Джон Голсуорси. Патриций
страница №3
...нце комнаты лорд Деннис разглядывал папку с гравюрами;неожиданно его поцеловали в щеку, повеяло знакомым ароматом, - и он сказал,
не поворачивая головы:
- Прелестные гравюры, Бэбс.
Не получив ответа, он поднял глаза Конечно, рядом стояла Бэбс.
- Терпеть не могу, когда вот так смеются над человеком, за глаза.
Они стали друзьями еще в ту пору, когда маленькая золотоволосая Барбара
на своем сером пони неизменно сопровождала его в утренних прогулках верхом.
Дни верховой езды отошли в прошлое; из всех занятий под открытым небом лорду
Деннису осталась лишь рыбная ловля, и он предавался ей с ироническим
упорством человека замкнутого и мужественного, который не желает признавать,
что над ним уже занесена таинственная рука Времени. И хотя Барбара больше не
была его утренней спутницей, он по старой привычке ждал, чтобы она поверяла
ему свои секреты, - но она отошла к окну, и он с тревожным удивлением
посмотрел ей вслед.
Был один из тех темных и все же пронизанных загадочным мерцанием
вечеров, когда, кажется, во всем мире разлито зло, когда звезды проглядывают
меж черных туч, словно глаза, что гневно мечут молнии на весь род людской.
Даже в тяжком дыхании могучих дерев прорывалась злоба, и только одно не
поддалось ей - темный островерхий кипарис; его посадили триста пятьдесят лет
назад, и теперь он стоял непоколебимый, молчаливый - живое воплощение
вековых традиций. Слишком замкнутый, стойкий и упорный, чтобы отзываться на
властное дыхание природы, он лишь сдержанно шелестел ветвями. Он жил здесь
века, но все казался чужаком, и теперь, разбуженный огненными взорами ночи,
стоял суровый и заостренный, как копье, почти пугающий, словно в душе его
что-то перегорело и умерло. Барбара отошла от окна.
- Мне кажется, нам ничего не дано совершить в жизни, мы только и можем
делать вид, будто рискуем!
- Я как будто не уловил твою мысль, девочка, - сухо отозвался лорд
Деннис.
- Вот хотя бы мистер Куртье, - негромко сказала Барбара. - Он постоянно
рискует, как никто из наших мужчин. А ведь они над ним смеются.
- Давай посмотрим, что же он совершил?
- Ну, наверно, не так уж много, но он всегда все ставит на карту. А чем
рискует тот же Харбинджер? Если из его социальной реформы ничего не выйдет,
он останется все тем же Харбинджером, и у него будут те же пятьдесят тысяч
годового дохода.
Лорд Деннис взглянул на Барбару чуть подозрительно.
- Вот как! Ты что же, не принимаешь этого молодого человека всерьез?
Барбара пожала плечами; бретелька соскользнула, еще больше обнажив
белое плечо.
- У него все игра, и он сам это знает... Его выдает голос; чувствуется,
что ему все безразлично. Конечно, он тут ничего не может поделать, и тоже
сам это знает.
- Я слышал, он тобою очень увлечен. Это правда?
- Но меня он пока что никак не увлекает.
- А может быть, еще увлечет?
В ответ Барбара опять пожала плечами, - при всей их величавой красоте в
этом движении было что-то от девочки в фартучке.
- А этот мистер Куртье... он тебя не увлекает? - спросил лорд Деннис.
- Я увлекаюсь всем на свете. Разве вы этого не знаете, дорогой?
- В пределах разумного, девочка.
- В пределах разумного, конечно... как бедный Юсти!
Она замолчала. Рядом с ней возник Харбинджер, и никогда еще на его лице
не бывало выражения столь близкого к почтительности, как в эту минуту. По
правде говоря, он смотрел на нее чуть ли не с робостью.
- Не споете ли вы тот романс, который я так люблю, леди Бэбс?
Они отошли вместе; и глядя вслед этой великолепной молодой паре, лорд
Деннис в задумчивости погладил бородку.
ГЛАВА X
Неожиданный отъезд Милтоуна в Лондон был вызван решением, которое
медленно зрело в нем с того часа, как он на каменном крыльце фермы
Барракомбов впервые встретил миссис Ноуэл. Если она согласится - а со
вчерашнего вечера он верил, что она согласится, - они поженятся.
Как уже говорилось, не считая одного-единственного грехопадения,
Милтоун жил аскетам, но это вовсе не значит, что он не способен был на
страсть. Совсем напротив. Глубоко затаенный огонь не мог разгореться, ему не
хватало воздуха. Едва душа Одри коснулась его души - вспыхнуло пламя. Она
была воплощением всего, о чем он мечтал. Ее волосы, глаза, фигура; ямочка в
уголке рта, как раз там, куда младенец сует палец; ее движения, походка, -
она плавно, грациозно покачивалась, словно самый воздух нес ее; звук ее
голоса, не то чтобы радостного, но словно выражавшего стремление нести
радость другим; природный ум, может быть, и не выдающийся, но ясный, каким
отличаются люди чуткие и отзывчивые, редкий у женщин честолюбивых или
восторженных, - все это покорило Милтоуна. Он не только мечтал о ней и желал
ее, он в нее верил. Он думал о ней непрестанно: вот женщина, которая никогда
не поступит дурно, которая, став женой, останется любовницей, а став
любовницей, всегда будет духовно близка. Как уже говорилось, при Милтоуне не
судачили и не сплетничали о женщинах, и слух о ее разводе достиг его ушей в
таком виде, что он не усомнился: обиженной и оскорбленной стороной была она.
После разговора со священником он лишь однажды коснулся этой истории, и то в
ответ на слова одной гостьи:
- О да! Я прекрасно помню этот случай. Это та несчастная женщина,
которая...
- Которая ничего дурного не сделала, я уверен, леди Бонингтон.
Это было сказано таким тоном, что послышался чей-то смущенный смешок, и
все тотчас заговорили о другом.
Милтоун был убежденный противник развода, но смутно понимал, что в иных
случаях это единственный выход. Он был не из тех, кому открывают сердце, да
и не ждал ни от кого откровенности. Он и сам никогда ни с кем не делился
своими сомнениями и внутренней борьбой, а всякая иная борьба его мало
интересовала. Он был готов в любую минуту жизнью своей поручиться за
непогрешимость своего божества, так же просто и естественно, как заслонил бы
ее своим телом от любой опасности.
Тот же фанатизм, что заставлял его смотреть на свою страсть, как на
цветок, живущий сам по себе, независиюо от того, место ли ему в садах
общества, гнал его теперь в Лондон - объявить о своем намерении отцу до
того, как он скажет об этом миссис Ноуэл. Все должно быть сделано просто и
по всем правилам, ибо он обладал нравственным мужеством, которое свойственно
людям замкнутым, поглощенным своей внутренней жизнью. А может быть, тут
проявилось не столько нравственное мужество, как безразличие к тому, что
думают и делают другие, нежелание считаться с чьими бы то ни было чувствами.
При мысли о том, как примет новость отец, на губах его играла та же
улыбка, что у кардинала времен Тюдоров, - в ней чувствовалась неколебимая
уверенность в своих силах и насмешка; но вскоре он перестал думать о
предстоящем разговоре и погрузился в работу, которую захватил с собой, ибо -
что очень важно для общественного деятеля - он отлично умел полностью
переключать внимание с одного предмета на другой.
Приехав на Пэддингтонский вокзал, он тотчас направился в особняк
Вэллисов.
Большой дом, украшенный портиком с колоннами, всем своим видом,
казалось, выражал удивление, что он почти пустует в самый разгар сезона.
Трое слуг приняли скромный багаж Милтоуна и, умывшись и узнав, что отец
будет обедать дома, он пошел пройтись, а заодно навестить свою квартирку в
Темпле. Высокий, несколько небрежно одетый, он всем своим обликом, как
всегда, обращал на себя внимание и, как всегда, не подозревал об этом. Шагая
по улице, он размышлял о Лондоне, об Англии, не похожих на эту напыщенную
суету, на это скопище, на эту разноголосицу резких и унылых звуков. Ему
представлялся Лондон и вся Англия, подтянутая, исполненная чувства
собственного достоинства; очищенная, избавленная от трущоб, плутократов,
рекламы и доходных домов, построенных на скорую руку, от сенсаций, пошлости,
порока и безработицы. В этой Англии каждый будет знать свое место и верой и
правдой служить своему сословию. И каждый, от дворянина до хлебопашца, будет
аристократом по духу и джентльменом по своим поступкам. Эта деятельная,
идеально устроенная Англия одним своим видом установит мир на земле. У этой
Англии будет стоическая и прекрасная душа, ибо ее будут питать стоицизм и
красота, заложенные в душах миллионов людей, ее населяющих; у ее городов
будет свое кредо, а у селений свое, и воцарится всеобщее благоденствие, и не
слышно будет никаких жалоб.
Он шел по Стрэнду, а под ногами у него вертелся маленький оборвыш и
пронзительно выкликал:
- Кровавое преступление в банке!.. Неслыханная сенсация!..
Милтоун не слушал газетчика; но на него пахнуло ветром живой жизни, -
беспечный, удивительный, своевольный ветер этот развеял его очищенное от
земной скверны видение. То был могучий ветер - его порождали мириады людских
желаний, несчастные мольбы, возносимые к всесильной сенсации - богине случая
и перемен. То был поток, струящийся от сердца к сердцу, из уст в уста, точно
дыхание весны, что блуждает по лесу и делится с каждым деревом, с каждым
кустиком тайнами возрождающейся жизни, страстной решимостью расти и стать -
все равно чем, но стать. Извечный вздох, точно немолчный ропот моря; его не
приглушишь, и он всегда чреват бурей!
Сотни людей сновали по улице, но Милтоун едва ли замечал их; глазами
веры он видел то, что желал увидеть. У собора св. Павла он остановился перед
лавчонкой букиниста. Ее хозяину, маленькому, щуплому Уильяму Раймеллу, было
хорошо знакомо это бледное, серьезное, не лишенное своеобразной красоты
лицо, и он тотчас выложил на прилавок свое последнее приобретение - "Утопию"
Томаса Мора. Это издание, уверял он, - величайшая редкость; за всю свою
жизнь он продал еще только один такой экземпляр, да и тот буквально
рассыпался в руках. Этот сохранился куда лучше. Но и он проживет лет
двадцать, не больше - подлинный экземпляр, выгодная покупка. Томас Мор
теперь редко попадает на прилавок, не то что еще несколько лет назад.
Милтоун раскрыл книгу, и мирно спавшая крошечная книжная вошь медленно
поползла внутрь, к корешку.
- Да, я вижу, что книга подлинная, - сказал Милтоун.
- Для чтения она не годится, милорд, - предостерег букинист. - Листы
того и гляди рассыплются в прах. Я уж вам говорил, у меня не было ничего
лучше за весь год. Можете мне поверить!
- Умный был мечтатель, - пробормотал Милтоун. - Социалисты по сей день
только перепевают его.
Маленький книгопродавец смущенно заморгал, словно извиняясь за Томаса
Мора.
- Так ведь он и сам был социалист. Я что-то не припомню, сведущи ли вы
в политике, ваша светлость?
Милтоун улыбнулся.
- Я хочу видеть Англию примерно такой, Раймелл, о какой мечтал Томас
Мор. Но я хочу действовать иным способом. Начну с верха.
Книгопродавец кивнул.
- Вот именно, вот именно. Думаю, мы к этому придем.
- Должны прийти, Раймелл, - сказал Милтоун и перевернул страницу.
На лице Раймелла выразилось страдание.
- Боюсь, что при вашем пристрастии к чтению эта книга для вас слишком
ветхая, милорд. Есть у меня еще одна диковинка - о китайских храмах. Тоже
редкость, но не слишком древняя. Вы можете читать ее, сколько душе угодно.
Она из тех, которые никогда не надоедают, как раз на ваш вкус. Забавный у
них был способ кладки - пластами, - прибавил он, указывая на одну из гравюр.
- Мы в Англии так не строим.
Милтоун кинул на него острый взгляд, но лицо маленького человечка
оставалось непроницаемым.
- К сожалению, нет, Раймелл. А следовало бы, и мы непременно будем так
строить. Я возьму эту книгу.
И, коснувшись пальцем изображения пагоды на переплете, прибавил:
- Прекрасная эмблема.
Глаза маленького книгопродавца скользнули ниже, отыскивая под
изображением храма условный значок - цену.
- Совершенно верно, милорд. Я так и думал, что эта книга вам придется
по душе. Вам я отдам ее за двадцать семь шиллингов шесть пенсов.
Милтоун положил покупку в карман и распростился. Он прошел к себе в
Темпл, оставил книгу на квартире и зашагал по берегу Темзы. В этот час
солнце страстно ее ласкало и под его поцелуями она вся рдела, дышала светом
и теплом. И все дома вдоль берегов, до самых башен Вестминстера, словно
улыбались. О многом говорило это зрелище глазам влюбленного. И перед
Милтоуном возникло еще одно видение-женщина с кротким взором и тихим
голосом, склонившаяся над цветами. Отныне без нее ничто не даст ему
удовлетворения, не порадуют плоды труда, не увлекут никакие замыслы.
Лорд Вэллис встретил сына дружески, но не без удивления.
- Решил денек отдохнуть, мой друг? Или захотелось послушать, как нас
громит Брэбрук? На сей раз он опоздал: мы уже покончили с этими аэростатами,
в конце концов все обошлось.
Его ясные серые глаза изучали Милтоуна со спокойным любопытством.
"Ну-ка, что ты за птица? - казалось, говорили они. - Во всяком случае,
совсем не то, чего можно было ждать, судя по твоему воспитанию!"
Ответ Милтоуна: "Я приехал кое-что сообщить вам, сэр", - заставил лорда
Вэллиса задержать на нем взгляд чуть дольше, чем это принято.
Было бы неправдой сказать, что лорд Вэллис боялся сына. Страх вообще
был ему несвойствен, но он, несомненно, относился к Милтоуну с каким-то
уважительным интересом и чувствовал себя с ним не свободно. По складу своему
и политическим убеждениям Милтоун был деспот, и это чуть ли не коробило
человека, которого и характер и жизненный опыт приучили выжидать, не
вырываться вперед. Этому он нередко учил своих жокеев, зная, что так лошадь
вернее возьмет приз. Именно это он хотел бы посоветовать и сыну. Сам он вот
уже полвека выжидал и знал, что только так можно избежать опасности
когда-нибудь поневоле изменить этому принципу, ибо в глубине души боялся,
что в критическую минуту способен не пощадить себя и надорваться, лишь бы
другие его не обошли. Вот молодого Харбинджера он понимал: этот - верхогляд,
в нем "много прыти", как мысленно в минуты откровенности с самим собой
определял лорд Вэллис. Он отведал молодого вина социальных реформ, и хмель
ударил ему в голову. Ему надо дать немного воли, но с ним не будет никаких
хлопот; эта легкая на ходу, послушная лошадка, которую надо лишь слегка
придерживать на поворотах, никогда не понесет. Пусть послушает самого себя;
надо дать ему почувствовать, что и он делает что-то полезное. Все очень
естественно и понятно. А вот с Милтоуном не то, и дело тут не в отцовском
пристрастии. Он любит непременно все доводить до конца, а это опасно и
напоминает лорду Вэллису его тещу. В делах государственных Милтоун, конечно,
еще сущее дитя; но стоит ему начать, и сила его убеждений, его положение в
обществе и истинный ораторский дар - не просто бойкий язык, как у
Харбинджера, но сдержанная и острая речь - все это при нынешнем соотношении
сил безусловно выдвинет его единым махом в первый ряд. А каковы, в сущности,
его убеждения? Лорд Вэллис не раз пытался в них разобраться, но по сей день
так ничего и не понял. И не удивительно, ибо - он и сам не раз это говорил -
политические воззрения определяются отнюдь не разумом, как кажется на первый
взгляд, но темпераментом. Сам он относился к политике спокойно, и,
руководствуясь простым здравым смыслом, в каждом отдельном случае применялся
к обстоятельствам; всякое иное отношение к политике ему было чуждо и
непонятно. Однако назвать его беспринципным было бы несправедливо, ибо в
самой глубине его души, несомненно, жила упрямая, непоколебимая верность
традициям его сословия, для которого превыше всего твердость духа. И
все-таки он чувствовал, что Милтоун слишком ревностный аристократ, ничуть не
лучше социалистов, - он ко всему подходит с готовыми мерками; а его идея
навязать людям реформы любой ценой, хотя бы против их воли, - это ли не
деспотизм! Да еще и действует согласно своим убеждениям! Недурно! Так и
говорит: следую своим убеждениям! Одна мысль об этом; коробила лорда
Вэллиса. Это же просто неприлично; хуже - смешно! К несчастью, у мальчика
чересчур глубокий ум, политику такой не требуется... это опасно... даже
очень! Разве что жизнь чему-то его научит. И граф Вэллис напрягал память,
стараясь вспомнить, встречался ли на его жизненном пути хоть один
политический деятель, который остался бы верен своим первоначальным идеалам.
Нет, ни одного такого припомнить не удалось. Но это его не утешило. И пока
они ели позднюю спаржу, он пытался поймать взгляд сына. Что такое он приехал
сообщить?
В словах сына было что-то зловещее, ведь он никогда ничего ему не
говорил. Хотя лорд Вэллис был добрым и снисходительным отцом, он, как многие
люди, поглощенные делами государственными, держался со своим отпрыском так,
словно все время себя спрашивал: "Да полно, мой ли это?" Из всех четверых
одну лишь Барбару он безо всяких сомнений признавал за свою.
Он восхищался ею; а как человек, умеющий наслаждаться жизнью, он любил
лишь то, чем восхищался. Но, не способный принуждать кого бы то ни было или
выпытывать признания, он ждал, ничем не выдавая своего беспокойства, чтобы
сын заговорил сам.
Милтоун, видимо, не спешил. Он стал рассказывать о ночном приключении
Куртье и немало позабавил лорда Вэллиса.
- Испытание красным перцем! Вот уж не думал, что они на это способны!
Итак, он теперь в Монкленде. И Харбинджер тоже еще там?
- Да. Не думаю, чтобы он обладал большой стойкостью.
- В политике?
Милтоун кивнул.
- Мне не нравится, что он на нашей стороне... Это нам вовсе не на
пользу. Я полагаю, вы видели карикатуру; довольно ядовитая. Впрочем, вас
среди этих старух, кажется, нет, сэр.
Лорд Вэллис равнодушно улыбнулся.
- Карикатура неглупая. Кстати, я надеюсь на приз в Гудвуде.
Так они беседовали, перескакивая с предмета на предмет, пока последний
слуга не вышел из столовой.
И тогда Милтоун посмотрел прямо в глаза отцу я сказал без обиняков:
- Я хочу жениться на миссис Ноуэл, сэр.
Лорд Вэллис принял этот удар с тем самым выражением, которое не раз у
него бывало, когда его лошадь оставалась за флагом. Потом он поднес к губам
бокал вина и, не пригубив, поставил его на стол. Только этим он и обнаружил
свою заинтересованность или замешательство.
- Не слишком ли ты торопишься?
- Я хочу этого с той минуты, как увидел ее впервые.
Лорд Вэллис разбирался в людях и в житейских делах почти так же хорошо,
как в лошадях и охотничьих собаках; он откинулся на спинку кресла я сказал
чуть насмешливо:
- Очень мило с твоей стороны, мой друг, что ты поставил меня в
известность. Хотя, если уж говорить начистоту, я предпочел бы этого не
слышать.
Темный румянец медленно залил щеки Милтоуна. Как видно, он недооценивал
отца: оказывается, в трудную минуту у него хватает и хладнокровия и
мужества.
- Какие у вас возражения, сэр?
И тут он заметил, что вафля в руке лорда Вэллиса дрожит. Но глаза его
не смягчились ни раскаянием, ни сожалением; он метнул в отца такой
испепеляющий взгляд, каким мог наградить противника, обнаружившего слабость,
старый кардинал. Лорд Вэллис тоже заметил, что вафля дрожит, и поспешил ее
съесть.
- Мы светские люди, - сказал он.
- Я - нет, - возразил Милтоун.
И тут впервые лорду Вэллису изменило самообладание.
- Это твое дело! - выкрикнул он. - Я говорю о себе!
- И что же?
- Юстас!
Милтоун неторопливо поглаживал колено; в лице его не дрогнул ни один
мускул. Он в упор смотрел на отца. Лорд Вэллис ощутил удар в сердце. Каким
же сильным должно быть чувство, чтобы вот так ощетиниться при первом намеке
на противодействие!
Он достал ящик с сигарами, рассеянно протянул его сыну и тут же
отдернул:
- Я забыл: ты же не куришь.
Он закурил сигару, задумчиво затянулся, глядя прямо перед собой, и меж
его бровей прорезалась глубокая складка. Наконец он заговорил:
- У нее вид настоящей леди. Больше я о ней ничего не знаю.
На губах Милтоуна явственней проступила улыбка.
- А зачем вам знать?
Лорд Вэллис пожал плечами. На этот счет он придерживался вполне
определенных взглядов.
- Насколько мне известно, - холодно сказал он, - мы имеем дело с
разводом. Я полагал, что в этом вопросе ты не расходишься с церковью.
- Она ни в чем! не виновата.
- Значит, тебе известно, что у нее в прошлом?
- Нет.
Лорд Вэллис поднял брови - иронически и, может быть, даже с
восхищением.
- Благоразумие под маской рыцарства?
- Вы, видимо, не понимаете моего чувства к миссис Ноуэл. Оно не
укладывается в ваше представление о жизни. Но брак без этого чувства для
меня немыслим - и вряд ли я когда-нибудь смогу испытать его к другой
женщине.
И опять лорд Вэллис ощутил, что почва уходит у него из-под ног. Неужели
это правда? И вдруг он понял: да, правда. Этот одержимый скорее сгорит на
собственном огне, но не изменит себе. Он вдруг осознал всю серьезность
создавшегося положения и растерялся.
- Больше я сейчас ничего не могу тебе сказать, - пробормотал он и
поднялся из-за стола.
ГЛАВА XI
У леди Кастерли было одно неудобное свойство: она вставала чуть свет.
Во всей Англии ни одна женщина не была таким знатоком утренних рос. Природа
расстилала перед ней тысячи росных ковров - их ткали звезды минувшей ночи,
что падают перед рассветом на темную землю и ждут только утра, чтобы в
солнечных лучах вновь воспарить на небо. В Рейвеншеме она ежедневно гуляла в
парке от половины восьмого до восьми и, если гостила у кого-нибудь,
заставляла хозяев применяться к этой ее привычке.
Поэтому когда ее горничная Рэндл в семь часов утра пришла к горничной
Барбары, которая в эту минуту зашнуровывала корсет, и сказала: "Старая леди
велела разбудить мисс Бэбс", - та ничуть не удивилась.
- Хорошо. Да только леди Бэбс не очень-то обрадуется!
Десять минут спустя она вошла в белую комнату, всю пропитанную ароматом
гвоздики, - в царство сладкого сна, куда сквозь пестрые ситцевые занавески
просачивался свет летнего утра.
Барбара спала, подложив под щеку ладонь; ее золотисто-каштановые
волосы, откинутые со лба, рассыпались по подушке, губы приоткрылись. "Вот бы
мне такие волосы и губы!" - подумала горничная и невольно улыбнулась: леди
Бэбс такая хорошенькая, во сне еще лучше, чем днем! И при взгляде на это
очаровательное существо, спящее с улыбкой на устах, рассеялись тяжелые пары,
дурманившие голову служанки, постоянно жившей в тепличной обстановке, где не
могла естественно развиваться ее натура. Красота обладает таинственной
силой: она расковывает души, очищает их от себялюбивых мыслей; глаза
горничной смягчились, она стояла, затаив дыхание, - спящая Барбара была для
нее воплощением золотого века, с мечтой о котором она ни за что не хотела
расстаться. Барбара открыла глаза и, увидев горничную, спросила:
- Разве уже восемь, Стейси?
- Нет, но леди Кастерли желает, чтобы вы с ней погуляли.
- О господи! А мне снился такой чудесный сон!
- То-то вы улыбались.
- Мне снилось, что я могу летать.
- Вы подумайте!
- Я летела над землей и видела все так ясно, как вас теперь. Я парила,
как ястреб. И чувствовала, что могу опуститься, где захочу. Это было
восхитительно, Стейси, для меня не было ничего невозможного.
И, вновь положив голову на подушку, она закрыла глаза. Солнечный свет,
пробиваясь меж полураздвинутых занавесок, озарял ее лицо.
Горничной вдруг захотелось протянуть руку и погладить эту полную белую
шею.
- Летательные аппараты - глупость, - пробормотала Барбара. -
Наслаждение - когда летишь сама, на крыльях!
- Леди Кастерли уже в саду.
Барбара вскочила. У статуи Дианы, глядя на цветы, стояла маленькая
фигурка в сером". Барбара вздохнула. Во сне рядом с ней парил другой ястреб,
и сейчас, принимая ванну, а потом одеваясь, она с удивлением об этом
вспоминала, а по всему ее телу пробегала какая-то странная и приятная дрожь.
В спешке она забыла шляпу и, на ходу застегивая полотняное платье,
торопливо спустилась по лестнице и георгианским коридором побежала в сад. У
самого выхода она, чуть не оказалась в объятиях Куртье.
В то утро он проснулся рано и прежде всего подумал об Одри Ноуэл,
которой грозил скандал; потом о своей вчерашней спутнице, такой юной и
лучезарной, чей образ завладел его мыслями. Он весь ушел в эти воспоминания.
Да, она - сама юность. Поистине совершенство: совсем еще юная - и никакой
ребячливости!
- Крылатая победа! - воскликнул он, когда Барбара чуть не сбила его с
ног.
Ответ Барбары был в том же духе:
- Ястреб! Знаете, мистер Куртье, мне снилось, что мы с вами летаем.
- Если бы боги послали этот сон мне... - серьезно ответил Куртье.
На пороге Барбара обернулась, с улыбкой взглянула на него и вышла.
Леди Кастерли в обществе Энн, которая рассудила, что гулять по саду в
такую рань ново и заманчиво, критически разглядывала какие-то незнакомые ей
цветы. Увидев внучку, она тотчас спросила:
- Это что такое?
- Немезия.
- В первый раз слышу.
- На них теперь мода, бабушка.
- Немезия? - переспросила леди Кастерли. - Какое Немезида имеет
отношение к цветам? Терпеть не могу садовников и все эти дурацкие названия.
Где твоя шляпа? Мне нравится цвет твоего платья. Смотри, пуговица
расстегнута.
И, подняв сухонькую ручку, поразительно крепкую для ее лет, она
застегнула предпоследнюю сверху пуговку на корсаже Барбары.
- Ты просто цветешь, милочка. Эта женщина далеко живет? Мы идем к ней.
- Наверно, она еще не встала. Глаза леди Кастерли зло сверкнули.
- Ты ведь так ее хвалишь. Здоровая, да к тому же порядочная женщина не
станет нежиться в постели после половины восьмого; Какой дорогой ближе
всего? Нет, Энн, мы не можем взять тебя с собой.
Энн пристально посмотрела на прабабушку и, помедлив, ответила:
- Знаете, я все равно не могу пойти с вами: у меня дела.
- Вот и хорошо, - сказала леди Кастерли. - Тогда беги.
Поджав губы, Энн отошла к другой клумбе с немезией и озабоченно
склонилась над цветами, всем своим видом давая понять, что она нашла кое-что
такое, чего еще никто не видел.
- Ого! - сказала леди Кастерли и быстро засеменила к выходу из сада.
Все время, пока они шли по аллее, она придирчиво разглядывала деревья и
рассуждала о том, как следует содержать парки. Экий жалкий век! - говорила
она. Искусство выращивать леса, как и зодчество и многие другие занятия,
требующие веры и терпеливого усердия, начисто утрачено. Когда-то она
заставила дедушку Барбары изучить лесоводство - и в Кэттоне (ее имении) и
даже в Рэйвеншеме на деревья любо поглядеть. А в Монкленде они мерзостно
запущены. Ведь тут растет, например, лучший итальянский кипарис во всей
Англии, а как за ним ухаживают? Просто стыд и срам!
Барбара слушала и лениво улыбалась. Бабушка очень забавна, когда она
вот так воинственно настроена и кипятится и сыплет нарочито грубоватыми
выражениями, словно она, которая, как никто, владеет искусством утонченно
сдержанной беседы и изысканной французской речью, вдруг вздумала дать себе
волю. Девушку, которой все еще мерещилось, что она может летать, опьяненную
свежим дыханием летнего утра, эти чудачества слегка потешали. Но в какую-то
минуту, когда бабушка замолчала, взгляд Барбары застиг ее врасплох: лицо ее
омрачали решимость и тревога, казалось, она сомневается в своих силах; и в
мгновенном прозрении, какое нередко озаряет женщин - даже таких юных, -
перед Барбарой вдруг мелькнула зловещая тень смерти, подобная бледному
признаку, и она пожалела леди Кастерли. "Бедная бабушка, - подумала она, -
как горько быть старой!"
Но тут они вступили на тропинку, которая, пересекая одну за другой три
поляны, тянувшиеся по косогору, вела к домику миссис Ноуэл. Здесь, среди
несчетного множества крохотных желтых чашечек, полных холодной сверкающей
росы, все источало такой нежно-золотистый свет, липы и ясени стояли в таком
сияющем ореоле, так чудесно пахло запоздалым дроком и боярышником, и на
каждом дереве так зазывно распевали серые птички, что огорчаться было просто
невозможно. В дальнем краю первой поляны стояла гнедая кобылка и, наставив
уши, прислушивалась к какому-то отдаленному, ей одной внятному звуку. Увидав
нежданных гостей, она прижала уши и покосилась на них злым блестящим глазом.
Они прошли мимо и вступили на вторую поляну. А когда дошли до ее середины,
Барбара сказала негромко:
- Бабушка, там бык.
В стороне, шагах в двухстах, за кустами и в самом деле стоял огромный
бык. Теперь он медленно двинулся на них; это был великан красно-бурой масти,
с могучим загривком и грудью, из-за которых именно это, а не какое-нибудь
другое животное стало символом грубой силы.
Леди Кастерли строго его оглядела.
- Не люблю быков, - сказала она. - Кажется, мне придется пятиться.
- Не выйдет, бабушка, подъем слишком крутой.
- Но я не намерена поворачивать обратно. С какой стати тут бык? Кто его
сюда пустил? Я об этом еще поговорю. Стой смирно и смотря прямо на него. Не
дадим ему подойти ближе.
Они стояли смирно и смотрели на быка, а он все-таки шел на них.
- Он все равно идет, - сказала леди Кастерли. - Не будем обращать на
него внимания. Я обопрусь на твою руку, дорогая; у меня что-то с ногами.
Барбара обняла ее за плечи. Они пошли дальше.
- В последнее время я совсем отвыкла от быков, - сказала леди Кастерли,
Бык приближался.
- Бабушка, вы идите потихоньку к изгороди. А после вас и я перелезу.
- Ничего подобного! Мы пойдем вместе. Не обращай на него внимания - это
самое главное.
- Бабушка, милая, послушайтесь меня, я вас прошу. Я знаю этого быка,
это наш.
Почуяв недоброе в словах внучки, леди Кастерли кинула на нее острый
взгляд.
- Одна я не пойду, - сказала она. - Теперь я уже крепко стою на ногах.
Если надо будет, мы можем и побежать.
- Бык тоже.
- Я не оставлю тебя одну, - проворчала леди Кастерли. - Если он
разъярится, я с ним поговорю. Менято он не тронет. А ты быстрее меня
бегаешь. Нечего спорить.
- Не выдумывайте, бабушка. Я не боюсь быков.
В глазах леди Кастерли блеснули веселые искорки.
- Да, я чувствую, - сказала она. - Дрожишь не хуже меня.
От быка их отделяли теперь каких-нибудь восемьдесят шагов, а до
изгороди оставалось добрых сто.
- Скорей, бабушка, идите и перелезайте, не то я брошу вас и пойду ему
навстречу. Не упрямьтесь!
В ответ леди Кастерли обхватила внучку за талию; нервная сила ее худых
рук была поразительна.
- Не фокусничай, пожалуйста, - сказала она. - Я знать не хочу этого
быка. И смотреть на него не стану.
Бык затрусил неторопливой рысцой - он двигался прямо на них.
- Не обращай внимания, - сказала леди Кастерли, прибавляя шагу; никогда
еще она не ходила так быстро.
- Тут подъема нет, - сказала Барбара. - Вы можете бежать?
- Попробую, - выдохнула леди Кастерли. И вдруг почувствовала, что ноги
ее оторвались от земли и она как будто летит к изгороди. Сзади послышался
шум, потом голос Барбары:
- Стойте! Вот он! Спрячьтесь за меня!
Ее схватили и сжали две руки, как-то странно вывернутые. К ней
прислонилось что-то мягкое, и она поняла, что они с внучкой стоят спина к
спине.
- Пусти! - выдохнула она. - Пусти!
Тут она почувствовала, что ее подталкивают к изгороди.
- Брысь! - крикнула она. - Брысь!
- Бабушка, не надо! - послышался спокойный, хоть и задыхающийся голос
Барбары. - Вы только дразните его. До перелаза далеко?
- Шагов десять, - тяжело дыша, ответила леди Кастерли.
- Тогда осторожнее!
Что-то теплое стремительно подхватило ее - рывок, подъем, карабканье -
и она уже за изгородью. А бык и Барбара остались по ту сторону, в двух шагах
друг от друга. Леди Кастерли выхватила носовой платок и замахала им. Бык
поднял голову; Барбара вихрем метнулась к изгороди, миг - и она уже рядом.
Не теряя ни секунды, леди Кастерли подалась вперед и заговорила.
- Ты скотина! - сказала она быку. - Я велю тебя хорошенько высечь!
Бык копытом рыл землю и сопел.
- Ты цела, детка?
- Ни царапины, - с безмятежным спокойствием, но еще не отдышавшись,
ответила Барбара.
Леди Кастерли сжала в ладонях лицо девушки.
- Ну и длинные у тебя ноги! - сказала она. - Поцелуй меня!
Горячие вздрагивающие губы поцеловали ее, и, тяжелее прежнего опираясь
на руку Барбары, она двинулась в путь.
- Уж этот бык! - бормотала она. - Скотина... нападать на женщин!
Барбара поглядела на нее сверху вниз.
- Бабушка, а вы не слишком переволновались?
Леди Кастерли изо всех сил сжала трясущиеся губы.
- Н-ничуть.
- Может быть, вернемся домой? Только другой дорогой?
- Ничего подобного! Надеюсь, до дома этой женщины больше не будет
быков?
- А вы в силах с нею разговаривать?
Леди Кастерли провела платком по губам, пытаясь унять их дрожь.
- Вполне.
- Тогда постойте минутку, дорогая. Я вас отряхну. Приведя в порядок
запылившееся платье, они отправились к миссис Ноуэл.
Увидев ее домик, леди Кастерли сказала:
- Я этого не допущу. Для человека с будущим, какое ждет Милтоуна, это
невозможно. Я твердо надеюсь видеть его премьер-министром.
Барбара что-то пробормотала.
- Что ты говоришь?
- Я говорю: что нам толку от того, кто мы, если нельзя любить тех, кто
нам нравится?
- Любить! Я имею в виду брак.
- Рада слышать, что и по-вашему это не одно и то же, дорогая бабушка.
- Насмешничай, пожалуйста, сколько хочешь, - сказала леди Кастерли. -
Но слушай, что я тебе скажу. Преглупо думать, будто люди нашего круга вольны
делать все, что им взбредет на ум. Чем скорее ты это поймешь, Бэбс, тем
лучше. Я серьезно тебе говорю. Мы сохранимся как сословие, только если будем
соблюдать известные приличия. Подумай-ка, что сталось бы с королевской
семьей, будь им позволено жениться как попало? Все эти браки с певичками, с
американскими денежными мешками, людьми с прошлым, писателями и прочее в
высшей степени пагубны. Их развелось слишком много. Надо это прекратить.
Когда так женятся какие-нибудь чудаки, или просто молокососы, или разные
современные девицы - это еще туда-сюда, но для Юстаса, - леди Кастерли
замолчала и стиснула локоть Барбары, - или для тебя такой брак невозможен.
Что до Юстаса, я потолкую с этой милой особой и позабочусь, чтобы он не
запутался окончательно.
Поглощенная своей задачей, она не замечала загадочной полуулыбки на
губах Барбары.
- Вы бы поговорили еще с самой природой, бабушка!
Леди Кастерли круто остановилась и, закинув голову, посмотрела внучке в
лицо.
- Что это у тебя на уме? Ну-ка!
Но, увидев, что Барбара крепко сжала губы, она опять стиснула ее
локоть, быть может, сильней, чем хотела, и пошла дальше.
ГЛАВА XII
Диагноз, который леди Кастерли поставила Одри Ноуэл без особой
уверенности, оказался правильным. Когда они с Барбарой входили в калитку,
Одри была уже на ногах; она стояла под липой в дальнем конце сада и не
слышала последних слов, которыми они наскоро обменялись.
- Вы ее не обидите, бабушка?
- Там видно будет.
- Вы обещали.
- Хм!
Леди Кастерли не могла бы выбрать себе проводника удачнее: миссис Ноуэл
всегда смотрела на Барбару с истинным удовольствием, как смотрит на женщину,
полную радости жизни, та, кому судьба дала лишь доброе сердце, а в радости
отказала.
Она пошла им навстречу, чуть склонив голову набок (в этой ее милой
привычке не было ни капли жеманства), и остановилась в ожидании.
- У нас только что вышла стычка с быком, - непринужденно начала
Барбара. - Это моя бабушка, леди Кастерли.
Увидев такую прелестную женщину, леди Кастерли несколько изменила своей
обычной властности и резкости. Она с первого взгляда поняла, что перед ней
отнюдь не обыкновенная искательница приключений. Леди Кастерли достаточно
хорошо знала свет, чтобы понимать, что происхождение нынче значит куда
меньше, чем в дни ее молодости, женитьба на деньгах и та уже давно не
новость, зато приятная наружность, умение себя держать, осведомленность в
литературе, искусстве, музыке (а эта женщина, кажется, как раз из таких)
нередко ценятся в обществе гораздо выше. Вот почему она была и насторожена и
любезна.
- Доброе утро, - сказала она. - Я о вас наслышана. Вы позволите немного
отдохнуть у вас в саду? Ужасный негодник этот бык!
Так она говорила, но чувствовала себя неловко: без сомнения, эта
женщина прекрасно понимает, зачем она пришла! Похоже, что эти ясные глаза
видят ее насквозь; и хоть она что-то сочувственно бормочет в ответ, но,
кажется, не верит ни в какого быка. Леди Кастерли стало совсем уж не по
себе. И зачем Барбара упомянула этого мерзкого быка! Что ж, надо взять его
за рога.
- Поди в трактир и найми для меня коляску, - обратилась она к Барбаре.
- Я скверно себя чувствую и не хочу возвращаться пешком.
Миссис Ноуэл предложила послать горничную, но леди Кастерли возразила:
- Нет-нет, моя внучка сама сходит.
Барбара удалилась с усмешкой на устах, а леди Кастерли, похлопав
ладонью по деревянной скамье, сказала:
- Сядьте-ка, я хочу с вами поговорить.
Миссис Ноуэл повиновалась. И в ту же минуту леди Кастерли поняла, что
ей предстоит на редкость трудная задача. Она-то думала, что встретит
женщину, с которой можно будет не церемониться. А эта с ясными темными
глазами и мягкой, изящной повадкой кажется такой доброжелательной - ей как
будто можно бы сказать все, но, нет, не выходит! До чего неловкое положение!
И вдруг она заметила, что миссис Ноуэл сидит очень прямо, - так же прямо,
как она сама... даже прямее. Дурной знак... чрезвычайно дурной знак! Леди
Кастерли поднесла к губам платок.
- Вы, должно быть, не верите, что на нас напал бык.
- Ну, что вы. Конечно, верю.
- Вот как! Но мне надо поговорить с вами о другом.
Лицо миссис Ноуэл дрогнуло, как может дрогнуть цветок, который вот-вот
сорвут, и леди Кастерли снова поднесла платок к губам. И крепко-накрепко
вытерла их, словно черпая в этом силы.
- Я старуха, - сказала она. - Поэтому не обижайтесь, что бы я ни
сказала.
Миссис Ноуэл молча, в упор смотрела на гостью; и леди Кастерли вдруг
показалось, что перед нею уже не та женщина. Что было в этом обращенном к
ней лице? Эти большие глаза, мягкие волосы... губы внезапно сжались так
плотно, стали совсем тонкие, в ниточку... Странно, непонятно, но ей
почудилось, что перед нею ребенок, которого больно обидели.
- Я совсем не хочу вас обижать, моя дорогая, - вырвалось у леди
Кастерли. - Вы, конечно, понимаете, речъ идет о моем внуке.
Но миссис Ноуэл словно бы и не слышала; и на помощь леди Кастерли
пришла досада, которая тотчас овладевает стариками, когда они сталкиваются с
чем-то неожиданным.
- Его имя, - сказала она, - постоянно связывают с вашим, и это ему
очень вредит. А ведь вы, конечно же, не хотите ему зла.
Миссис Ноуэл покачала головой, и леди Кастерли продолжала:
- С того вечера, когда ваш друг мистер Куртье вывихнул ногу, чего
только не говорят. Милтоун поступил крайне опрометчиво. Вам это тогда,
должно быть, и в голову не пришло.
- Я не знала, что кому-нибудь есть до меня дело, - с нескрываемой
горечью ответила миссис Ноуэл.
Леди Кастерли, не сдержавшись, досадливо отмахнулась.
- О господи! Всем на свете всегда дело до женщины без определенного
положения. Живете вы одна, не вдова, - конечно же, вы всем мозолите глаза,
да еще в деревне.
Миссис Ноуэл искоса посмотрела на нее долгим, ясным, холодным!
взглядом, который, казалось, говорил: "Даже вам".
- Я не вправе рассчитывать на вашу откровенность, - продолжала леди
Кастерли, - но если вы окружаете себя тайной, надо быть готовой к тому, что
люди истолкуют это наихудшим образом. Мой внук - человек самых строгих
правил. У него свой, особенный взгляд на вещи, а потому вам следовало быть
вдвойне осторожной, чтобы не скомпрометировать его, да еще в такое важное
для него время.
Миссис Ноуэл улыбнулась. В этой улыбке ничего нельзя было прочитать, и
леди Кастерли испугалась: ей почудилась в душе этой женщины скрытая сила и
даже коварство. Неужели она так и не раскроет свои карты? И леди Кастерли
сказала резко:
- Ни о чем серьезном тут не может быть речи.
- Вы совершенно правы.
Именно это леди Кастерли и хотела услышать, но прозвучало это так, что
смысл был отнюдь не ясен. Сама порою прибегая к иронии, леди Кастерли в
других терпеть ее не могла. Женщинам этот род оружия должен быть запрещен!
Но в нынешние времена женщины стали какие-то помешанные, даже добиваются
права голоса, и никогда не знаешь, что у них на уме. Впрочем, эта как будто
не из таких. Она очень женственна... очень... из тех женщин, которые только
портят мужчин, без меры их балуя. И хотя леди Кастерли пришла сюда с твердым
намерением все, решительно все разузнать и положить этому конец, она
испытала немалое облегчение, увидев у калитки возвратившуюся Барбару.
- Я уже могу идти, - сказала она. И, поднявшись со скамьи, с
насмешливым полупоклоном бросила миссис Ноуэл: - Благодарю за приют. Дай мне
руку, детка.
Барбара подала ей руку и через плечо улыбнулась миссис Ноуэл, нота не
ответила на улыбку; не двигаясь, она смотрела им вслед расширенными,
потемневшими глазами.
Они шли по тропинке, и леди Кастерли молча разбиралась в своих
чувствах.
- А как насчет коляски, бабушка?
- Какой коляски?
- Которую вы мне велели заказать.
- Надеюсь, ты не приняла это всерьез?
- Нет.
- Ха!
Они прошли еще немного, потом леди Кастерли вдруг сказала:
- Она не так-то проста.
- И даже загадочна. Боюсь, вы не были к ней добры.
Леди Кастерли подняла глаза на внучку.
- Терпеть не могу эту вашу новомодную привычку ничего не принимать
всерьез. Даже быков, - прибавила она с хмурой усмешкой.
- И коляски, - откинув голову, со вздохом сказала Барбара.
Она закрыла глаза, а губы ее приоткрылись. "Очень хороша, - подумала,
глядя на нее, леди Кастерли. - Я не представляла себе, что она так хороша...
вот только великовата". И прикрикнула на Барбару:
- Закрой рот! Муха влетит!
Больше они не обменялись ни словом, пока не вошли в подъездную аллею. И
тут леди Кастерли спросила резко:
- Кто это там идет?
- По-видимому, мистер Куртье.
- Что это ему вздумалось, с больной-то ногой?
- Хочет поговорить с вами, бабушка.
Леди Кастерли круто остановилась.
- Ты хитрюга, - сказала она. - Прехитрая хитрюга. Смотри, Бзбс, я этого
не потерплю!
- Не придется терпеть, бабушка, - шепнула Бэбс. - Я вас от него
избавлю.
- И куда только смотрит твоя мать! - рассердилась леди Кастерли. -
Много воли тебе дает. Ты ничуть не лучше, чем была она в твои годы!
- Хуже! Сегодня ночью мне снилось, что я могу летать.
- Только попробуй, - сурово сказала леди Кастерли, - увидишь, чем это
кончится! Доброе утро, сэр! Напрасно вы не в постели.
Куртье приподнял шляпу.
- Смею ли я нежиться в постели, когда вы уже на ногах! - И мрачно
прибавил: - С угрозой войны покончено!
- А-а, значит, вам здесь больше нечего делать, - сказала леди Кастерли.
- Теперь вы, надо полагать, вернетесь в Лондон.
Тут она взглянула на Барбару: странно, глаза у нее полуприкрыты, а губы
улыбаются... Кажется, она даже покачала головой - или, может быть, это
только почудилось?
ГЛАВА XIII
По милости леди Вэллис, покровительницы птиц, в Монкленде сов не
стреляли, и на благо всем, кроме мышей-полевок, эти бесшумно летающие духи
сумерек кричали и охотились без помехи. Невидимые, они рассекали ночную
тьму, окутывавшую фермы, коттеджи и поля. Они долетали даже до каменного
истукана, - быть может, эти мудрые птицы даже знали, когда и откуда он тут
взялся. От домика Одри Ноуэл их было не отогнать: они облюбовали себе уютное
местечко в сплошной стене старого остролиста, и казалось, они охраняют
хозяйку этого крытого соломой замка: так часто слышалось хлопанье их
крыльев, так негромко и протяжно они перекликались, точно часовые на посту.
Теперь, когда установились теплые дни и полевки радовались жизни и были в
самом соку, совы находили их на редкость лакомым блюдом, и каждая пара
вскармливала ими своих ненаглядных птенчиков - очень важных, головастых и
глазастых и пока еще не знавших, что делать со своими крыльями. Начиная с
полудня (ибо тут были и рогатые совы, которые не боятся света) и до ночи,
когда все засыпает и никто их не слышит, они кричали неутомимо, приветствуя
большую, молчаливую бескрылую птицу, которая днем бесшумно скользила над
мышиными норками, а утром и вечером, примостившись в большой квадратной дыре
наверху стены, чистила свои перья - то белые, то голубые, то серые. И они
никак не могли понять, почему эта благородная сова никогда не охотится и не
издает протяжных криков.
Вечером того дня, когда Одри Ноуэл посетили столь ранние гостьи, едва
стемнело, она завернулась в длинную легкую накидку, набросила на темные
волосы черное кружево и выпорхнула на дорожку, будто желая присоединиться к
важным крылатым охотникам непроглядной ночи. Далекие немолчные шумы
деревенской жизни, стихающие лишь после захода солнца, в этот час уже не
тревожили воздух, благоухающий маем, точно женское платье тончайшими духами.
Лишь лай собак, гудение майских жуков, лепет ручья да клики сов говорили о
том, что во тьме бьется нежное сердце ночи. И ни проблеска, чтоб разглядеть
ее лицо; неведомое, оно таилось от всех взоров, и, когда из чьего-нибудь
окошка пробивался луч света, казалось, будто бродячий художник создал
картину из камня и листвы на фоне черной пустоты, оправил ее в пурпур и так
и оставил висеть. Но кто сумел бы взглянуть поближе, тот понял бы, что ночь
взволнована, как эта женщина, что бродит во тьме, пугливо сторонясь
прохожих, и, порой наклоняясь над папоротниками, пытается охладить росой
пылающее лицо, и снова идет торопливыми шагами в надежде утолить жар сердца.
Ничто не могло бы вернее этой мятущейся тени выразить дух безликой ночи, ее
сокровенные желания, неуловимый трепет ее темных крыльев, ее тайный и
страстный бунт против своей безликости...
В Монкленде в то утро ни у кого, кроме Энн, не было охоты
разговаривать: все чувствовали, что надо действовать, но никто не знал, как.
За завтраком единственным намеком на то, что волновало всех, был вопрос
Харбинджера:
- Когда возвращается Милтоун?
Ему ответили, что была телеграмма, видимо, он приедет сегодня вечером.
- Чем скорей, тем лучше, - негромко сказал Уильям. - У нас есть еще две
недели.
Но по тону этого опытного политика все почувствовали, что он считает
положение весьма серьезным.
Если к "утке" о миссис Ноуэл прибавить провал военной угрозы, было о
чем беспокоиться.
С дневной почтой пришло письмо от лорда Вэллиса с пометкой "Срочное".
Леди Вэллис встревожилась, взяв его в руки, и по мере того, как она
читала, тревога все усиливалась. Ее красивое, цветущее лицо стало печальным,
что бывало не часто. Но, надо сказать, неприятную новость она приняла с
истинным достоинством.
"Юстас объявил о своем намерении жениться на этой миссис Ноуэл, -
гласило письмо. - К несчастью, я совершенно не знаю, как этому помешать.
Если ты сумеешь вызвать его на разговор, непременно постарайся его
разубедить... Дорогая моя, хуже просто быть не может".
Поистине, хуже ничего быть не могло! Если Милтоун решил жениться на
ней, еще не зная об оскорбительной сплетне, какова же будет его решимость
теперь? И тут леди Вэллис пришла в негодование. Нет, этого брака не будет!
Против него восставало все существо этой женщины, практической не только по
характеру, но и по образу жизни и по воспитанию. Ее горячую, полнокровную
натуру влекло к радостям любви, и не будь она столь практична, эта сторона
ее характера была бы серьезной помехой уверенному ходу ее жизни, протекавшей
на виду у общества. Сама не чуждая этой опасности, она особенно остро
чувствовала, чем грозит любому политическому деятелю предосудительная связь,
а тем более женитьба. К тому же были задеты ее материнские чувства. Никогда
она не любила Юстаса так нежно, как Берти, но все же ведь он ее первенец! И,
узнав эту новость, означавшую, что она окончательно его теряет, ибо это,
разумеется, будет "единение двух душ" (или как там говорится), она ощутила
острую ревность к женщине, завоевавшей любовь ее сына - любовь, которую ей,
матери, завоевать не удалось. И эта ревнивая боль придала ее лицу выражение
одухотворенности, но оно тут же сменилось досадой. С какой стати Юстасу
жениться на этой особе? Все можно уладить. Люди уже говорят о незаконной
связи: что ж, пусть эта выдумка станет правдой. На худой конец здешний
избирательный округ - еще не вся Англия. А такая связь долго не продержится.
Все что угодно, только не этот брак, который всю жизнь будет Милтоуну
помехой. Но такая ли уж это помеха? В конце концов красота ценится высоко!
Только бы ее прошлое не было слишком скандальным! Но что же все-таки у нее в
прошлом? Какая нелепость до сих пор ничего не знать! Вот беда с людьми,
которые не принадлежат к свету, - о них так трудно что-нибудь разузнать! И в
леди Вэллис поднялась злость, чуть ли не ярость, столь легко вспыхивающая в
людях, которым едва ли не с пеленок внушают, что они - соль земли. С такими
чувствами леди Вэллис передала письмо дочерям. Они прочли и, в свою очередь,
передали его Берти; он, прочитав его, молча вернул листок матери.
Но вечером в бильярдной, устроив так, чтобы оказаться вдвоем с Куртье,
Барбара сказала ему:
- Ответите ли вы на мой вопрос, мистер Куртье?
- Если только смогу.
На ней было темно-зеленое, очень открытое платье с огненной искрой под
стать ее волосам, и вся она - в великолепии темного, молочно-белого и
золотого - была ослепительна; она застыла, прислонясь к бильярду и с такой
силой сжимая его край, что ее нежные сильные па...
