
дорогам; и Барбаре страстно хотелось прижать голову брата к своей груди и
убаюкать его, но она не смела. В сердце была пустота и робость; вот если бы
у нее на груди покоилось что-то живое, теплое, все было бы по-другому. Все
реальное, вещественное, успокаивающее, казалось, куда-то исчезло. Среди
летящих навстречу темных призраков сосен, словно на безлюдной границе, она
чувствовала себя потерянной, как ребенок в лесу; ощущение чьей-то щеки,
прижавшейся к ее груди, одно могло бы утишить ее тревогу.
Автомобиль замедлил ход; шофер зажигал фары; потом в окошке появилось
его обветренное лицо.
- Надо сделать остановку, мисс. Бензин кончился. Будете обедать или
сразу поедем дальше?
- Дальше, - ответила Барбара.
Пока они проезжали незнакомым городком, покупали бензин, спрашивали
дорогу, она чувствовала себя не такой несчастной и даже не без любопытства
оглядывалась по сторонам. А когда снова двинулись в путь, подумала: "Хоть бы
мне заставить его уснуть, а там море его успокоит!" Но Милтоун пристально
смотрел в одру точку широко раскрытыми глазами. Тогда она сама притворилась
спящей; чуть склонила голову набок и ровно, глубоко задышала. Шум колес,
жалобное поскрипывание рессор, проносящиеся мимо темные деревья, запах
влажного папоротника, приносимый ветром, - все это не может не усыпить его!
И правда, скоро он стал растворяться во тьме... а потом... потом она уже
ничего не видела и не слышала.
Когда она очнулась от она, в который, как ей казалось, погрузился
Милтоун, автомобиль медленно взбирался на крутой холм, а над холмом светила
луна. Воздух пах крепко и пряно, точно впитал в себя аромат бесчисленных
лугов.
"Где это мы? - подумала Барбара. - Должно быть, я спала!"
И вдруг с ужасом оглянулась: здесь ли Милтоун? Но он все так же сидел в
своем углу, откинувшись на спичку, глядя перед собой широко раскрытыми
глазами и не подавая признаков жизни. Еще не совсем проснувшись, точно
большое, теплое, сонное дитя, внезапно разбуженное среди глубокой ночи, она
схватилась за него обеими руками и прильнула к нему. Мучительно было думать,
что она предательски уснула на своем посту, а он сидел там, в углу, и душа
его была далеко-далеко. Но он не отозвался на ее движение и, окончательно
проснувшись, пристыженная, огорченная, Барбара отодвинулась и подставила
лицо ветру.
А там, на воле, два плоских, густо-черных облака сошлись как два
ястребиных крыла и совсем закрыли луну, так что от нее осталось одно лишь
сияние меж двух быстрых взмахов тьмы, точно горящие глаза хищной птицы. Этот
огромный пугающий призрак, зловеще простершийся над высокими, бледными в
лунном свете холмами, словно ждал только удобной минуты, чтоб
