Джон Голсуорси. Патриций
страница №8
...ос слишком мучительноволновал его, и он жаждал наконец прервать это непонятное, невыносимое
молчание.
- Бэбс, - сказал он наконец, - вы меня простили?
- Да. Я ведь вам, уже сказала, - ответила она спокойно, равнодушно,
даже не повернув головы.
- И это все, что вы можете сказать человеку?
- О чем же нам поговорить? Как великолепно Казетта прошла круг?
У Харбинджера едва не вырвалось проклятие. Что за враждебная сила
заставляет ее так с ним обращаться! Это все тот... тот рыжий! И он вдруг
начал:
- Скажите, этот... - Но слова застряли у него в горле. Нет! Если правда
такова, он предпочитает ее не слышать. Всему есть предел!
Внизу, по берегу, в молчании прошли, обнявшись, влюбленные.
Барбара повернулась и пошла к дому.
ГЛАВА XI
Дни, когда Милтоуну впервые разрешили вставать с постели, были для той,
что ходила за ним во время болезни, днями и радости и печали. Она была
счастлива, глядя, как он сидит в кресле, удивленный собственным бессилием,
но мысль, что отныне он не зависит от нее всецело, что он уже не слаб
священной слабостью беспомощного существа, пробуждала в ней грусть матери,
чье дитя в ней больше не нуждается. Теперь он с каждым часом будет отходить
от нее все дальше, замыкаясь в твердыне своего духа. С каждым часом она все
меньше будет его нянькой и утешительницей, все больше - женщиной, которую он
любит. И хотя мысль эта освещала туманное будущее, словно лучезарный цветок,
она порождала слишком печальную неуверенность в настоящем. Притом теперь,
когда тревога за Милтоуна осталась позади, Одри почувствовала, как она
устала, так устала, что плохо понимала, куда идет и что делает. Но все та же
неизменная улыбка светилась в ее глазах, окруженных тенями усталости, и не
сходила с ее губ.
Между бронзовыми бюстами Эсхила и Данте она поставила вазочку с
ландышами; и в каждом свободном уголке этого царства книг в честь
выздоровления Милтоуна были поставлены розы.
Он полулежал в глубоком кожаном кресле, облаченный в турецкий халат
лорда Вэллиса, - это одеяние добыла для него Барбара, отчаявшись найти в его
аскетическом гардеробе что-нибудь подходящее. Аромат ландышей оказался
сильнее запаха книг, и пчела, смуглая странница, заполнила комнату своим
хлопотливым жужжанием.
Они молчали и только, чуть улыбаясь, смотрели друг на друга. В эти
тихие минуты, пока вновь не заговорила страсть, в дремотном спокойствии
летнего дня сливались их души, медлительно и нежно встречались взоры, и ни
тот, ни другая не в силах были отвести глаза. Упиваясь друг другом, льнули
друг к другу их души, неразделимые, как музыка и струны, так самозабвенно
теряясь одна в другой, что в эти минуты для них уже не было "я" и "ты".
Как и было решено, леди Вэллис утренним поездом вернулась в Лондон и
часа в три отправилась с Барбарой в Темпл, а по дороге заглянула к доктору.
Все станет много проще, если Юстаса сейчас же перевезти в их особняк; к
великому ее облегчению, доктор против этого не возражал. Больной
замечательно поправился, а ведь был на волосок от горячки! У лорда Милтоуна
поразительно крепкий организм. Нет, против его переезда возражать не
приходится. В такую жару в его теперешнем жилье слишком душно. Уход за ним
превосходный - да, без сомнения! Еще бы! Тут взгляд доктора стал, пожалуй,
несколько пристальней прежнего. Насколько он понимает, это не
профессиональная сиделка. После переезда можно будет достать другую. Этой
леди необходимо дать отдых. Совершенно верно! Что ж, сиделку он пришлет. И
рекомендовал бы взять санитарную карету. Все это можно устроить сегодня же,
немедля, он сам обо всем позаботится. Лорда Милтоуна можно будет увезти без
особых приготовлений, санитары уже сами будут знать, что делать. А как
только у него появится хоть какой-то аппетит, - к морю, немедленно к морю! В
это время года нет ничего лучше! А чтоб поддержать силы, недурно бы уже
сейчас прописать больному чуточку винца, самую малость, четыре раза в день
во время еды - только во время еды - смешать с яйцом и тертым яблоком. Через
неделю наш пациент встанет на ноги, а после двух недель у моря будет
совершенно здоров. Неумеренные труды... не щадил себя... еще бы чуточку... и
неизвестно, чем бы это кончилось! Да, да, совершенно верно! Перед обедом он
сам еще заглянет, надо лично удостовериться, что все в порядке. Поначалу
перемена обстановки все же может чуточку сказаться... На прощание доктор
почтительно поклонился леди Вэллис, а когда она ушла, подсел к телефону, и
на его резко очерченных губах мелькнула улыбка.
Окончательно утвердившись после этого разговора в своем решении, леди
Вэллис села в автомобиль рядом с дочерью; но пока он скользил в потоке
других экипажей по оживленным улицам, непривычное беспокойство вновь стало
сквозить в ее всегда невозмутимых чертах.
- Хотела бы я, дружок, чтобы этот разговор взял на себя кто-нибудь
другой, - неожиданно сказала она. - Что, если Юстас откажется?
- Не откажется, - сказала Барбара. - У нее такой усталый вид, у
бедняжки. И потом леди Вэллис с любопытством посмотрела на юное лицо дочери,
которое вдруг густо порозовело. Да, она уже не девочка, и у нее истинно
женское чутье. И леди Вэллис сказала серьезно:
- Это был с твоей стороны очень опрометчивый поступок, Бэбс. Будем
надеяться, что он не повлечет за собою непоправимого несчастья.
Барбара закусила губу.
- Видела бы ты его в таком состоянии, как видела я! И какое там
несчастье? Почему им нельзя любить друг друга, раз они этого хотят?
Леди Вэллис слегка поморщилась. Она и сама так думала. Но все же...!
- Это только начало, - заметила она. - Ты забываешь, какой у Юстаса
характер.
- Почему эту несчастную не выпустят из клетки? - воскликнула Барбара. -
Кому нужно, чтобы она жила, как в тюрьме? Мама, если я выйду замуж, а потом
когда-нибудь захочу стать свободной, я своего добьюсь!
Голос ее, всегда звонкий и веселый, так странно задрожал, что леди
Вэллис невольно схватила и сжала ее руку.
- Девочка моя милая, - сказала она, - зачем такие мрачные мысли?
- Я говорю серьезно. Меня ничто не остановит.
У леди Вэллис вдруг стало суровое лицо.
- Все мы так думаем, дитя мое; а на самом деле это не так просто.
- Уж, во всяком случае, это не хуже, чем быть погребенной заживо, как
несчастная миссис Ноуэл, - пробормотала Барбара.
Леди Вэллис не нашлась, что ответить.
- Доктор обещал прислать санитарную карету в четыре часа, - прошептала
она. - Что я ей скажу?
- Она поймет тебя с одного взгляда. Она такая.
Дверь им отворила сама миссис Ноуэл.
Леди Вэллис впервые видела ее не на улице и посмотрела на нее не только
с напускной уверенностью, прикрывавшей невольную тревогу, но и с
неподдельным любопытством. Хорошенькая женщина, просто прелесть! С искренней
симпатией она сказала:
- Я вам так признательна! Вы, должно быть, совсем выбились из сил, - но
тут же поспешно прибавила: - Доктор сказал, что его надо увезти домой, здесь
слишком жарко и душно. Мы подождем тут, пока вы его предупредите.
И тут она увидела, что Барбара права: эта женщина из тех, кто все
понимает мгновенно.
Оставшись в полутемном коридоре, она оглянулась на Барбару. Та стояла,
прислонясь к стене, запрокинув голову. Леди Вэллис не могла разглядеть ее
лицо; но вдруг ей стало как-то сильно не по себе, и она прошептала:
- Двойное убийство и кража. Прямо "Наш общий друг", Бэбс.
- Мама!
- Что?
- Какое у нее лицо! Как будто ты хочешь выбросить цветок, а он на тебя
смотрит.
- Дорогая моя, - в совершенном отчаянии прошептала леди Вэллис. - Ну
что ты сегодня говоришь?
Прятаться в темном коридоре, слышать взволнованный шепот дочери - как
все это странно, непривычно и дико!
А потом дверь снова открылась, и она увидела Милтоуна; он полулежал в
кресле, очень бледный, но в глазах его и в складке губ было все то же,
хорошо знакомое леди Вэллис выражение, и она сразу почувствовала себя в
чем-то виноватой и неисправимо легкомысленной.
- Я так рада, что тебе лучше, милый, - начала она почти робко. - Должно
быть, это было ужасное время для тебя. Такая жалость, что я до вчерашнего
дня нечего не знала!
Но ответ Милтоуна, по обыкновению, совсем сбил ее с толку.
- Благодарю! Я прекрасно провел время и, как видно, должен за это
расплачиваться.
Он так улыбнулся, что бедная леди Вэллис уже не могла наклониться и
поцеловать его и просто не знала, как же быть дальше. На помощь пришла
истинно женская слабость, и на руку Милтоуна вдруг упала слеза.
Обнаружив эту влагу, Милтоун сказал:
- Ничего, мама. Я охотно вернусь домой.
Все еще уязвленная его тоном, леди Вэллис тотчас овладела собой. И пока
шли приготовления к отъезду, исподтишка следила за ними обоими. Они почти не
смотрели друг на друга, а когда ей случалось поймать такой взгляд, он
приводил ее в полнейшее недоумение. Она не могла понять его, словно он был
из какого-то незнакомого ей мира, этот глубокий, проникновенный взгляд.
На душе у нее стало гораздо легче, когда Милтоуна, закутанного в меха,
перенесли в санитарную карету, и она задержалась, чтобы сказать несколько
слов миссис Ноуэл.
- Мы у вас в неоплатном долгу. Все могло бы кончиться много хуже. Не
горюйте. Прилягте, вам нужно хорошенько отдохнуть. - И уже с порога
прошептала: - Он придет поблагодарить вас, когда совсем поправится.
Спускаясь по каменным ступеням, она мысленно повторяла: "Незнакомка...
Незнакомка... что и говорить, самое подходящее имя". И вдруг увидела, что
навстречу почти бегом поднимается Барбара.
- Что случилось, Бэбс?
- Юстас хочет взять с собой немного ландышей, - ответила Барбара и,
пройдя мимо матери, поднялась в квартирку Милтоуна.
Миссис Ноуэл уже не было в гостиной, и, подойдя к двери спальни, Бэбс
заглянула туда.
Она стояла у кровати и снова и снова медленно разглаживала его подушку.
Барбара схватила букетик ландышей и выбежала вон.
ГЛАВА XII
Милтоун, унаследовавший железное здоровье леди Кастерли, быстро
поправлялся. И на седьмой день, как только у него появился аппетит, ему
позволено было в сопровождении Барбары отправиться к морю.
Брат и сестра все свое время проводили в маленьком летнем) домике на
самом берегу; они часами лежали на песке; а когда Милтоун окреп, стали
бродить среди меловых холмов и совершали дальние автомобильные прогулки.
Барбаре, зорко наблюдавшей за братом, казалось, что он почти спокойно
впивает благотворное дыхание природы, стараясь набраться душевных и
физических сил после тяжкой борьбы минувших недель. И, однако, ее не
оставляло странное ощущение, как будто его тут и нет вовсе; словно перед ней
пустой дом, дожидающийся, чтобы кто-то в нем поселился.
За две недели Милтоун ни разу ни словом не обмолвился о миссис Ноуэл и
лишь в последнее утро, когда они вместе глядели на море, оказал с обычной
своей непонятной усмешкой:
- Что ж, может быть, она права, что боги древности не умерли. Ты
когда-нибудь их видишь, Бэбс, или ты так же слепа и глуха, как я?
Да, конечно, гибкие волны, словно нимфы с пепельными, струящимися
волосами, все снова и снова бросались в объятия земли, и было в этом
какое-то древнее языческое упоение, неизбывный восторг, страстная и нежная
покорность извечной судьбе, чудесное смирение пред вечно новым таинством
бытия.
Но Барбара, которую, как всегда, смутил странный тон Милтоуна и это
внезапное погружение в пучину непривычных мыслей, не нашлась что ему
ответить.
А Милтоун продолжал:
- Она еще говорит: только прислушайся и услышишь пение Аполлона.
Попробуем?
Но они услышали только дыхание моря да вздохи ветра в кустах тамариска.
- Нет, - прошептал наконец Милтоун, - она одна умеет его расслышать.
И снова Барбара увидела на его лице знакомую тень - не грусть или
нетерпение, но словно бы пустоту и ожидание.
На другой день она уехала в Лондон: там ее ждала мать, уже побывавшая
на регате в Каузе и у герцогини Глостерской, чтобы сразу по окончании
парламентской сессии ехать в Шотландию. И в тот же день Барбара отправилась
к миссис Ноуэл. К этому ее побуждало не столько сочувствие, как беспокойство
и тревожное любопытство. Теперь, когда Милтоун совсем поправился, на душе у
нее было смутно. Не ошиблась ли она, позвав миссис Ноуэл в сиделки?
Когда она вошла в маленькую гостиную, Одри сидела на кушетке в оконной
нише с книгой на коленях; Барбара заметила, что книга раскрыта на
оглавлении, - как видно, хозяйка читала не слишком внимательно. Она не
выказала волнения при виде гостьи и не спешила расспрашивать о Милтоуне. Но,
пробыв в этой комнате каких-нибудь три минуты, Барбара невольно подумала:
"Да у нее такое же лицо, как у Юстаса!" И в самом деле, Одри тоже напоминала
необитаемый дом: ни нетерпения, ни недовольства, ни скорби - только
ожидание! И едва Барбара, смущенная и растерянная, это поняла, доложили о
приходе Куртье. Было ли это простое совпадение или некоторый расчет с его
стороны (ибо с побережья он получил записку, где говорилось, что Милтоун уже
здоров, а она, Барбара, возвращается в Лондон и непременно зайдет
поблагодарить миссис Ноуэл) - это было так же неясно, как и охватившие ее
чувства; и она приняла неприступный вид, хотя, вероятно, помнила, что Куртье
этого не выносит. Во всяком случае, пожимая им обеим руки, он сильно
покраснел. Он пришел проститься, сказал он Одри. На той неделе он наверняка
уедет. Там уже дошло до вооруженных столкновений; силы революционеров
невелики, у врага огромное численное превосходство. Ему давно уже следовало
быть там!
Барбара, еще раньше отошедшая к окну, вдруг обернулась.
- Два месяца тому назад вы проповедовали мир! - сказала она.
- Не всем дано быть безупречно последовательными, леди Барбара, - с
поклоном ответил Куртье. - Эти бедняги борются за святое дело.
- Вам кажется, что оно свято только потому, что они оказались слабы! -
И Барбара протянула руку миссис Ноуэл. - До свиданья, миссис Ноуэл. Наш мир
предназначен для сильных, не так ли?
Она хотела этимм словами задеть его - и по его голосу поняла, что это
ей удалось.
- Не говорите так, леди Барбара; это естественно звучит в устах вашей
матушки, но не в ваших.
- Но я тоже так думаю. До свиданья! - И она вышла из комнаты.
Она ведь сказала ему, чтобы он не уезжал - что сейчас она этого не
хочет, - а он все-таки едет!
Но едва она после своей неожиданной вспышки вышла на улицу, ей пришлось
закусить губы, чтобы сдержаться, так ей стало досадно и горько. Он был груб
с нею, а она с ним, вот как они простились! Потом она ощутила на лице
солнечные лучи и подумала: "Что ж, ему все равно, ну, и мне тоже!"
- Разрешите позвать для вас такси? - раздался за нею знакомый голос, и
тотчас обида стала утихать; но Барбара не оглянулась, только с улыбкой
покачала головой и чуть посторонилась, чтобы он мог идти по тротуару рядом с
нею.
Но хотя они пошли пешком, поначалу оба молчали. В Барбару точно бес
вселился, ей нестерпимо хотелось понять, что за чувства скрываются за этой
почтительной серьезностью. И как бы выпытать, вправду ли ему так уж все
равно? Она не поднимала скромно опущенных глаз, но на губах ее играла чуть
заметная улыбка, и ее ничуть не огорчало, что щеки ее разгорелись. Неужели
она не услышит никакого... никакого... неужели он преспокойно уедет без...
"Нет, - подумалось ей, - он должен что-то сказать! Должен объяснить мне - и
без этой своей отвратительной иронии!"
Неожиданно для самой себя она сказала:
- Они просто ждут... Что-то должно случиться!
- Очень может быть, - серьезно ответил Куртье.
Барбара посмотрела на него и не без удовольствия увидела, что он
вздрогнул, точно пронзенный ее взглядом, и сказала негромко:
- И, по-моему, они будут совершенно правы.
Она понимала, что это опрометчивые слова, да и не слишком задумывалась
над их значением, но она знала, что в них звучит бунтарская нотка и что это
его взволнует. По его лицу она увидела, что не ошиблась, и, минуту помолчав,
сказала:
- Быть счастливыми - это так важно... - и почти с озорной
медлительностью прибавила: - Ведь правда, мистер Куртье?
Но всегда оживленное лицо его помрачнело, он стал почти бледен.
Приподнял руку и сразу бессильно уронил ее. Барбаре стало его жаль. Словно
он просил пощадить его.
- Если уж говорить о счастье, - сказал он, - к сожалению, у судьбы
припасены для нас не только розы, но и шипы. Впрочем, иногда жизнь бывает
ужасно приятна.
- Как сейчас, например?
Он серьезно посмотрел на нее и ответил:
- Да, как сейчас.
Никогда еще Барбара не чувствовала себя такой пристыженной. Он слишком
сильный, ей с ним не справиться... он нелепый донкихот... она его ненавидит!
И, твердо решив ничем себя не выдать, быть такой же сильной, как и он, она
сказала спокойно:
- Пожалуй, дальше я поеду на такси.
И когда она уже сидела в автомобиле, а Куртье стоял рядом, приподняв
шляпу, она взглянула на него, как умеют смотреть только женщины, - он даже
не понял, на него ли она взглянула.
ГЛАВА XIII
Придя поблагодарить Одри Ноуэл, Милтоун застал ее в гостиной: она
стояла посреди комнаты, вся в белом, губы ее улыбались, улыбались темные
глаза, и она была тиха, точно цветок в безветренный день.
Взгляды их встретились, и, счастливые, они сразу забыли обо всем.
Ласточки, в первый летний день окунувшись в ласковое тепло, не вспоминают о
холодном зимнем ветре и не могут вообразить, что когда-нибудь солнце, уже не
будет согревать их; часами носятся они над обласканными солнцем полями, и
кажется, они уже не птицы, а просто дыхание наступившего лета, но и
ласточки, едва минует пора бедствий, не более забывчивы, чем были эти двое.
Во взоре Милтоуна была та же тишина, что во всем облике Одри; а в ее
взгляде, обращенном к нему, был покой истинно глубокого чувства.
Потом они сели и заговорили, совсем как в былые дни в Монкленде, когда
он приходил к ней так часто и они беседовали обо всем на свете. И, однако, в
тихой радости оттого, что они опять вместе, было какое-то благоговение,
почти страх. Так бывает перед восходом солнца. Серая от росы паутина
окутывала цветы их сердец, но каждый плененный цветок уже можно было
разглядеть. И оба словно пытались сквозь эти ревнивые покровы рассмотреть
очертания и краски того, что таилось внутри; и ни у одного не хватало
мужества заглянуть в сердце другого до самого дна. Они были точно робкие
влюбленные, которые плутают в лесу и не смеют оборвать бессвязную болтовню о
деревьях, птицах и колокольчиках из страха, как бы путеводная звезда всего,
что еще ждет их впереди, не упала с небес и не утонула 8 пучине первого
поцелуя. Каждому часу свое - этот час проходил как бы под знаком белых
цветов, стоявших в вазе на окне за спиною Одри.
Они говорили о Монкленде и о болезни Милтоуна; о его первой речи и его
впечатлениях от палаты общин; о музыке, о Барбаре, о Куртье, о текущей за
окном Темзе. Милтоун рассказал о том, как он выздоравливал, как провел время
на взморье. Одри, по своему обыкновению, почти не говорила о себе,
уверенная, что даже и ему это не интересно; но рассказала, как была в опере
и как увидела в Национальной галерее портрет, напомнивший ей Милтоуна. Всем
этим мелочам - и несчетному множеству других - звук их голосов, негромких,
спадающих почти до шепота, полных какой-то восторженной нежности, придавал
особенную, чудесную значительность, своего рода ореол, который ни Одри, ни
Милтоун ни за что не согласились бы у этих мелочей отнять.
Был уже седьмой час, когда Милтоун собрался уходить, и за все время ни
на минуту не нарушилась священная тишина, царившая в обоих сердцах. На
прощание они обменялись еще одним полным спокойствия взглядом, словно
говорившим: "Все хорошо - мы испили счастья".
И это поразительное спокойствие не покидало его до вечера; в половине
десятого он направился к парламенту. Был ясный теплый вечер из тех, что за
городом" обращается в унизанную светляками сказку и даже Лондону придает
таинственное очарование. И Милтоун, радуясь, что к нему вернулось здоровье и
силы, с новой остротой и свежестью ощущая всю прелесть чудесного вечера,
наслаждался прогулкой. Он прошел Сент-Джеймским парком; в кругах света,
подле фонарей лежали чернильные тени платанов, и такими живыми и красивыми
показались ему четкие тени листьев, что жаль было на них наступать. Всюду
вились ночные бабочки и налетевшие с реки комары, от лужаек пахло
свежескошенной травой. У Милтоуна было легко на душе, точно у ласточки,
которую он видел утром: она устремлялась на серое перышко, трепетавшее в
воздухе, подхватывала его и вновь выпускала, и вновь, играя, ловила. Вот
такой же восторг переполнял и его в этот вечер. Близ палаты общин он
подумал, что хорошо бы пройтись еще немного, и повернул на запад, к реке.
Начинался прилив, течение как бы замерло, и вода казалась черной, гладкой
косою самой природы, змеившейся по ложу земли в ожидании, когда ее ласково
коснется рука божества. Далеко на другом берегу все еще прерывисто и шумно
дышала какая-то огромная машина. В темном небе мерцали редкие звезды, но не
было луны, которая заставила бы померкнуть ярко горящие фонари. Прохожие
почти не встречались. Милтоун шагал по берегу, потом перешел улицу и
оказался перед домом, где жила Одри. У ограды он остановился. В гостиной
света не было, но окно-то, что в нише, - стояло настежь, и на подоконнике
все еще смутно белел в сумраке букет цветов, точно опрокинутый концами книзу
полумесяц. И вдруг так же смутно белеющие руки подняли вазу и скрылись с
нею. Он вздрогнул, точно эти руки коснулись его. И снова они выплыли из
темноты, белый полумесяц уже не соединял их, в вазе теперь стояли другие
цветы, лиловые или алые. Нежданно повеял теплый ветер, в лицо Милтоуну
пахнуло гвоздикой, и он едва удержался, чтобы не окликнуть Одри.
И снова руки исчезли, в раскрытом окне стояла тьма; неодолимая страсть
охватила Милтоуна, он не в силах был пошевельнуться. Потом донеслись звуки
фортепьяно. Мелодия струилась, точно сама ночь - вздыхающая, трепетная,
томная. Казалось, этой музыкой она звала его, поверяла свою страсть, тоску
своего сердца. Потом музыка замерла, и у окна появилась стройная фигура в
белом. Он не мог, да и не пытался отступить перед этим призраком, он шагнул
вперед, под свет фонаря. Одри порывисто протянула к нему руки, но тотчас
прижала их к груди. И тут Милтоун забыл обо всем, осталась одна лишь
всепоглощающая страсть. Он кинулся через садик, в прихожую, вверх по
лестнице.
Дверь ее квартирки была не заперта. Он вошел. В гостиной, полной
аромата алых гвоздик, стоявших на окне, было темно, и он не сразу увидел
Одри; потом у фортепьяно замерцало белое платье. Она сидела, уронив руки на
едва белеющие клавиши. Упав на колени, он зарылся лицом в складки ее платья.
Потом, не глядя, поднял руки. Они легли ей на грудь, и ее слезы капали на
них, а сердце ее стучало так, словно сама эта полная страсти ночь трепетала
в нем, и все исчезло, кроме ночи и ее любви.
ГЛАВА XIV
На отроге одного из Сассекских холмов, поодаль от Нетлфолда, стоит
буковая роща. Путник, усталый от зноя и слепящих солнечных лучей, входя в
эту рощу, мысленно снимает обувь, точно на пороге храма; и дойдя до середины
по чистейшему ковру буковых листьев, он садится, и тишина освежает его чело:
здесь, в тени ветвей, солнечные блики редки и неярки, не жужжат пчелы и
почти безмолвны птицы. А на опушке теснятся мирные молочно, - белые овцы,
укрываясь от полуденной жары. Здесь, высоко над полями и селениями, над
неустанно ткущейся сетью людских дел и суетных речей, путника охватывает
торжественное умиротворение. Большие белые облака парят над ним на медленных
крыльях, слабо ропщет листва, вдали синеет море, и во всем чудится ему
присутствие божества. На время отступают все тревоги и страхи, и он познает
божественный покой.
Так было и с Милтоуном, когда, на третий день после той памятной ночи,
проблуждав несколько часов в одиночестве, в душевном смятении, он достиг
этого храма. Три дня его несло течением; и вот, вырвавшись из Лондона, где
невозможно было собраться с мыслями, он приехал сюда побродить среди
пустынных меловых холмов и обдумать новый поворот своей судьбы.
Он понимал, что все стало очень и очень сложно. Упоенный исполнением
желаний, он и не думал отказываться от своего счастья. Она принадлежит ему,
он - ей, это решено. Но как быть дальше? У нее нет надежды стать свободной.
Как видно, муж ее убежден, что брак не может быть расторгнут ни при каких
условиях. Да и ему самому не стало бы легче после развода, ведь он верил,
что оба они виновны, а виновные не могут сочетаться браком. Правда, она
ничего не просила, ей довольно было втайне принадлежать ему; и он знал, что
почти каждый на его месте согласился бы на это, не задумываясь. Ничто на
свете не препятствовало ему пойти на это, ничего другого в своей жизни не
меняя. Это было бы так легко, так обычно. А она прекрасно умеет держаться в
тени, она совсем не будет от этого страдать. Но совесть Милтоуна всегда была
жестокой и беспощадной. Во время болезни она обернулась тем грозным ликом,
что надвигался на него в бреду. В те недели, пока он выздоравливал, всякая
внутренняя борьба утихла, но теперь, когда он поддался страсти, совесть
вновь угнетала и мучила его. Он должен открыть тому человеку, ее мужу,
правду, он непременно это сделает; но если это и не вызовет громкого
скандала, разве может он и дальше обманывать тех, кто, знай они о его
беззаконной любви, впредь, конечно, не пожелали бы иметь его своим
представителем в парламенте? Знай они, что Одри его любовница, он больше не
мог бы заниматься общественной деятельностью. Так разве он сам как честный
человек не обязан от нее отказаться? Днем и ночью его преследовала мысль:
какое у меня право устанавливать законы для моих ближних, если я сам не
повинуюсь законам? Как могу я оставаться общественным деятелем? Но если он
от этой деятельности откажется, что ему тогда делать? Ведь это у него в
крови, для этой деятельности он рожден и воспитан; только о ней он мечтал с
детства. Никакое другое занятие не увлечет его ни на минуту, и вся жизнь
пройдет впустую.
Так бушевала борьба в этой гордой смятенной душе - все существо
Милтоуна властно требовало не отказываться от своего призвания, действовать
в полную меру своих сил и способностей, а совесть столь же настойчиво
твердила: если хочешь власти над людьми, умей сам чтить власть и закон.
Он вошел в буковую рощу, раздираемый этим мучительным внутренним
спором, пылая гневом на судьбу, поставившую его перед таким выбором; в иные
минуты его охватывала досада на страсть, за которую он должен расплачиваться
либо своей карьерой, либо уважением к себе; и тут же его обжигало стыдам:
как мог он хотя бы на миг пожалеть о своей любви к ней, такой нежной и
преданной! Разве только с мрачным ликом самого Люцифера могло сравниться
искаженное страданием лицо Милтоуна в полутьме этой буковой рощи, высоко над
царствами мира, из-за которых сражались друг с другом его честолюбие и его
совесть. Он бросился на землю под деревьями, широко раскинув руки, - и
случайно ему под руку попался жук, бессильно барахтавшийся на голой земле.
Его искалечила какая-то птица. Милтоун осторожно поднял насекомое. Ножки
жука больше не действовали, но он был избавлен от судьбы, ожидавшей его,
Милтоуна. Жук, потеряв способность двигаться, не будет сознавать, как он,
что жизнь его загублена. Мир вокруг Милтоуна останется прежним. И он,
утратив свою силу, будет сознавать, что только зря обременяет землю.
Нестерпимо об этом думать! Для чего дано ему было встретить Одри, полюбить
ее и быть любимым? Почему он с первой минуты твердо знал, что она создана
для него, если рок судил иначе? Проживи он хоть до ста лет, никогда больше
ему так не полюбить. Но почему из-за своей любви он должен похоронить свою
волю и свои силы? Если бог так непоследователен в своих деяниях, так и он
тоже будет непоследователен! Он будет устанавливать законы, но не будет их
соблюдать! Стоит ли зарывать в землю свой талант во имя последовательности,
которой нет на свете! Поистине, это было бы еще большим безумием, чем все
остальное в этом безумном мире! Тишина буковой рощи не давала ему ответа,
только ворковал голубь да негромко топотали овцы, вновь выходя на солнце. Но
понемногу тишина эта влилась и в душу Милтоуна. "Быть может, и в могиле так?
- подумалось ему. - И эти ветви - как черная земля надо мной? И шорох ветвей
- тот шорох, что слышат мертвые, когда над ними растут цветы и в травах
проносится ветер? И могильная земля давит не тяжелее, чем вот это чувство,
когда целую вечность лежишь и смотришь в пустоту? Быть может, вся жизнь лишь
тяжелый сон, а вот это и есть реальность? И зачем мое неистовство, зачем так
мечется ничтожный огонек, ведь ветра нет, недвижный воздух - как саван, а
блики солнца - брошенные на мой гроб цветы. И пусть бы мой дух мирно опочил,
зачем терзаться и бунтовать? Лучше мне сразу покориться и ждать той
подлинной сущности, ибо этот мир - лишь ее тень".
Так он лежал, почти не дыша, глядя вверх, на недвижные ветви - темную
оправу жемчужного неба.
"Покой, - думал он, - разве этого мало? Любовь - разве этого мало?
Неужели я не могу довольствоваться этим, как женщина? Разве не в этом
спасение и счастье? И что все остальное, как не "безумца бред без смысла и
без цели"?
И, словно опасаясь, как бы эта мысль от него не ускользнула, он
поднялся и поспешно пошел из рощи.
Вся ширь полей и лесов, прорезанная светлыми полосками дорог, мерцала в
лучах предвечернего солнца. Это был не дикий край, открытый всем ветрам,
отливающий багряным и сизым;, охраняемый серыми скалами, - прибежище вихрей
и древних богов. Все здесь было безмятежно спокойным, отсвечивало золотом и
серебром. Пронзительные рыдающие крики ястребов, с высоты подстерегающих
добычу, сменились пением невидимых жаворонков, славящих мир и покой; и даже
море - словно это не был неукротимый дух, все сметающий с берега взмахом
крыла, - мирно прилегло отдохнуть подле суши.
ГЛАВА XV
Милтоун не пришел - и все леденящие сомнения, которые отступали лишь в
его присутствии, вновь нахлынули на ту, что всегда слишком мало верила
своему счастью. Конечно же, оно не могло длиться - как может быть иначе?
Ведь они такие разные! Даже отдавая себя безраздельно - а это было
таким счастьем! - она не могла забыть свои сомнения, потому что слишком
многого в Милтоуне не понимала. В поэзии и в природе его привлекало только
бурное, неприступное. Пылкость и нежность, тончайшие оттенки и гармония,
казалось, нимало его не трогали. И он был равнодушен к простой прелести
природы, к птицам и пчелам, к животным, деревьям и цветам, которыми так
дорожила и так восхищалась она.
Еще не было четырех часов, а она уже начала сникать, как цветок без
воды. Но она решительно подсела к фортепьяно и играла до самого чая, играла,
сама не зная что мысленно скитаясь по Лондону в поисках Милтоуна. После чая
она взялась сначала за книгу, потом за шитье и опять вернулась к фортепьяно.
Часы пробили шесть, и, словно от их последнего удара, распались доспехи ее
души, нестерпимая тревога охватила Одри. Почему его так долго нет? Но она
все играла, машинально перелистывая ноты и не видя их, и теперь ее
преследовала мысль, что он опять заболел. Не дать ли телеграмму? Но куда?
Она ведь понятия не имеет, где он сейчас. И так страшно было не знать, где
любимый, что она уже не могла больше ни о чем думать, и оцепеневшие руки ее
соскользнули с клавиш. Теперь ей не сиделось на месте, и она начала бродить
от окна к двери, потом выходила в прихожую и вновь спешила к окну. А над
тревогой, словно темная туча, сгущались страхи и опасения. Что, если это
конец? Если он решил, что это самый милосердный способ с нею расстаться? Но
нет, не может он быть таким жестоким! Мысль эта была нестерпима, и она
тотчас стала убеждать себя, что думать так просто глупо! Он в парламенте,
его задержали какие-нибудь самые обычные дела. И беспокоиться просто смешно!
Ей придется к этому привыкнуть. Ужасно было бы стать для него обузой. Уж
лучше... да, лучше пусть он не вернется! И она взялась за книгу: решено, она
будет спокойно читать до самого его прихода. Но в тот же миг все страхи
опять нахлынули на нее - с леденящим, тошнотворным ощущением, бессилия она
поняла, что ничего не может сделать, только ждать. Суеверная мысль, что,
подстерегая его здесь, у окна, она только отдаляет его приход, прогнала ее в
спальню. Отсюда ей видны были винно-красные закатные облака над Темзой.
Говорливый ветерок пробежал меж домов; понемногу подкрадывались сумерки. Но
она не зажигала огня, обманывая себя, что еще совсем светло. Она стала
медленно переодеваться и, желая быть как можно красивее, подолгу занималась
каждой мелочью, как-то невольно успокаиваясь при этом. Страшась вернуться в
гостиную прежде, чем придет Милтоун, она распустила волосы, хоть они были
убраны безукоризненно, и вновь стала их расчесывать. И вдруг с ужасом
подумала: зачем же она наряжается и прихорашивается для него, не покарает ли
ее судьба за такую самонадеянность! При малейшем стуке или шорохе она
замирала и прислушивалась; вся в белом, бледная - только чернели глаза и
волосы - она походила на склонившийся в сумерках нарцисс, что тянется к едва
различимому напеву, звучащему для него где-то в полях. Но всякий раз стуки и
шорохи стихали, ничего ей не принося; и тогда душа ее возвращалась в эти
слабо отсвечивающие в темноте стены, и вновь оживали медлительные пальцы,
сжимавшие гребень. За этот час в спальне она словно годы прожила. Когда она
оттуда вышла, было уже совсем темно.
ГЛАВА XVI
Милтоун пришел в десятом часу.
Она встретила его в прихожей и без слов, вся дрожа, прильнула к нему; и
этот немой, словно бесплотный трепет невысказанного чувства глубоко
растрогал Милтоуна. Как она чутка и нежна! Она казалась совсем беззащитной.
А между тем ее волнение не только тронуло Милтоуна, но и раздосадовало. В
эту минуту она была для него воплощением жизни, какую вынужден отныне
принять и он, - жизни бездеятельной, отданной одной лишь любви.
Он долго не мог заговорить о своем решении. Каждым своим взглядом,
каждым движением она словно заклинала его не нарушать молчание. Но было в
Милтоуне что-то неумолимое, не позволявшее ему уклониться от однажды
намеченной цели.
Выслушав его, Одри сказала только:
- Но почему мы не можем и дальше сохранять тайну?
И он почти с ужасом почувствовал, что придется начинать борьбу сызнова.
Он встал и распахнул окно. Небо над рекой было совсем темное; поднялся
ветер. Он дохнул в лицо беспокойным ропотом, и Милтоуну показалось, что вся
бескрайняя звездная ночь опрокинулась на него. Он повернулся и, прислонясь к
подоконнику, посмотрел сверху вниз на Одри. Какая она нежная, точно цветок!
Ему вдруг вспомнилось: весною она у него на глазах бросила поникший цветок в
огонь. "Не могу видеть, как они вянут! - сказала она тогда. - Уж лучше пусть
горят". И сейчас ему почудились те восковые лепестки, вот они съеживаются в
жестоких объятиях подползающих все ближе язычков пламени, и гибкий стебель
дрожит, вспыхивает, чернеет и корчится, как живое существо. И с отчаянием он
заговорил:
- Я не моту жить двойной жизнью. Какое право у меня вести за собой
людей, если я не подаю им пример? Я ведь не таков, как наш друг Куртье,
который верует в свободу. Я не верю в нее и никогда не поверю. Свобода! Что
такое - свобода? Только те, кто подчиняется власти, вправе сами обладать
властью. Тот, кто диктует законы другим, а сам не в состоянии их соблюдать,
просто дрянь. Я не хочу пасть так низко, как те, о ком говорят: "Этот только
другим умеет приказывать, а сам..."
- Никто ничего не узнает.
Милтоун отвернулся.
- Я сам буду знать, - сказал он.
Но она не поняла его, это он видел. Лицо у нее стало странно печальное
и замкнутое, словно он ее испугал. И мысль, что она не может его понять,
рассердила Милтоуна.
- Нет, я не стану заниматься политикой, - сказал он упрямо.
- Но при чем тут политика? Ведь это такие пустяки.
- Будь это пустяки для меня, разве я бросил бы тебя в Монкленде и
мучился бы так те пять недель, пока не заболел? Пустяки!
- Но обстоятельства - это и в самом деле пустяки! - с неожиданным жаром
воскликнула Одри. - Любовь - вот что важно.
Милтоун посмотрел на нее с изумлением; впервые он понял, что и у нее
есть своя философия, столь же продуманная и глубоко укоренившаяся, как и его
собственная. Но ответил безжалостно:
- Что ж, это важное меня и победило!
И тут она посмотрела на него так, словно заглянула в тайники его души и
открыла там нечто невыразимо страшное. Такой скорбный, такой нечеловечески
пристальный был этот взгляд, что Милтоун не выдержал и отвернулся.
- Может быть, это и пустяки, - пробормотал он. - Не знаю. Не понимаю,
как мне быть. Я совсем запутался. Ничего не могу делать, сначала мне надо во
всем этом разобраться.
Но она как будто не слышала или не поняла его и опять повторила:
- Нет, нет, пускай все остается по-старому; никогда я не потребую того,
чего ты не можешь мне дать.
Ее упорство показалось ему лишенным всякого смысла: ведь он-то решился
на такой шаг, после которого он будет принадлежать ей безраздельно!
- Я уже все обдумал, - сказал он. - Не будем больше об этом говорить,
И снова она как-то тоскливо и безнадежно прошептала:
- Нет, нет! Пусть все останется, как было!
Чувствуя, что больше не выдержит, Милтоун положил руки ей на плечи и
оказал коротко:
- Довольно!
И сейчас же, охваченный раскаянием, поднял ее и порывисто обнял.
Она не противилась, но стояла, точно неживая, закрыв глаза, не отвечая
на поцелуи.
ГЛАВА XVII
В канун окончания сессии лорд Вэллис с легким сердцем отправился на
прогулку в Хайд-парк. Хотя под ним была горячая кровная кобыла, он не пускал
в ход ни шпор, ни хлыста, так как отлично ездил верхом, что и не мудрено,
если человек впервые выехал на охоту семи лет от роду и двадцать лет носил
звание полковника кавалерии территориальных войск. Он приветливо
раскланивался со всеми своими знакомыми, непринужденно беседовал на любые
темы и особенно охотно о политике, втайне наслаждаясь догадками и
пророчествами собеседников, частенько попадавших пальцем в небо, и их
вопросами, разбивавшимися о его непроницаемое простодушие. Весело говорил он
и о Мялтоуне, который "опять в добром здравии" и только и ждет осенней
сессии, чтобы ринуться в бой. Лорда Мэлвизина он поддразнивал шуточками о
его жене: если когда-нибудь в Берти пробудится наконец интерес к политике,
сказал он, то единственно по милости вашей супруги! Он проскакал дважды туда
и обратно отменным галопом, уверенный, что полиция посмотрит на это сквозь
пальцы. День выдался на славу, и лорду Вэллису жаль было возвращаться домой.
Под конец он столкнулся с Харбинджером и пригласил его к завтраку. В
последнее время молодой человек заметно переменился, вид у него был какой-то
мрачный; лорд Вэллис вдруг почти со страхом вспомнил, что говорила ему жена
о своей тревоге за Барбару. В последнее время он мало виделся с младшей
дочерью и в обычной для конца сессии суматохе совершенно забыл об этой
истории.
Агата с маленькой Энн все еще гостила у них, дожидаясь, когда можно
будет поехать с матерью в Шотландию, но сейчас ее не оказалось дома, и они
завтракали только вчетвером, с Барбарой и леди Вэллис. Разговор не вязался:
молодые люди были необыкновенно молчаливы, леди Вэллис мысленно сочиняла
отчет, который надо было подготовить перед отъездом, а лорд Вэллис осторожно
наблюдал за дочерью. Услыхав, что пришел лорд Милтоун и сидит в кабинете,
все удивились, но невольно вздохнули с облегчением). Слуге велено было
позвать его завтракать, но на это последовал ответ, что лорд Милтоун уже
завтракал и желает подождать,
- А он знает, что здесь только свои?
- Да, миледи.
Леди Вэллис отодвинула тарелку и поднялась.
- Ну, что ж, - сказала она. - Я уже кончила.
Лорд Вэллис последовал ее примеру, и они вышли вместе, а Барбара,
которая тоже встала из-за стола, осталась в столовой, неуверенно глядя на
дверь.
Лорду Вэллису лишь недавно рассказали о том, кто ухаживал за его
больным сыном, и он был просто обескуражен. Будь Юстас без особенных причуд,
как все молодые люди, отец только пожал бы плечами и подумал: "Что ж,
бывает!" А сейчас он буквально не знал, что и подумать. И пока они с женой
шли через гостиную, отделявшую столовую от кабинета, спросил с тревогой:
- Что же это, Гертруда, опять та женщина, или... в чем дело?
- Одному господу богу известно, дорогой, - ответила леди Вэллис, пожав
плечами.
Мнлтоун стоял в амбразуре окна. Выглядел он вполне окрепшим и
поздоровался с родителями самым обычным своим тоном.
- Ну-с, мой друг, - сказал лорд Вэллис, - я вижу, ты опять в добром
здоровье. Что нового на свете?
- Только то, что я решил сложить с себя депутатские полномочия.
Лорд Вэллис широко раскрыл глаза:
- Это почему же?
Но леди Вэллис, как и подобает женщине, быстрее угадала, какие причины
могут быть у Милтоуна, и густо покраснела.
- Вздор, мой милый, - начала она. - Это совсем не обязательно, даже
если... - Тут она спохватилась и докончила сухо: - Объяснись, пожалуйста.
- Объяснение очень простое: отныне моя судьба связана с миссис Ноуэл, и
я не могу жить двойной жизнью. Если бы это стало известно, я должен был бы
немедленно вернуть мандат.
- Боже праведный! - воскликнул лорд Вэллис.
Леди Вэллис сделала порывистое движение. Два глубоко несхожие между
собою представителя сильного пола - ее муж и сын - готовы были вступить в
ожесточенный спор, и при виде такой опасности она, сбросив маску, стала
истинной женщиной. Оба они бессознательно почувствовали перемену и теперь
обращались к ней.
- Здесь не о чем спорить, - сказал Милтоун. - Для меня это вопрос
чести.
- А дальше что? - спросила мать.
- Видит бог, - прервал ее лорд Вэллис с неподдельным волнением, - я
полагал, что ты ставишь свое отечество выше личных интересов.
- Джеф! - сказала леди Вэллис. Но он продолжал:
- Нет, Юстас, ты престранно смотришь на вещи. Я совершенно тебя не
понимаю.
- Вот это верно, - подтвердил Милтоун.
- Слушайте меня оба! - сказала леди Вэллис. - Вы слишком разные, и вы
не должны ссориться. Я этого не потерплю. Не забывай, Юстас, ты нам сын и
тебе не следует так горячиться. Сядьте оба и обсудим все спокойно.
Она указала мужу на кресло и села сама. Милтоун остался стоять. С
внезапным испугом леди Вэллис спросила:
- А это... а ты... а скандала не будет?
Милтоун угрюмо усмехнулся. - Разумеется, я все скажу ее мужу, но вы
можете не беспокоиться; как я понимаю, его взгляды на брак не допускают
развода ни при каких обстоятельствах.
У леди Вэллис вырвался вздох глубокого, нескрываемого облегчения.
- Но в таком случае, мой мальчик, - начала она, - даже если ты
непременно хочешь все сказать этому человеку, безусловно, незачем посвящать
в это кого-либо еще.
Тут вмешался лорд Вэллис.
- Я был бы рад услышать, какая все же связь между твоей честью и
отказом от депутатских обязанностей, - натянутым тоном осведомился он.
Милтоун покачал головой.
- Если вы до сих пор этого не понимаете, объяснять бесполезно.
- Да, я не понимаю. История эта весьма... весьма прискорбная, но без
крайней необходимости отказываться от дела своей жизни было бы, с моей точки
зрения, противоестественно и нелепо. Много ли найдется мужчин, которым ни
разу в жизни не случалось вступить в подобную связь? Если тебя послушать,
половину наших соотечественников придется считать недостойными и
неправомочными.
В эту критическую минуту он, казалось, и избегал встречаться глазами с
женой и взглядом спрашивал ее совета, искал ее поддержки и вместе с тем
старался соблюсти приличия. И как ни сильна была тревога леди Вэллис, на
минуту чувство юмора взяло верх. Забавно, что Джеф так себя выдает! Она
просто не могла удержаться и посмотрела на него в упор.
- Дорогой мой, ты сильно преуменьшаешь, - мягко поправила она. - Таких
мужчин не половина, а самое малое три четверти.
Но лорд Вэллис перед лицом опасности вновь обрел твердость духа.
- Не знаю, зачем тебе понадобилось смешивать любовные дела с политикой,
- сказал он сыну. - Это выше моего понимания.
Милтоун ответил так медленно, словно признание жгло ему губы:
- Существует же на свете такая вещь, как убеждения. Я, например, не
считаю, что жизнь можно делить на две независимые части - одна для общества,
другая для себя. Моей мечте пришел конец, она разбита. Теперь меня не влечет
общественная деятельность... Я больше не вижу в ней ни смысла... ни цели.
Леди Вэллис схватила его за руку.
- Ох, милый, это уж какая-то чрезмерная святость... - но, заметив
кривую усмешку Милтоуна, поспешно поправилась: - Я хочу сказать, чересчур
строгая логика.
- Ради бога, Юстас, призови на помощь свой здравый смысл, - опять
вмешался лорд Вэллис. - Не кажется ли тебе, что твой прямой долг - спрятать
в карман излишнюю щепетильность и отдать все свои силы и дарования на службу
отечеству?!
- Я не обладаю здравым смыслом.
- В таком случае, разумеется, тебе действительно лучше отказаться от
общественной деятельности.
Милтоун поклонился.
- Что за вздор! - воскликнула леди Вэллис. - Ты не понимаешь, Джеф. Еще
раз тебя спрашиваю, Юстас, что ты будешь делать дальше?
- Не знаю.
- Ты изведешься.
- Вполне возможно.
- Если уж ты никак не можешь поладить со своей совестью, - опять
прервал лорд Вэллис, - так будь, ради бога, мужчиной, расстанься с этой
женщиной и разруби все узлы.
- Прошу прощенья, сэр! - ледяным тоном проговорил Милтоун.
Леди Вэллис положила руку ему на плечо.
- Попробуем все же рассуждать логично, милый. Неужели ты серьезно
думаешь, будто она захочет, чтобы ты ради нее погубил свою жизнь? Я не так
уж плохо разбираюсь в людях.
У Милтоуна так потемнело лицо, что она умолкла на полуслове.
- Вы слишком торопитесь, - сказал он. - Быть может, я еще буду
свободен, как ветер.
Слова эти показались леди Вэллис загадочными и зловещими, и она не
нашлась, что ответить.
- Если тебе кажется, что из-за этого... этого увлечения у тебя уходит
почва из-под ног, ради бога, ничего не решай наспех, - снова заговорил лорд
Вэллис. - Подожди! Поезжай за границу. Верни себе душевное равновесие. Вот
увидишь, пройдет несколько месяцев и все уладится. Не торопи события;
осеннюю сессию ты можешь пропустить, сославшись на свое здоровье.
- В самом деле, - с жаром подхватила леди Вэллис, - ты ужасно все
преувеличиваешь. Ну, что такое любовная связь? Милый мой мальчик, неужели,
по-твоему, из-за этого кто-нибудь станет думать о тебе хуже, если даже люди
и узнают? Да и незачем никому об этом знать.
- Меня ничуть не интересует, что обо мне подумают.
- Значит, просто в тебе говорит гордость! - воскликнула уязвленная леди
Вэллис.
- Вы совершенно правы.
- Не думал я, что у меня и у моего сына могут быть разные понятия о
чести, - сказал лорд Вэллис, не глядя на Милтоуна, с болью в голосе.
А леди Вэллис, услыхав слово "честь", воскликнула:
- Юстас, дай мне слово, что ты ничего не предпримешь, пока не
посоветуешься с дядей Деннисом!
Милтоун усмехнулся.
- Это превращается в комедию, - сказал он.
Слова эти, показавшиеся родителям дикими и неуместными, повергли их в
безмолвное изумление, и все трое застыли, глядя друг на друга. Легкий шорох
в дверях прервал эту немую сцену.
ГЛАВА XVIII
Когда родители вышли, предоставив ей одной занимать Харбинджера,
Барбара сказала:
- Кофе будем пить там, - и перешла в гостиную.
С тех пор, как Харбинджер поцеловал ее возле живой изгороди, Барбара ни
разу не оставалась с ним наедине, если не считать того вечера, когда они
стояли над берегом, глядя на гуляющих. И теперь, после минутного смущения,
она смотрела на него спокойно, хотя в груди что-то трепетало, как будто в
этой нежной и прочной клетке легонько билась плененная птица. У нее еще ныло
сердце от последнего обидного разговора с Куртье. И притом, что нового ей
может дать Харбинджер?
Словно нимфа, за которой гонится фавн - властитель лесов, - она,
убегая, то и дело оглядывалась на преследователя. В его волшебном лесу не
было ничего не известного ей, ни единой чащи, где она еще не побывала, ни
единого ручья, через который она не переправлялась, не было поцелуя, который
она не могла бы возвратить. Его владения были уже открытой страной, и здесь
она могла царствовать по праву. Ей нечего было от него ждать, кроме власти и
надежного, спокойного благополучия. И взгляд ее говорил: как знать, не
захочется ли мне большего? А если я стану задыхаться в твоих объятиях? Если
меня пресытит все, что ты можешь мне дать? Разве я еще не все от тебя
получила?
Харбинджер опустил голову, он был мрачнее тучи, и Барбара поняла, что
она кажется ему жестокой, и пожалела его. И, желая быть добрее, спросила
почти робко:
- Вы все еще на меня сердитесь, Клод?
Харбинджер поднял голову.
- Почему вы так жестоки?
- Я не жестока.
- Нет, жестоки. Есть ли у вас сердце?
- Есть! - сказала Барбара и прижала руку к груди.
- Мне совсем не до шуток, - пробормотал он.
- Неужели это так серьезно, милый? - спросила она кротко.
Но этот ласковый голос только подлил масла в огонь.
- За этим что-то кроется! - с усилием выговорил он. - Вы не имеете
права меня дурачить!
...
