Публикация помечена на удаление. Ожидает подтверждения модератора.

Джек Лондон. Сердца трех

сторінка №12

и разу не видел телефонистки... Итак, через несколько секунд другая
рабыня, тоже женщина, но находящаяся на расстоянии многих миль от первой,
скажет вам: "Эддистоун, двенадцать-девяносто два". А вы скажете: "Я, миссис
Морган. Я хочу поговорить с мистером Морганом, который, насколько мне
известно, находится в кабинете мистера Бэскома". Потом вы подождете — с
полминуты или с минуту, — и мистер Морган начнет говорить с вами.
— Через много-много миль?
— Да, сударыня, и будет слышно его так, точно он в соседней комнате. А
когда мистер Морган скажет: "До свидания", вы тоже скажете: "До свидания" --
и повесите трубку, как я это сделал.
И королева проделала все, что сказал ей Паркер. Две разные рабыни
ответили ей, повинуясь названной ею магической цифре. И вот уже Френсис
разговаривает с нею, смеется, просит не скучать и обещает быть дома не позже
пяти часов.
А для Френсиса весь этот день был заполнен делами и волнениями.
— Что за тайный враг у вас завелся? — снова и снова спрашивал его
Бэском, но Френсис всякий раз лишь качал головой, отказываясь понять, кто бы
это мог быть.
— Ведь вы же сами видите: там, где вы ни при чем, положение на бирже
вполне устойчивое. А что происходит с вашими акциями? Начнем с "Фриско
консолидэйтед". Никакими причинами и домыслами нельзя объяснить, почему
акции этой компании так резко падают вниз. И заметьте: падают акции только
ваших предприятий. Компания "Нью-Йорк, Вермонт энд Коннектикут" выплачивала
последние четыре квартала пятнадцать процентов дивиденда, и акции ее
казались так же непоколебимы, как стены Гибралтара. Тем не менее они
полетели вниз, и полетели здорово. То же самое происходит с акциями "Монтана
Лоуд", медных рудников в Долине Смерти, "Импириэл Тангстен" и "Норс-Уэстерн
электрик". А возьмите акции "Аляска Тродуэлл"? Они были устойчивее скалы.
Наступление на них началось лишь вчера под вечер. К закрытию биржи они упали
на восемь пунктов, а сегодня — на целых шестнадцать. Все это акции
предприятий, в которые вложен ваш капитал. Никакие другие бумаги не
затронуты. Во всем остальном положение на бирже вполне устойчиво.
— Но ведь и акции "Тэмпико петролеум" тоже устойчивы! — возразил
Френсис. — А в это предприятие у меня больше всего денег вложено.
Бэском в отчаянии пожал плечами:
— Вы уверены, что не можете назвать никого, кто способен на такое?
Неужели вам не приходит на ум, кто этот ваш враг?
— Ей-богу, нет, Бэском! Ни на кого не могу подумать. У меня нет
никаких врагов просто потому, что после смерти отца я совсем не занимался
делами. "Тэмпико петролеум" — единственное предприятие, которым я
интересовался, но с его акциями пока все обстоит благополучно. — Он
неторопливо подошел к биржевому телеграфу. — Вот видите, продано еще
пятьсот акций по цене на полпункта выше, чем до сих пор.
— И все-таки кто-то за вами охотится, — заверил его Бэском. — Это
ясно как божий день. Я просматриваю все отчеты об этих предприятиях, которые
я назвал вам. Факты в них подтасованы — подтасованы искусно и тонко, чтобы
создать как можно более мрачное впечатление. Почему, например,
"Норс-Уэстерн" не выплатила дивидендов? Почему в таких черных тонах
составлен отчет Малэни о предприятиях "Монтана Лоуд"? Ладно, не будем
говорить об этих тенденциозных отчетах. Но почему такое количество акций
выбрасывается на рынок? Дело ясное: кто-то ведет наступление, по-видимому,
на вас — и, поверьте, наступление это не случайно; оно подготавливалось
медленно и неуклонно. Катастрофа может разразиться при первых же слухах о
войне, о большой забастовке или финансовой панике, — словом, при первом же
событии, которое ударит по всему биржевому рынку.
Посмотрите, в каком вы сейчас положении: акции всех предприятий, кроме
тех, что вы финансируете, вполне устойчивы. Я все это время старался
покрывать разницу между себестоимостью и продажной ценой акций, и это мне
удавалось. Но значительная часть ваших дополнительных обеспечении уже
израсходована, а разница между себестоимостью и продажной ценой акций
продолжает уменьшаться. Это не пустяк. Это может привести к краху. Положение
весьма щекотливое.
— Но у нас есть "Тэмпико петролеум" — тут счастье все еще улыбается
нам: эти акции могут пойти в качестве обеспечения под все остальное, --
сказал Френсис. — Правда, мне бы очень не хотелось трогать их, — добавил
он.
Бэском покачал головой:
— Мы должны считаться с возможностью революции в Мексике и с тем, что
наше собственное правительство отличается удивительной мягкотелостью. Если
мы введем в игру акции "Тэмпико петролеум", а там начнется какая-нибудь
серьезная заваруха — вам конец, вы будете разорены и пущены по миру.
И все-таки, — в заключение сказал Бэском, — я не вижу иного выхода,
как прибегнуть к помощи акций "Тэмпико петролеум". Я истощил почти все
ресурсы, которые вы мне оставили. А то, что происходит с нами, — это не
внезапный наскок. Это медленное и упорное наступление, которое напоминает
мне движение ледника, сползающего с горы. Все эти годы, что я веду ваши дела
на бирже, мы впервые попадаем в такой тупик. Теперь поговорим о вашем
финансовом положении вообще. Финансами вашими ведает Коллинз, и ему должно
быть все известно. Но вам необходимо быть в курсе всех дел. Какие бумаги вы
можете дать мне в качестве обеспечения? Какие — сейчас и какие — завтра?
Какие на будущей неделе и в последующие три недели?
— Сколько же вам надо? — в свою очередь, спросил Френсис.
— Миллион долларов сегодня, до закрытия биржи. — Бэском красноречиво
указал на биржевой телеграф. — И по крайней мере еще двадцать миллионов в
ближайшие три недели, если — советую вам хорошенько запомнить это "если" --
если все в мире будет спокойно и положение на бирже останется таким же,
каким оно было последние полгода.
Френсис с решительным видом встал и потянулся за шляпой.
— Я немедленно еду к Коллинзу. Он гораздо лучше осведомлен о состоянии
моих дел, чем я сам. Я вручу вам до закрытия биржи по крайней мере миллион,
и я почти уверен, что смогу вручить вам остальное в течение ближайших
недель.
— Помните, — предупредил его Бэском, пожимая ему руку, — самое
зловещее в этой направленной против вас атаке — методическая
неторопливость, с какою она развертывается. И это не маскарадная шутка, а
широко задуманная кампания, и ведет ее, по всей вероятности, какой-нибудь
крупный туз.
Не раз за этот день и вечер рабыня летающих слов подзывала королеву к
аппарату и соединяла с мужем. К своему великому восторгу, королева
обнаружила у себя в спальне, возле кровати, телефон, по которому, вызвав
кабинет Коллинза, она пожелала спокойной ночи Френсису и попыталась даже
поцеловать его, в ответ на что услышала какой-то странный, неясный звук --
его ответный поцелуй.
Королева сама не знала, долго ли она спала. Но, проснувшись, она из-под
полуопущенных век увидела, что Френсис глядит на нее с порога; потом он
тихонько вышел из спальни. Она тут же вскочила и побежала к дверям, но
Френсис уже спускался по лестнице.
"Опять у него неприятности с американским богом", — подумала королева,
догадавшись, что Френсис, видимо, направляется в эту удивительную комнату --
библиотеку, чтобы прочесть на ленте стрекочущего аппарата угрозы и
предупреждения гневного бога. Королева посмотрелась в зеркало, заколола
волосы и, самодовольно улыбаясь, надела капот — еще одно чудесное
доказательство внимания, предупредительности и заботы Френсиса.
У входа в библиотеку она остановилась, услышав за дверью чей-то чужой
голос. Первой ее мыслью было, что это волшебный телефон, — но нет, не может
быть, слишком громко и слишком близко звучит этот голос. Заглянув в щелку,
она увидела двух мужчин, сидящих в больших кожаных креслах друг против
друга. Френсис, осунувшийся от забот и волнений, был все еще в дневном
костюме, тогда как другой был во фраке. Она слышала, как тот, другой,
называл ее мужа "Френсис", а ее муж в ответ называл его "Джонни". Это
обстоятельство, а также непринужденный тон беседы дали ей понять, что они
старые, близкие друзья.
— Так я тебе и поверю, Френсис, — говорил тот, другой, — что ты там,
в Панаме, вел монашеский образ жизни! Уж, наверно, раз десять дарил свое
сердце прекрасным сеньоритам!
— Только одной, — после паузы сказал Френсис, глядя, как заметила
королева, прямо в глаза своему другу. — Больше того, — продолжал он, снова
помолчав, — я в самом деле потерял сердце... но не голову. Джонни Пасмор,
ох, Джонни Пасмор, ты просто повеса и ловелас, и ничего ты в жизни не
знаешь. Так вот: в Панаме я встретил самую чудесную девушку на свете; я
счастлив, что дожил до встречи с нею, и был бы рад умереть за нее. Это
пылкое, страстное, нежное, благородное существо — королева, да и только.
И королева, которая слышала его слова и видела его восторженное лицо,
улыбнулась горделиво и неясно: какого любящего мужа обрела она.
— Ну, а дама... мм... отвечала тебе взаимностью? — спросил Пасмор.
Королева увидела, как Френсис многозначительно кивнул.
— Она любит меня так же, как я люблю ее, — серьезно ответил он. --
Это я знаю наверное. — Он вдруг поднялся со своего кресла. — Подожди, я
сейчас покажу тебе ее.
Френсис направился к двери, а королева, несказанно обрадованная
признанием мужа, мгновенно шмыгнула в соседнюю роскошную комнату непонятного
назначения, которую горничная называла гостиной. Она с поистине детским
волнением представляла себе, как удивится Френсис, не найдя ее в постели, и
лукаво смотрела ему вслед. А он взбежал по широкой мраморной лестнице и
через минуту вернулся. Сердце королевы слегка сжалось, когда она заметила,
что он не проявляет никакого беспокойства по поводу ее отсутствия в спальне.
В руке он нес свернутый в трубку кусок тонкого белого картона и, не глядя по
сторонам, прошел прямо в библиотеку.
Посмотрев в щелку, королева увидела, что он развернул свиток и, положив
его перед Джонни Пасмором, сказал:
— Суди сам. Вот она.
— Но почему у тебя такой похоронный вид? — спросил Джонни Пасмор
после тщательного изучения фотографии.
— Потому что мы встретились слишком поздно. Я был вынужден жениться на
другой. И я расстался с ней навсегда за несколько часов до ее венчания с
другим. Этот брак был решен еще прежде, чем мы узнали о существовании друг
друга. Та, на которой я женился, да будет тебе известно, — хорошая,
чудесная женщина. Я всю жизнь буду предан ей. Но, к несчастью, сердцем моим
она никогда не завладеет.
Эти слова открыли королеве всю горькую правду. Ей стало дурно, и, едва
не лишившись чувств, она схватилась за сердце. Хотя разговор в библиотеке
продолжался, она уже не слышала ни слова из того, что там говорилось.
Медленно, огромным усилием воли она овладела собой. Наконец, ссутулившись,
похожая больше на скорбную тень той блестящей красавицы и гордой жены, какою
она была всего несколько минут назад, королева, шатаясь, прошла через
вестибюль и медленно, точно в страшном сне, точно на каждой ноге у нее гиря
привязана, стала подниматься по ступенькам. Очутившись в спальне, она
утратила всякую власть над собой. В ярости сорвала с пальца кольцо Френсиса
и принялась топтать его ногами. Сорвала с себя ночной чепец и черепаховые
шпильки и тоже принялась их топтать. Потом, содрогаясь от рыданий и бормоча
что-то невнятное, королева бросилась на кровать, ее трясло как в лихорадке;
но когда Френсис, направляясь к себе в комнату перед сном, заглянул к ней в
спальню, она нашла в себе силы притвориться спящей и ничем не выдать своего
горя.
Целый час, показавшийся ей вечностью, она дожидалась, чтобы он уснул.
Лишь после этого встала, взяла острый, украшенный драгоценными камнями
кинжал, который она привезла с собой из Долины Затерянных Душ, и осторожно,
на цыпочках, прокралась в его комнату. Там, на туалетном столике, лежал этот
кусок картона — большая фотография Леонсии. Королева в нерешительности
остановилась, сжимая кинжал так, что драгоценные камни на рукоятке впились
ей в пальцы и в ладонь. Кого же ударить: мужа или Леонсию? Она шагнула к его
постели и уже занесла руку для удара, но тут дотоле сухие глаза ее
увлажнились, и слезы, точно завеса из тумана, скрыли от нее мужа. Она
всхлипнула и опустила руку, сжимавшую кинжал.
Тогда она приняла другое решение и быстро направилась к туалетному
столику. Внимание ее привлекли лежавшие там карандаш и блокнот. Она
нацарапала два слова, вырвала из блокнота листок, положила фотографию
Леонсии на блестящую, полированную поверхность стола, накрыла ее этим
листком и нанесла удар, — он пришелся точно между глаз соперницы; острие
кинжала вонзилось в дерево, рукоятка качнулась и застыла.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ



Пока в Нью-Йорке происходили всякие события и Риган ловко продолжал
свое гигантское наступление на все акции Френсиса, а Френсис и Бэском тщетно
пытались выяснить, кто этим занимается, в Панаме тоже происходили не менее
важные события, которые столкнули Леонсию и семейство Солано с Торресом и
начальником полиции и в которых отнюдь не последнюю роль играл некто И Пын
— толстый китаец с лунообразной физиономией.
Маленький старикашка судья — ставленник начальника полиции --
похрапывал на заседании суда в Сан-Антонио. Он безмятежно проспал таким
образом уже около двух часов, время от времени вскидывая голову и что-то
глубокомысленно бормоча во сне, хотя дело, которое разбиралось, и было
весьма серьезным: обвиняемому грозила ссылка на двадцать лет в Сан-Хуан, где
даже самые крепкие люди выдерживали не более десяти. Но судье не было нужды
вслушиваться в показания свидетелей или в прения сторон: прежде, чем начался
разбор дела, в мозгу его уже сложилось решение, и он заранее вынес приговор
в соответствии с пожеланиями шефа. Наконец, защитник окончил свою весьма
пространную речь, секретарь суда чихнул, и судья проснулся. Он проворно
огляделся вокруг и изрек:
— Виновен.
Никто не удивился, даже сам подсудимый.
— Предстать завтра утром перед судом для заслушания приговора!
Следующее дело!
Отдав такое распоряжение, судья уже приготовился погрузиться снова в
сон, как вдруг увидел Торреса и начальника полиции, входивших в зал. По
тому, как блестели глаза шефа, судья сразу понял, что надо делать, и быстро
закрыл судебное присутствие.
Через пять минут, когда зал опустел, начальник полиции заговорил:
— Я был у Родригеса Фернандеса. Он говорит, что это настоящий камень и
что хотя от него немало отойдет при шлифовке, тем не менее он готов дать за
него пятьсот долларов золотом. Покажите камешек судье, сеньор Торрес, а
заодно и остальные — из тех, что побольше.
Тут Торрес начал лгать. Он вынужден был лгать: не мог же он признаться
в том, что Солано и Морганы с позором отобрали у него камни и самого его
вышвырнули из асьенды! И так искусно он лгал, что убедил даже начальника
полиции, а судья — тот принимал на веру решительно все, что требовал шеф,
сохраняя независимое суждение только по части спиртных напитков. Вкратце
рассказ Торреса, если освободить его от множества цветистых подробностей,
которыми тот его уснастил, сводился к следующему: он, Торрес, был уверен,
что ювелир занизил оценку камней, и потому отправил их своему агенту в Колон
с приказанием переслать дальше — в Нью-Йорк, фирме "Тиффани" — для оценки,
а возможно, и для продажи.
Когда они вышли из зала суда и стали спускаться по ступеням между
глинобитными колоннами, хранившими следы пуль всех революций, какие были,
начальник полиции сказал:
— Так вот, поскольку нам необходима защита закона, чтобы отправиться
за этими драгоценностями, а главное — поскольку мы оба любим нашего доброго
друга — судью, мы выделим ему скромную долю из того, что найдем. Он будет
замещать нас на время нашего отсутствия из Сан-Антонио и, если потребуется,
окажет нам поддержку законом.
Как раз в это время за одной из колонн, низко надвинув на глаза шляпу,
сидел И Пын. Был он тут не случайно. Давно уже он понял, что ценные секреты,
порождающие тревоги и волнения в сердцах людей, как правило, витают вокруг
судебных помещений, где эти волнения, достигнув наивысшего накала,
выставляются напоказ. Никто не знает, в какую минуту можно наткнуться на
тайну или услышать секрет. И вот И Пын, подобно рыболову, забросившему в
море сеть, наблюдал за истцами и ответчиками, за свидетелями той и другой
стороны и даже приглядывался к завсегдатаям судебных заседаний и случайной
публике.
В это утро единственным человеком, внушившим И Пыну смутные надежды,
был оборванный старик пеон, который выглядел так, точно он всю жизнь
чересчур много пил и теперь немедленно погибнет, если ему не поднесут
стаканчик. Глаза у него были мутные, с красными веками, но на изможденном
лице читалась отчаянная решимость. Когда зал суда опустел, он вышел и занял
позицию на ступеньках у колонны.
"Зачем собственно он тут стоит? — недоумевал И Пын. — Ведь в суде
осталось лишь трое заправил Сан-Антонио — шеф, Торрес и судья!" Какая связь
могла существовать между ними, или кем-нибудь из них, и этим жалким
пьянчужкой, который под палящими лучами полуденного солнца трясется точно на
морозе? Хотя И Пын и не знал ничего, но подсознательно чувствовал, что
подождать стоит: а вдруг, как это ни маловероятно, что-нибудь да клюнет! И
так, растянувшись на камне за колонной, где ни один атом тени не защищал его
от испепеляющего и столь ненавистного ему солнца, И Пын принял вид человека,
любящего погреться на солнышке. Старый пеон сделал шаг, покачнулся, чуть
было не упав при этом, но все-таки ухитрился привлечь внимание Торреса и
побудить его отстать от своих спутников. А те прошли немного и остановились,
поджидая его. Они переминались с ноги на ногу и всячески выражали сильнейшее
нетерпение, точно стояли на раскаленной жаровне, хотя вели в это время между
собою оживленный разговор.
И Пын тем временем внимательно следил за разговором между
величественным Торресом и жалким пеоном, не упуская ни единого слова или
жеста.
— Ну, что там еще? — грубо спросил Торрес.
— Денег, немного денег! Ради бога, сеньор, немножко денег! — затянул
старик.
— Ты же получил свое, — рявкнул на него Торрес. — Когда я уезжал, я
дал тебе вдвое больше того, что тебе нужно, чтобы прожить не две недели, как
обычно, а целый месяц. Так что теперь ты у меня еще две недели не получишь
ни одного сентаво.
— Я кругом должен, — продолжал хныкать старик, весь дрожа от жажды
алкоголя, хотя он совсем недавно предавался возлияниям.
— Хозяину пулькерии "У Петра и Павла"? — с презрительной усмешкой
безошибочно угадал Торрес.
— Хозяину пулькерии "У Петра и Павла", — откровенно признался тот. --
И доска, на которой он записывает мои долги, уже вся заполнена. Мне теперь
ни капли в долг не дадут. Я бедный, несчастный человек: тысяча чертей грызет
меня, когда я не выпью пульки.
— Безмозглая свинья, вот ты кто! Старик вдруг выпрямился с
удивительным достоинством, словно осененный величайшей мудростью, и даже
перестал дрожать.
— Я старый человек, — торжественно произнес он. — В моих жилах и в
моем сердце остывает кровь. Желания молодости исчезли. Мое разбитое тело не
дает мне возможности работать, хоть я и хорошо знаю, что труд дает
облегчение и забвение. А я не могу ни работать, ни забыться. Пища вызывает у
меня отвращение и боль в желудке. Женщины для меня — все равно что чума;
мне противно подумать, что я когда-то желал их. Дети? Последнего из своих
детей я похоронил двенадцать лет назад. Религия пугает меня. Смерть? Я даже
во сне с ужасом думаю о ней. Пулька — о боги! — это единственная моя
отрада, только она и осталась у меня в жизни!
Ну, и что же, если я пью слишком много? Ведь это потому, что мне нужно
многое забыть и у меня осталось слишком мало времени, чтобы погреться в
лучах солнца, прежде чем тьма навеки скроет его от моих старческих глаз.
Торрес сделал нетерпеливое движение, точно собираясь уйти:
разглагольствования старика явно раздражали его.
— Несколько песо, всего лишь несколько песо! — взмолился старый пеон.
— Ни одного сентаво! — решительно отрезал Торрес.
— Очень хорошо! — так же решительно сказал старик.
— Что это значит? — раздраженно спросил Торрес, заподозрив недоброе.
— Ты что, забыл? — ответил старик столь многозначительно, что И Пын
навострил уши: по какой это причине Торрес выплачивает старику что-то вроде
пенсии или пособия?
— Я ведь плачу тебе, как мы условились, за то, чтоб ты забыл, --
сказал Торрес.
— А я никогда не забуду того, что видели мои старые глаза, а они
видели, как ты всадил нож в спину сеньора Альфаро Солано, — ответил старик.
Хотя И Пын продолжал неподвижно сидеть за колонной, изображая
греющегося на солнышке человека, — внутренне он "вскочил на ноги". Солано
— люди именитые и богатые. И то, что Торрес убил одного из них, — секрет,
за который можно получить немалый куш.
— Скотина! Безмозглая свинья! Грязное животное! — Торрес в ярости
сжал кулаки. — Ты смеешь так разговаривать потому, что я слишком добр к
тебе. Только сболтни что-нибудь — и я мигом сошлю тебя в Сан-Хуан. Ты
знаешь, что это значит. Тебя не только во сне будет преследовать страх перед
смертью, но и наяву. При одном взгляде на сарычей ты задрожишь от страха, --
ведь ты будешь знать, что очень скоро они растащат твои кости. И в Сан-Хуане
тебе уже не видать пульки. Те, кого я отправляю туда, забывают даже, какой у
нее вкус. Так как же? А? Ну вот, так-то лучше. Ты подождешь еще две недели,
и тогда я снова дам тебе денег. А не станешь ждать — не видать тебе ни
капли пульки до самой смерти: я уж постараюсь, чтобы сарычи Сан-Хуана
занялись тобой.
Торрес круто повернулся на каблуках и пошел дальше. И Пын смотрел вслед
ему и двум его спутникам до тех пор, пока все трое не скрылись из виду;
тогда он вышел из-за колонны и увидел, как старик, потеряв надежду
опохмелиться, рухнул на землю и, охая, стеная, завывая, содрогался всем
телом, как содрогается в агонии умирающее животное; пальцы его
бессознательно щипали лохмотья вместе с кожей, точно он срывал с себя
множество сколопендр. И Пын уселся рядом с ним и разыграл спектакль, — он
был большой выдумщик и мастер на такие штуки. Вытащив из кармана несколько
золотых и серебряных монет и позвякивая ими, он начал их пересчитывать; этот
мелодичный и чистый звон казался уху обезумевшего от жажды пеона журчанием и
бульканьем целых фонтанов пульки.
— Мы с тобой мудрые люди, — сказал ему И Пын в напыщенном испанском
стиле, продолжая позвякивать монетами, в то время как пьяница снова принялся
хныкать и клянчить несколько сентаво на стаканчик пульки. — Мы с тобой
мудрые люди, старик. Давай посидим здесь и расскажем друг другу, что нам
известно о мужчинах и женщинах, о жизни и любви, о гневе и внезапной смерти,
о ярости, сжигающей сердце, и о холодной стали, вонзающейся в спину; и вот
если ты расскажешь мне что-нибудь интересное, я дам тебе столько пульки, что
она у тебя из ушей потечет и затопит глаза. Ты любишь пульку, а? Ты хочешь
выпить сейчас стаканчик, сейчас, очень скоро?
Этой ночи, когда начальник полиции и Торрес снаряжали под покровом
темноты свою экспедицию, суждено было остаться в памяти всех, кто жил в
асьенде Солано. События начали развиваться еще до наступления ночи. На
широкой веранде только что отобедали, и все мужчины Солано, включая Генри,
который вошел теперь в состав семьи благодаря своему родству с Леонсией,
пили кофе и курили сигареты. Внезапно на ступеньках, озаренных луной,
показалась какая-то странная фигура.
— Ни дать ни взять привидение! — сказал Альварадо Солано.
— Но привидение весьма в теле, — добавил его брат-близнец Мартинес.
— Никакое это не привидение, а обыкновенный китаец, такого не
проткнешь пальцем! — рассмеялся Рикардо.
— Да ведь это тот самый, который спас нас с Леонсией от женитьбы, --
заметил Генри Морган, узнавая гостя.
— Продавец секретов! — со смехом ввернула Леонсия. — И я буду очень
разочарована, если он не принес ничего новенького.
— Что тебе надо, китаец? — резко спросил Алесандро.
— Симпатичный новый секрет, очень симпатичный новый секрет. Может,
купите? — радостно залопотал И Пын.
— Твои секреты слишком дорого стоят, — охлаждая его пыл, сказал
Энрико.
— Да, и этот новый симпатичный секрет очень дорогой, — смиренно
подтвердил И Пын.
— Убирайся вон! — прикрикнул на него старый Энрико. — Я надеюсь еще
долго прожить, но до самой своей смерти не стану больше слушать твои
секреты.
Однако И Пын, несмотря на смиренный тон, держался весьма уверенно.
— У вас был очень замечательный брат, — сказал он. — И этот ваш
очень замечательный брат, сеньор Альфаро Солано, однажды умер от удара ножом
в спину. Очень хорошо. Интересный секрет, а?
Но Энрико, весь дрожа, уже вскочил на ноги и срывающимся от нетерпения
голосом закричал:
— Что ты об этом знаешь?
— Сколько дадите? — спросил И Пын.
— Все, что у меня есть! — крикнул Энрико и, повернувшись к Алесандро,
добавил: — Ты договорись с ним, сынок. Хорошо заплати ему, если он может
подтвердить свои слова свидетельством очевидца.
— Будьте покойны, — сказал с достоинством И Пын, — свидетель есть.
Он своими глазами все видел. Он видел, кто воткнул в темноте нож в спину
сеньора Альфаро. Его зовут...
— Ну, ну? — задыхаясь, произнес Энрико.
— Тысячу долларов за его имя, — сказал И Пын, прикидывая, в какой
валюте потребовать эту сумму. — Тысячу долларов золотом, — наконец
проговорил он.
Энрико забыл, что все денежные переговоры он поручил вести старшему
сыну.
— Где твой свидетель? — завопил он.
И Пын тихонько кликнул кого-то, и из кустов, что росли у подножия
веранды, вылез старый пьяница, — он, как настоящий призрак, медленно
приблизился к лестнице и, пошатываясь, стал подниматься по ступенькам.
В это самое время на краю города двадцать всадников, среди которых
находились и жандармы Рафаэль, Игнасио, Аугустино и Висенте, охраняли
караван из двадцати с лишним мулов, ожидая приказала шефа выступить в
Кордильеры для никому не ведомой таинственной экспедиции. Они знали только
то, что на спине у самого большого мула, которого держали в стороне от
остальных животных, нагружено двести пятьдесят фунтов динамита. Еще они
знали, что задержка происходит из-за сеньора Торреса, ускакавшего куда-то по
берегу залива с этим страшным убийцей из племени кару — Хосе Манчено,
который только по милости божьей и их шефа вот уже сколько лет ускользает от
виселицы, хотя веревка давно по нем плачет.
Торрес между тем стоял в ожидании на берегу, держа под уздцы лошадь
Хосе Манчено и еще одну, запасную, в то время как сам Хосе поднимался по
извилистой дороге, которая вела к вершине холма, где стояла асьенда Солано.
Торрес и не подозревал, что всего в каких-нибудь двадцати футах от него, в
зарослях, подступавших к самому берегу, мирно спал вдрызг пьяный старик, а
возле него бодрствовал совсем не сонный и совсем трезвый китаец, в поясе
которого была спрятана недавно полученная им тысяча долларов. И Пын едва
успел оттащить пеона с дороги и укрыться, когда Торрес показался на песчаном
берегу и остановился чуть ли не рядом с ним.
А наверху, в асьенде, все члены семейства Солано отправлялись уже ко
сну. Леонсия только начала было расчесывать волосы, но, услышав шуршание
камешков по стеклу, подошла к окну. Предупредив ее шепотом, чтобы она не
поднимала шума и никого не звала, Хосе Манчено протянул девушке измятую
бумажку — записку Торреса — и с таинственным видом сказал:
— Это вам от чудака китайца, который ждет вас тут внизу, за кустами.
И Леонсия прочла нижеследующее, написанное на ужасном испанском языке:
"В первый раз я сказал вам секрет про Генри Моргана. На этот раз у меня
есть секрет про Френсиса. Выйдите ко мне для разговора".
Сердце Леонсии забилось, когда она прочитала имя Френсиса, и, накинув
на себя мантилью, она последовала за кару, ни минуты не сомневаясь, что ее
ждет И Пын.
И Пын, сидевший на берегу и наблюдавший за Торресом, тоже ни минуты не
сомневался относительно того, что происходит, когда убийца Хосе Манчено
появился на дороге, неся на плече, точно мешок муки, сеньориту Солано,
которую он предварительно связал и заткнул ей кляпом рот. Не сомневался И
Пын и относительно того, что должно за этим последовать: он видел, как Хосе
и Торрес привязали Леонсию к седлу запасной лошади и галопом поскакали по
берегу. Оставив пьяного пеона спать в кустах, толстяк китаец вышел на дорогу
и побежал в гору со всей прытью, на какую только был способен. Добежав до
асьенды, он, еле переводя дух, поднялся по ступенькам и стал колотить в
дверь руками и ногами, моля про себя всех китайских богов, чтобы
какой-нибудь из этих бешеных Солано не пристрелил его, прежде чем он успеет
объяснить причину такой спешки.
— Ах, боже мой, да убирайся ты к черту! — сказал ему Алесандро,
когда, открыв дверь, при свете свечи разглядел лицо назойливого гостя.
— У меня большой секрет, — задыхаясь, выпалил И Пын. — Очень большой
и совсем новый.
— Приходи завтра в те часы, когда люди занимаются делами, — рявкнул
Алесандро, намереваясь дать китайцу пинка.
— Я не продаю этот секрет, — лепетал И Пын. — Я его вам дарю.
Слушайте: сеньорита, ваша сестра... ее украли! Привязали к седлу и очень
быстро погнали лошадь по берегу.
Но Алесандро, который всего каких-нибудь полчаса назад пожелал Леонсии
спокойной ночи, громко рассмеялся, не веря ни одному слову китайца, и снова
собрался было пинком вытолкать за дверь торговца секретами. И Пын пришел в
полное отчаяние. Он вытащил из-за пояса мешочек с деньгами и, сунув его в
руки Алесандро, — сказал:
— Пойдите скорее и посмотрите. Если сеньорита сейчас дома, можете
оставить эту тысячу себе. Если сеньориты нет, вы отдадите деньги мне
назад...
Это убедило Алесандро. Через минуту он уже будил весь дом. А еще через
пять минут конюхи и пеоны, с трудом продрав глаза от крепкого сна, уже
седлали и вьючили лошадей и мулов, тогда как Солано натягивали верховые
костюмы и вооружались.
Вправо и влево по берегу, по множеству тропинок, ведущих в Кордильеры,
рассыпался отряд Солано, ища в непроглядной тьме следы похитителей. Случаю
было угодно, чтобы тридцать часов спустя одному Генри удалось напасть на
след и нагнать шайку в той самой котловине, которую старый жрец майя называл
Стопою бога и откуда он впервые увидел глаза богини Чиа. Там Генри и
обнаружил всю банду, а также похищенную Леонсию.
Похитители только что приготовили себе завтрак и теперь уплетали его. У
Генри был типичный для англосакса склад ума: ему и в голову не пришло
выступить одному против двадцати и попытаться добиться справедливости — это
было бы чистейшим безумием. Зато ему пришло в голову посмотреть на
груженного динамитом мула, который был стреножен отдельно от других сорока
мулов и, по легкомыслию, оставлен пеонами со своим опасным грузом на спине.
Вместо того чтобы попытаться совершить невозможное и вызволить Леонсию,
Генри, поразмыслив, решил, что в такой большой компании ничто не может
угрожать женской чести, и увел мула с динамитом.
Увел он его, однако, недалеко. Притаившись в низкорослом леске. Генри
вскрыл тюк и напихал во все карманы динамитных шашек, потом прихватил
коробку детонаторов и небольшой моток фитилей. Сокрушенно посмотрев на
остальной динамит, который он с удовольствием взорвал бы, но не посмел.
Генри занялся подготовкой пути, по которому придется отступать, если ему
удастся выкрасть Леонсию у ее похитителей. Подобно тому как Френсис в
Хучитане усеял путь своего отступления серебряными долларами, так теперь
Генри усеял путь своего отступления динамитными шашками: он закладывал шашки
небольшими пучками, следя за тем, чтобы шнуры были не длиннее детонаторов и
чтобы последние были прочно прикреплены к концу каждого из них.
Целых три часа бродил Генри вокруг лагеря, разбитого в Стопе бога,
прежде чем ему удалось, наконец, дать знать Леонсии о своем присутствии; и
еще два драгоценных часа было упущено, прежде чем она нашла возможность
прокрасться к нему. Но потеря времени не была бы такой уж большой бедой,
если бы их бегство не было тотчас обнаружено жандармами и остальными
участниками экспедиции Торреса. Все мигом бросились к лошадям и быстро
догнали беглецов.
Когда Генри, пригнув Леонсию к земле, залез вместе с ней под нависшую
скалу и зарядил ружье, Леонсия запротестовала.
— У нас нет ни малейшего шанса. Генри! — сказала она. — Их слишком
много. Начнется перестрелка, и тебя убьют. А тогда что станется со мной?
Лучше беги, беги один и приведи сюда помощь, а пока пусть меня снова заберут
в плен: так будет лучше, — твоя смерть все равно не спасет меня!
Но он покачал головой.
— Они не возьмут нас в плен, дорогая сестричка. Доверься мне и смотри
в оба. Вот они едут. Теперь смотри!
Послышался цокот копыт, и на дороге показались Торрес, начальник
полиции и жандармы — кто на лошадях, а кто на мулах, — видно было, что они
впопыхах собирались в погоню. Генри прицелился, но не в них, а в ближнюю
кочку, подле которой он заложил свою первую шашку динамита. Он нажал курок
— и все вокруг заволокло густым облаком дыма и пыли. Когда это облако
медленно рассеялось. Генри и Леонсия увидели, что половина людей и животных
лежит на земле, а остальные стоят, потрясенные и ошеломленные взрывом.
Генри схватил Леонсию за руку, рывком поднял на ноги, и они побежали.
Миновав то место, где Генри зарыл вторую партию динамита, беглецы присели
передохнуть.
— На этот раз они не так скоро нас догонят! — торжествующе сказал
Генри. — И чем дольше они будут нас преследовать, тем медленнее будут
продвигаться вперед.
И действительно, когда преследователи снова показались в виду. Генри и
его сестра заметили, что они продвигаются очень медленно и очень осторожно.
— Надо было бы всех их перебить, — сказал Генри. — Но им повезло: у
меня не хватает духа их прикончить. Зато жару я им, конечно, задам.
И он снова выстрелил в заложенный динамит и снова, пользуясь смятением
неприятеля, побежал вместе с Леонсией к тому месту, где была зарыта третья
партия динамита.
Взорвав третий заряд, беглецы бросились к стреноженной лошади. Генри
посадил девушку в седло, а сам побежал рядом, держась за стремя.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ



Френсис велел Паркеру разбудить его в восемь часов утра, и когда
Паркер, осторожно ступая, вошел в назначенное время к своему хозяину, тот
еще крепко спал. Пустив воду для ванны и приготовив все для бритья,
камердинер вернулся в спальню. Продолжая неслышно двигаться по комнате,
чтобы дать возможность своему хозяину поспать еще несколько минут, Паркер
вдруг увидел кинжал, торчащий из полированной крышки туалетного столика, --
острие его проткнуло записку вместе с лежавшей под нею фотографией. Паркер
посмотрел, подивился, потом, не колеблясь, приоткрыл дверь в спальню миссис
Морган и, заглянув туда, быстро направился к хозяину и стал трясти его за
плечо.
Френсис открыл глаза, секунду посмотрел перед собой, ничего не понимая,
как это бывает, когда человек внезапно пробуждается от крепкого сна, но
очень быстро вспомнил об отданном накануне приказании.
— Пора вставать, сэр, — тихим голосом сказал камердинер.
— Это всегда самое неприятное для меня время, — с улыбкой сказал
Френсис и, зевнув, снова закрыл глаза: — Дай мне еще полежать минутку,
Паркер. Если я задремлю, ты меня потряси.
Но Паркер тут же начал трясти его.
— Вставайте скорее, сэр. Мне кажется с миссис Морган что-то случилось:
ее нет в спальне, а тут я нашел какую-то странную записку и нож. Быть может,
это вам что-нибудь объяснит. Я, право, не знаю, сэр...
Френсис одним прыжком вскочил с постели; с минуту он не отрываясь
смотрел на кинжал, затем извлек его из дерева, прочел и снова перечел
записку, словно никак не мог понять смысл двух простых слов: "Прощай
навсегда".
Но еще больше, чем записка, поразил его кинжал, воткнутый между глаз
Леонсии; глядя на отверстие, оставленное кинжалом в тонком картоне, Френсис
вдруг отчетливо вспомнил, что уже видел это когда-то, — и сразу в его
памяти возник дом королевы на берегу озера: вот они все стоят возле золотого
котла, смотрят в него и каждый видит свое. А ему тогда привиделась Леонсия,
и между глаз у нее торчал нож. Френсис даже снова воткнул кинжал в
фотографию и еще раз посмотрел на нее.
Объяснение напрашивалось само собой. Королева с самого начала ревновала
его к Леонсии, и здесь, в Нью-Йорке, обнаружив ее фотографию на туалетном
столике своего мужа, сделала столь же верный вывод, как верен был удар
стального клинка в мертвое изображение. Но где она сама? Куда она девалась?
Чужая в самом буквальном смысле слова всем и всему в этом огромном городе,
наивная, неискушенная душа, считающая телефон волшебством, Уолл-стрит --
храмом, а бизнес — нью-йоркским богом, она, должно быть, чувствует себя
здесь все равно как обитательница Марса, свалившаяся вдруг на землю. Где и
как провела она ночь? Где она сейчас? Да и жива ли вообще?
Френсису явственно представился морг с рядами неопознанных трупов,
потом — берег океана, на который прилив выбрасывает тела утопленников...
Вернул его к действительности Паркер.
— Не могу ли я быть чем-нибудь полезен, сэр? Быть может, позвонить в
сыскное агентство? Ваш батюшка всегда...
— Да, да, — поспешно перебил его Френсис. — Был один человек,
услугами которого он пользовался особенно охотно, — молодой такой, он
работал у Пинкертона... Ты не помнишь, как его фамилия?
— Бэрчмен, сэр, — быстро ответил Паркер, направляясь уже к двери. --
Я сейчас же пошлю за ним.
И вот Френсис в поисках своей жены вступил на путь новых приключений,
которые открыли ему, исконному нью-йоркцу, такие стороны и уголки жизни
огромного города, о которых он до этого времени не имел ни малейшего
представления. Королеву искал не только один Бэрчмен — с ним работало еще
около десятка сыщиков, которые прочесали весь город вдоль и поперек, а в
Чикаго и Бостоне работали под его руководством другие сыщики.
Жизнь Френсиса в этот период никак нельзя было бы назвать однообразной:
на Уолл-стрите он вел борьбу с неизвестным противником, а дома отвечал на
бесконечные вызовы сыщиков, требовавших, чтобы он летел то туда, то сюда, то
еще куда-нибудь для опознания какого-то только что найденного женского
трупа. Френсис забыл, что значит спать в определенные часы, и привык к тому,
что его могут вытащить в любое время из-за стола или даже из постели и
погнать неизвестно куда для опознания все новых и новых трупов. По сведениям
Бэрчмена, ни одна женщина, отвечающая описаниям королевы, не покидала
Нью-Йорк ни поездом, ни пароходом, и он продолжал старательно обыскивать
город, убежденный, что она все еще здесь.
Таким образом, Френсис побывал и в Мэттенуэне, и в Блэкуэлле, и в
тюрьме, именуемой "Гробница", и в ночном полицейском суде. Не избежал он и
бесчисленных вызовов в больницы и морги. Однажды его даже свели с только что
задержанной магазинной воровкой, на которую в полиции не имелось карточки и
чью личность никак не могли установить. Не раз он сталкивался с
таинственными женщинами, которых подручные Бэрчмена обнаруживали в задних
комнатах подозрительных гостиниц, а на какой-то из пятидесятых улиц
Вест-Сайда он наткнулся на две сравнительно невинные любовные сценки, к
величайшему смущению обеих пар и своему собственному.
Но, пожалуй, самым интересным и трагическим было то, что он увидел в
особняке Филиппа Джэнуери, угольного короля, которому этот его особняк стоил
десять миллионов долларов. Какая-то неизвестная красавица, высокая и
стройная, явилась в дом Джэнуери неделю назад, и Френсиса вызвали посмотреть
на нее. При Френсисе она была столь же невменяема, как и в течение всей
недели. Ломая руки и обливаясь слезами, она бормотала страстным шепотом:
— Отто, ты не прав. На коленях заверяю тебя, что ты не прав. Отто, я
люблю тебя и только тебя. Никого, кроме тебя, Отто, для меня не существует.
И никого никогда не было, кроме тебя. Все это ужасная ошибка. Поверь мне,
Отто, поверь, иначе я умру...
И все это время на Уолл-стрите продолжалась борьба против так и не
обнаруженного могущественного противника, начавшего, по общему мнению
Френсиса и Бэскома, решительное наступление на состояние молодого магната,
— наступление с целью уничтожить Френсиса.
— Только бы нам продержаться, не пуская в ход "Тэмпико петролеум"! --
от души пожелал Бэском.
— У меня вся надежда на "Тэмпико петролеум", — отвечал Френсис. --
После того, как будут поглощены все ценные бумаги, которые я могу выбросить
на рынок, я пущу в бой "Тэмпико петролеум", — это будет равносильно
вступлению свежей армии на поле почти проигранного сражения.
— А представьте себе, что неизвестный нам враг достаточно силен, чтобы
проглотить и этот последний великолепный куш и даже попросить еще? --
спросил Бэском.
Френсис пожал плечами.
— Что ж, тогда я буду разорен. Но отец мой разорялся раз пять, прежде
чем прочно стал на ноги, он и родился в разоренной семье, — так что мне уже
можно о такой ерунде не беспокоиться.
Некоторое время в асьенде Солано события развивались очень медленно.
Вообще говоря, после того как Генри — не без помощи динамита — спас
Леонсию, никаких событий больше и не происходило. Даже И Пын ни разу не
появлялся с какими-нибудь свежими и абсолютно новыми секретами для продажи.
Казалось, ничего не изменилось, если не считать того, что Леонсия ходила
вялая и скучная и что ни Энрико, ни брат ее Генри, ни остальные шесть ее
братьев, которые уже, в сущности, не были ее братьями, не могли ее
развеселить.
А пока Леонсия хандрила. Генри и рослым сыновьям Энрико все не давала
покоя мысль о сокровище Долины Затерянных Душ, к которому Торрес в это время
динамитом прокладывал себе путь. Им было известно лишь одно, а именно: что
экспедиция Торреса отправила Аугустино и Висенте в Сан-Антонио еще за двумя
мулами с грузом динамита.
Поговорив с Энрико и получив его разрешение. Генри посвятил в свои
планы Леонсию.
— Милая сестричка, — начал он, — мы хотим съездить в горы и
посмотреть, что поделывает там этот мерзавец Торрес со своей шайкой.
Благодаря тебе нам теперь известна их цель. Они хотят взорвать динамитом
часть горы и проникнуть в долину. Мы знаем, где Та, Что Грезит спрятала свои
камни, когда загорелся ее дом, а Торрес не знает. Вот мы и решили, когда они
осушат пещеры майя, проникнуть вслед за ними в долину и попытаться овладеть
сундуком с драгоценностями. Я думаю, что у нас будет для этого не меньше, а,
пожалуй, побольше шансов, чем у них. Говорю я все это к тому, что мы очень
хотели бы взять тебя с собой. Мне кажется, что если нам удастся добыть
сокровище, ты не станешь возражать против того, чтобы повторить наше
путешествие по подземной реке.
Но Леонсия устало покачала головой.
— Нет, — сказала она в ответ на его уговоры. — Мне не хочется не
только видеть Долину Затерянных Душ, но и слышать о ней. Ведь там я уступила
Френсиса этой женщине.
— Получилась ошибка, дорогая сестричка. Но кто тогда мог это знать? Я
не знал, ты не знала, и Френсис ведь тоже не знал. Он поступил честно и
благородно, как подобает мужчине. Он и не подозревал, что мы с тобой брат и
сестра, считал, что мы с тобой помолвлены, — а ведь так оно и было тогда,
— не стал отбивать тебя у меня и, чтобы не поддаться соблазну и спасти всем
нам жизнь, женился на королеве.
— Я все вспоминаю ту песню, которую вы с Френсисом пели в те дни: "Мы
— спина к спине — у мачты..." — грустно и вне всякой связи с предыдущим
пробормотала Леонсия. На глазах у нее появились слезы и закапали с ресниц.
Она повернулась, сошла с веранды, пересекла лужайку и бесцельно начала
спускаться с холма. Уже, наверное, в двадцатый раз, с тех пор как Френсис
уехал, бродила девушка по этой дороге, где все напоминало ей о нем. Вот
здесь она впервые увидела его, когда он подъезжал к берегу в шлюпке с
"Анджелики"; сюда, вот в эти кусты, она увлекла его, чтобы спасти от
разгневанных братьев и отца, а потом, угрожая ему револьвером, заставила
поцеловать себя, вернуться в шлюпку и уехать. Это был его первый приезд
сюда.
Затем Леонсия стала перебирать в памяти мельчайшие подробности,
связанные с его вторым посещением, — с той минуты, когда, выйдя из-за скалы
после купания в лагуне, она увидела его: прислонившись к скале, он писал ей
свою первую записку. События того памятного дня встали перед ней: она в
испуге бросилась в джунгли, вот ее укусила за ногу лабарри (которую она
приняла тогда за ядовитую змею), вот, убегая, она столкнулась с Френсисом и,
потеряв сознание, упала на песок.
Леонсия раскрыла зонтик и села: ей вспомнилось, как она пришла в себя и
увидела, что Френсис собирается высасывать яд из ранки, которую он успел уже
надрезать. Теперь она понимала, что именно боль от этого надреза и привела
ее тогда в чувство.
Леонсия вся ушла в милые ее сердцу воспоминания: как она ударила
Френсиса по щеке, когда его губы приблизились к ее колену, как она вспыхнула
и закрыла лицо руками, как потом смеялась, почувствовав, что у нее затекла
нога от его чрезмерных стараний потуже затянуть повязку; вспомнила, как
страшно рассердилась на него, когда он упрекнул ее за то, что она считает
его убийцей своего дяди Альфаро, и как, наконец, отвергла его предложение
развязать жгут. Все это было словно вчера — и вместе с тем словно с тех пор
прошло уже полвека. А сколько за это время выпало на ее долю необычайных
приключений, волнующих событий, лирических сцен!
Леонсия так глубоко погрузилась в эти приятные воспоминания, что даже
не заметила показавшийся на дороге наемный экипаж: из Сан-Антонио. Не
заметила она и того, что какая-то дама, похожая на картинку нью-йоркского
журнала мод, вышла из экипажа и пешком направилась к ней. Это была не кто
иная, как королева, жена Френсиса. Она шла тоже под зонтиком, прикрываясь от
тропического солнца.
Остановившись за спиною Леонсии, королева, конечно, и не подозревала,
что девушка в эту минуту отрешается от всего самого ей дорогого. Она видела
только, что Леонсия держит в руке крошечную фотографию, которую вынула из-за
корсажа, и пристально смотрит на нее. Заглянув через ее плечо, королева
узнала на фотографии лицо Френсиса, и слепая ревность вспыхнула в ней с
новой силой. Она выхватила спрятанный на груди кинжал и занесла было руку,
но как ни быстро было это движение, Леонсия почувствовала его и, наклонив
немного зонтик вперед, оглянулась, чтобы узнать, кто стоит за ее спиной.
Глубоко измученная, утратив способность удивляться, Леонсия поздоровалась с
женой Френсиса Моргана так, точно они расстались всего час назад.
Даже кинжал не возбудил в ней ни страха, ни любопытства. Быть может,
если бы она проявила одно из этих чувств, соперница и пронзила бы ее
стальным клинком. Так или иначе, королева лишь воскликнула:
— Ты низкая женщина! Низкая, низкая! На что Леонсия только пожала
плечами и сказала:
— Советую вам лучше держать зонтик так, чтоб он защищал вас от солнца.
Королева вышла из-за спины Леонсии и встала прямо перед нею, глядя на
свою соперницу сверху вниз. Гнев и ревность душили ее, и она не могла
вымолвить ни слова.
— Но почему же я гадкая? — первой заговорила Леонсия после долгого
молчания.
— Потому что ты воровка! — вскипела королева. — Потому что ты
крадешь мужчин, когда у тебя есть свой муж. Потому что ты не верна своему
мужу, — по крайней мере в душе: для большего у тебя пока не было
возможности.
— У меня нет мужа, — спокойно возразила Леонсия.
— Ну, есть жених... Вы ведь, по-моему, должны были пожениться на
следующий день после нашего отъезда.
— У меня нет и жениха, — продолжала Леонсия с тем же спокойствием.
Все тело королевы так напряглось, а лицо приняло такое выражение, что
Леонсия невольно сравнила ее с тигрицей.
— А Генри Морган? — вскричала королева.
— Он мой брат.
— Это слово, Леонсия Солано, может значить очень многое. Я теперь
узнала это. В Нью-Йорке есть люди, которые поклоняются каким-то непонятным
божествам и называют всех людей в мире "братьями", а всех женщин --
"сестрами".
— Отец Генри был моим отцом, — терпеливо пояснила ей Леонсия. — Его
мать была моей матерью. Мы родные брат и сестра.
— А Френсис? — спросила королева, с внезапно пробудившимся интересом.
— Ему ты тоже сестра?
Леонсия покачала головой.
— Значит, ты любишь Френсиса? — воскликнула королева в порыве
горького разочарования.
— Но ведь он принадлежит вам, — сказала Леонсия.
— Нет, ты отняла его у меня.
Леонсия медленно и грустно покачала головой и так же грустно посмотрела
вдаль — туда, где простиралась курящаяся под солнцем лагуна Чирикви.
После долгого молчания она устало промолвила:
— Если хотите, верьте этому. Верьте всему, чему вам угодно.
— Я сразу разгадала тебя, — воскликнула королева. — Ты обладаешь
странной властью над мужчинами. Я — женщина, и тоже красива: здесь, в
большом мире, и на меня заглядываются мужчины, — я заметила это. Я знаю,
что могу быть желанной. Даже во взорах жалких мужчин моей Долины Затерянных
Душ, которые вечно смотрят в землю, я читала любовь. Один из н

Сторінки

Подякувати Помилка?

Дочати пiзнiше / подiлитися