Джек Лондон. Сердца трех
сторінка №11
...колопендра в целыхсемь дюймов длиной, и он вовсе не хотел, чтобы она ненароком свалилась ему
на голову или за воротник. Когда же из какой-то затхлой каморки в глубине
выполз, подобно огромному пауку, сам Фернандес, он оказался точной копией
Шейлока, как его представляли актеры времен королевы Елизаветы, — только
Шейлока такого грязного, что его не потерпели бы даже на елизаветинской
сцене.
Ювелир раболепно склонился перед Торресом и скрипучим фальцетом
приветствовал его куда более униженно, чем того требовала даже его жалкая
лавчонка. Торрес наугад вытащил из кармана с десяток драгоценных камней,
украденных у королевы, выбрал самый маленький и молча протянул его ювелиру,
а остальные сунул обратно в карман.
— Я бедный человек, — прокудахтал Фернандес, но Торрес не преминул
заметить, с каким вниманием он изучает камень.
Наконец, ювелир бросил его на крышку витрины, точно грошовый пустяк, и
вопросительно посмотрел на своего посетителя. Торрес молча ждал, зная, что
это наилучший способ заставить болтливого старика разговориться.
— Правильно ли я понимаю, что достопочтенный сеньор Торрес хочет
услышать мое мнение о качестве камня? — спросил старый ювелир.
Торрес лишь молча кивнул.
— Это настоящий камень. Небольшой. Как вы сами видите — не
безукоризненный. И вполне понятно, что он еще уменьшится при шлифовке.
— А сколько он стоит? — не скрывая своего нетерпения, спросил Торрес.
— Я бедный человек, — повторил Фернандес.
— Я ведь не предлагаю тебе купить его, старый дурак. Но уж раз ты
завел об этом речь, сколько же ты дашь за него?
— Как я уже сказал, полагаясь на ваше долготерпение, почтенный сеньор,
как я уже имел честь сказать вам: я очень бедный человек. Бывают дни, когда
я не могу потратить и десяти сентаво, чтобы купить себе кусок лежалой рыбы,
бывают дни, когда я не могу себе позволить даже глотка дешевого красного
вина, а оно очень полезно для моего здоровья, — я это узнал еще в юности,
когда служил подмастерьем в Италии, далеко от Барселоны. Я очень беден и не
покупаю дорогих камней...
— Даже если можно потом перепродать их с выгодой для себя? — перебил
его Торрес.
— Лишь в том случае, если я вполне уверен, что выгода будет, --
прокудахтал старик. — Да, тогда я куплю, но только, по моей бедности, я не
могу много заплатить. — Он взял камень и долго, внимательно рассматривал
его. — Я дам за него, — нерешительно начал он, — я дам... но прошу вас,
досточтимый сеньор, поймите, что я очень бедный человек. За весь сегодняшний
день я съел только ложку лукового супа да корку хлеба с утренним кофе...
— О господи, ну сколько же, наконец, ты мне дашь за него, старый
дурак? — громовым голосом закричал Торрес.
— Пятьсот долларов, — и то я сомневаюсь, не останусь ли внакладе.
— Золотом?
— Нет, мексиканскими долларами, — отвечал ювелир; это означало ровно
половину, и Торрес понял, что старик хитрит. — Конечно, мексиканскими,
только мексиканскими! Мы все наши расчеты ведем в мексиканских долларах.
Услышав, что за такой маленький камешек дают такую большую сумму,
Торрес обрадовался, но разыграл возмущение и потянулся, чтобы взять свою
собственность обратно. Однако старик быстро отдернул руку, в которой держал
камень, не желая упускать выгодной сделки.
— Мы с вами старые друзья! — В голосе старика появились визгливые
нотки. — Я впервые увидел вас, когда вы совсем ребенком приехали в
Сан-Антонио из Бокас-дель-Торо. Так и быть, ради старой дружбы я уплачу вам
эту сумму золотом.
Только тут Торрес с полной уверенностью представил себе, как велика
ценность сокровищ королевы, которые Затерянные Души похитили в давние
времена из тайника в пещере майя, хотя и не знал еще, какова она в
действительности.
— Отлично, — сказал Торрес и быстрым, изысканно вежливым движением
отобрал у ювелира камень. — Этот камень принадлежит одному моему другу. Он
хотел занять у меня денег под него. Теперь благодаря вам я знаю, что могу
одолжить ему до пятисот долларов золотом.
И я буду счастлив в следующий раз, когда мы встретимся в пулькерии,
поднести вам стаканчик — да что я, столько стаканчиков, сколько вам
захочется, — легкого, красного, полезного для здоровья вина.
И Торрес вышел из лавки, далее не стараясь скрыть свое торжество и
презрение к одураченному им ювелиру; в то же время он не без внутреннего
ликования подумал, что эта хитрая испанская лиса Фернандес, несомненно,
предложил ему только половину действительной стоимости камня.
Тем временем Леонсия, королева и двое Морганов спускались в каноэ по
реке Гуалака и куда быстрее Торреса достигли побережья. Но перед самым их
прибытием в асьенду Солано там произошло нечто такое, чему в тот момент не
было придано должного значения. По извилистой тропинке, ведущей к асьенде,
медленно поднимался самый странный посетитель, какой когда-либо бывал здесь;
его сопровождала дряхлая старушонка в черной шали, из-под которой
выглядывало худое сморщенное лицо, в молодости, должно быть, живое и
красивое.
Посетитель этот был китаец средних лет, толстый и круглолицый; его
лунообразная физиономия так и светилась добродушием, которое обычно считают
присущим толстым людям. Звали его И Пын; манеры у него были мягкие,
вкрадчивые и такие же слащавые, как его имя. К древней старушонке,
семенившей с ним рядом, тяжело опираясь на его руку, он был необычайно
внимателен. Когда она спотыкалась от слабости и утомления, он останавливался
и ждал, пока она отдохнет и наберется сил. Трижды за время подъема он давал
ей по ложечке французского бренди из своей карманной фляги.
Усадив старуху в тенистом уголке двора, И Пын храбро постучал в
парадную дверь. Обычно, являясь куда-нибудь по своим делам, он пользовался
черным ходом, но опыт и ум подсказывали ему, когда нужно пользоваться
парадной дверью.
Горничная индианка, открывшая на его стук, пошла доложить о нем в
гостиную, где сидел в окружении своих сыновей безутешный Энрико Солано: он
все никак не мог успокоиться после того, как Рикардо привез известие о
гибели Леонсии в пещере майя. Горничная вернулась на крыльцо и передала
посетителю, что сеньор Солано плохо себя чувствует и никого не принимает.
Все это она сказала очень учтиво, хотя перед нею был простой китаец.
— Хм, — произнес И Пын и принялся бахвалиться, чтобы внушить к себе
уважение и побудить горничную вторично пойти к хозяину и передать ему
записку. — Я ведь не какой-нибудь кули. Я приличный китаец. Я много учился
в школе. Я говорю по-испански. Я говорю по-английски. Я пишу по-испански. Я
пишу по-английски. Видишь: сейчас я напишу кое-что по-испански сеньору
Солано. Ты не умеешь писать и не прочтешь, что я написал. А я написал, что я
— И Пын. И живу в Колоне. Пришел сюда, чтобы повидать сеньора Солано. У
меня к нему большое дело. Очень важное. Очень секретное. Я написал все это
здесь — на бумаге, но ты не можешь этого прочесть.
Однако он не сказал служанке, что его записка заканчивалась словами:
"Сеньорита Солано. Я знаю большой секрет".
Записку эту, по-видимому, получил Алесандро — старший из сыновей
Солано, ибо он сразу помчался к двери, опережая горничную.
— Говори, в чем дело! — чуть не крича, накинулся он на толстого
китайца. — Что там такое? Рассказывай! Живо!
— Очень хорошее дело. — И Пын не без удовлетворения отметил, как
взволнован Алесандро. — Я зарабатываю большие деньги. Я покупаю... — как
это называется? — секреты. Я продаю секреты. Очень симпатичное дело.
— Что тебе известно о сеньорите Солано? — крикнул Алесандро, хватая
его за плечо.
— Все. Очень важные сведения...
Но Алесандро уже больше не в состоянии был сдерживаться. Он чуть не
волоком втащил китайца в дом, прямо в гостиную, где сидел Энрико.
— У него есть вести о Леонсии! — крикнул Алесандро. Где она? — хором
воскликнули Энрико и его сыновья.
"Ого!" — мелькнуло в голове И Пына. Такое всеобщее возбуждение хоть и
благоприятствовало его затее, однако взволновало даже его самого.
Приняв его размышления за испуг, Энрико поднял руку, приказывая
сыновьям умолкнуть, и спокойно обратился к своему гостю с вопросом:
— Где она?
"Ого!" — опять подумал И Пын. Сеньорита, значит, пропала. Это новый
секрет. Он может кое-что принести И Пыну — пусть не сейчас, зато со
временем. Красивая девушка из такой знатной и богатой семьи пропала
неизвестно куда, — в латиноамериканской стране такими сведениями недурно
обладать. В один прекрасный день она может выйти замуж: — ходили же такие
слухи по Колону! — а впоследствии когда-нибудь может поссориться с мужем
или муж с ней, и тогда она или ее муж — не важно кто из них — будет рад,
пожалуй, заплатить немалую сумму за этот секрет.
— Эта сеньорита Леонсия, — сказал он, наконец, с хитрой
вкрадчивостью, — она не ваша дочь. У нее другие папа и мама.
Горе, в котором пребывал сейчас Энрико, оплакивая гибель Леонсии, было
настолько велико, что он даже не вздрогнул, когда китаец сообщил ему
давнишнюю семейную тайну.
— Верно, — подтвердил Энрико. — Я удочерил ее ребенком, хотя это и
не известно за пределами моей семьи. Странно, что вы это знаете. Но меня не
интересует то, что мне и без вас известно. Меня интересует сейчас другое:
где она?
И Пын серьезно и сочувственно покачал головой.
— Это совсем другой секрет, — сказал он. — Быть может, я узнаю его
тоже. Тогда я продам его вам. А пока у меня есть старый секрет. Вы не
знаете, кто были папа и мама сеньориты Леонсии. А я знаю.
Старый Энрико не сумел скрыть интерес, который пробудило в нем столь
интригующее сообщение.
— Говори, — приказал он. — Назови имена, докажи, что это
действительно так, и я вознагражу тебя.
— Нет, — И Пын отрицательно покачал головой, — так плохо вести дела.
Я свои дела веду иначе. Вы мне заплатите — я вам скажу. Мои секреты --
хорошие секреты. Я всегда доказываю свои секреты. Вы дадите мне пятьсот песо
и оплатите большие расходы на дорогу из Колона в Сан-Антонио и обратно в
Колон, а я назову вам имя папы и мамы.
Энрико Солано кивнул в знак согласия и только было собрался приказать
Алесандро принести деньги, как вдруг горничная индианка ворвалась, точно
ураган, в комнату. Подбежав к Энрико Солано с такой стремительностью, какой
никто не мог от нее ожидать, она в слезах заломила руки, бормоча что-то
нечленораздельное, но видно было, что не от горя, а от счастья.
— Сеньорита!.. — наконец, произнесла она сдавленным шепотом, кивком
головы и взглядом указывая на двор. — Сеньорита!..
Тут все забыли про И Пына и про его секрет. Энрико вместе со своими
сыновьями выскочил в боковой дворик и увидел там Леонсию, королеву и обоих
Морганов, покрытых с ног до головы пылью и слезавших в эту минуту с верховых
мулов, которых, судя по виду, они наняли в верховьях реки Гуалака. А тем
временем двое слуг индейцев, позванные на помощь горничной, выпроваживали из
асьенды толстого китайца и его дряхлую спутницу.
— Приходите в другой раз, — говорили они, — Сейчас сеньор Солано
занят очень важным делом.
— Конечно, я приду в другой раз, — любезно заверил их И Пын, ничем не
выдавая своего огорчения и разочарования по поводу того, что сделка была
прервана в ту самую минуту, когда деньги были почти в его руках.
Но уходил он с великой неохотой. Здесь было полное раздолье для его
деятельности. Самый воздух, казалось, кишел секретами. Он чувствовал себя
жнецом, которого изгоняют с земли Ханаанской, не дав снять богатый урожай.
Если бы не усердие слуг индейцев, И Пын непременно спрятался бы где-нибудь
за углом дома и хоть одним глазком глянул бы на вновь прибывших. Но
волей-неволей приходилось повиноваться и уходить; на полпути, чувствуя, как
тяжело повисла на нем старуха, он остановился и, чтобы подбодрить свою
спутницу, влил ей в рот двойную порцию бренди.
Энрико снял Леонсию с мула прежде, чем она успела спрыгнуть сама, --
так не терпелось ему поскорее прижать ее к сердцу. Несколько минут слышались
лишь шумные приветствия: это братья Леонсии, обступив девушку со всех
сторон, бурно выражали ей свою радость и любовь. Немного успокоившись, они
увидели, что Френсис уже помог другой женщине сойти с мула и теперь стоит с
ней рядом, держа ее руку в своей и ожидая, пока на них обратят внимание.
— Это моя жена, — представил Френсис незнакомку. — Я отправился в
Кордильеры за сокровищем и вот что нашел. Видали вы когда-нибудь человека,
которому бы так везло?
— Но и она пожертвовала огромным сокровищем, — храбро пробормотала
Леонсия.
— Она была королевой в маленьком королевстве, — пояснил Френсис,
бросив на Леонсию благодарный и восхищенный взгляд.
И та поспешила объяснить:
— Она спасла всем нам жизнь и пожертвовала своим маленьким
королевством.
И Леонсия в порыве великодушия обняла королеву за талию и, оторвав ее
от Френсиса, повела в асьенду.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
В великолепном средневековом испанском костюме, сшитом с учетом вкусов
Нового Света, — такие костюмы и по сей день можно видеть на знатных
плантаторах Панамы, — Торрес ехал по дороге вдоль берега, направляясь к
дому Солано. Рядом с ним упругими прыжками — видно было, что при
необходимости он может обогнать лучшего из коней Торреса, — мчался тот
самый огромный белый пес, что плыл с ним по подземной реке. Торрес как раз
сворачивал на дорогу, вившуюся вверх к асьенде Солано, когда ему
повстречался И Пын, — китаец остановился на перекрестке, чтобы дать немного
передохнуть своей дряхлой спутнице. Однако Торрес обратил на эту странную
пару не больше внимания, чем на дорожную грязь. Маска чванливой важности,
которую он надел на себя вместе с роскошным костюмом, не позволяла ему
проявлять к ним интерес, и он лишь скользнул по их лицам отсутствующим
взглядом.
Зато И Пын как следует рассмотрел его своими раскосыми глазками, не
упустив ни единой мелочи, и подумал: "Он, должно быть, очень богатый. Он
друг этих Солано. И едет к ним в дом. Возможно, это даже возлюбленный
сеньориты Леонсии или отвергнутый ею поклонник. В любом случае он безусловно
не откажется купить тайну рождения сеньориты. Да, по виду он человек
богатый, очень богатый".
В это время в гостиной асьенды собрались все, кто участвовал в поисках
сокровища, и все члены семейства Солано. Королева, решив внести свою лепту в
рассказ об их приключениях, сверкая глазами, описывала, как Торрес украл у
нее драгоценные камни и как затем упал в водоворот, испугавшись ее собаки.
Вдруг Леонсия, стоявшая вместе с Генри у окна, громко вскрикнула.
— Вот черт, легок на помине! — сказал Генри. — Смотрите-ка, сам
сеньор Торрес изволил к нам пожаловать.
— Я первый! — крикнул Френсис, сжимая кулаки и многозначительно
напрягая бицепсы.
— Нет, — заявила Леонсия. — Он удивительный лгун. Мы все имели
возможность убедиться, что лжет он поистине удивительно. Давайте немного
позабавимся. Вот он сейчас сходит с лошади. Спрячемся все четверо. А вы, --
она жестом обвела отца и братьев, — сядьте-ка в кружок и сделайте вид,
будто горюете о моей гибели. Этот мерзавец войдет сюда. Вы, конечно,
захотите узнать у него, что произошло с нами. Он наврет вам с три короба. А
мы пока спрячемся вон за той ширмой... Ну, пойдемте же!
Она схватила королеву за руку и бросилась к ширме, приказав взглядом
Френсису и Генри следовать за ними.
Когда Торрес вошел, глазам его представилась весьма мрачная картина.
Энрико и его сыновья еще совсем недавно пребывали в таком горе, что им
ничего не стоило разыграть это сейчас. При виде гостя Энрико поднялся было
со своего места, чтобы его приветствовать, но тут же снова бессильно
опустился в кресло. Торрес обеими руками схватил его руку и изобразил на
лице величайшее сочувствие, притворяясь, что от волнения не может вымолвить
ни слова.
— Увы! — наконец, произнес он трагическим тоном. — Они погибли. И
ваша прекрасная дочь Леонсия погибла. И оба Моргана тоже. Рикардо ведь,
наверно, рассказал вам, что они погибли в недрах горы майя. Это какое-то
заколдованное место, — продолжал он, выждав, пока уляжется первый взрыв
горя у Энрико. — Я был с ними, когда они умирали. Если б они послушались
меня, — сейчас все были бы живы. Но даже Леонсия не захотела послушать
старого друга! Нет! Она предпочла послушаться этих двух гринго. А я,
преодолев неописуемые опасности, выбрался из пещеры, спустился вниз в Долину
Затерянных Душ, а когда вернулся, они были уже в агонии...
В этот миг в комнату влетел белый волкодав, за которым бежал слуга
индеец. Дрожа и повизгивая от возбуждения, он обнюхал комнату, учуяв в ней
запах, говоривший о присутствии его хозяйки. Но пес не успел подбежать к
ширме, за которой скрывалась королева: Торрес схватил его за шею и передал в
руки двум слугам индейцам, чтобы они подержали его.
— Пусть собака побудет здесь, — сказал Торрес. — Я расскажу вам о
ней после. А сначала взгляните-ка вот на это. — И он вытащил из кармана
целую пригоршню драгоценных камней. — Я постучался в двери мертвецов — и
смотрите: сокровище майя — мое. Я теперь самый богатый человек не только в
Панаме, но и в обеих Америках. Я буду могуществен.
— Вы ведь были с моей дочерью, когда она умирала, — прервал его
Энрико с рыданием. — Неужели она не просила ничего передать мне?
— Да, — тоже с рыданием ответил Торрес, и в самом деле взволнованный
сценой смерти Леонсии, которую нарисовала ему его богатая фантазия. — Она
умерла с вашим именем на устах. Ее последние слова были...
Но тут он вытаращил глаза и замер, не докончив фразы: Генри и Леонсия с
самым естественным видом неторопливо проходили в этот момент по комнате,
занятые разговором. Не замечая Торреса и продолжая беседовать, они подошли к
окну.
— Вы говорили мне, что она велела вам передать мне перед смертью... --
напомнил Энрико.
— Я... я солгал вам, — запинаясь, произнес Торрес, выгадывая время,
чтобы как-то выпутаться из неприятного положения. — Я был убежден, что они
все равно умрут, никогда уже не выберутся из той пещеры, — и я хотел
смягчить для вас удар, сеньор Солано, сказав то, что, несомненно, сказала
бы, умирая, ваша дочь. А потом еще этот Френсис, который так полюбился
вам... Я решил, что лучше вам считать его умершим, нежели узнать, каким
трусом оказался этот гринго.
Тут собака радостно залаяла, рванулась к ширме, и слугам стоило
огромного труда удержать ее. А Торрес, не подозревая правды, на свою беду
продолжал рассказ:
— В Долине Затерянных Душ есть слабоумное, придурковатое существо,
которое утверждает, будто может читать будущее при помощи всякой чертовщины.
Это страшная, кровожадная женщина. Не стану отрицать, что она хороша собой.
Но это красота сколопендры, которая может понравиться лишь тому, кто любит
сколопендр. Теперь я понимаю, как все произошло: она показала Генри с
Леонсией какой-то потайной ход, по которому они выбрались из долины, а
Френсис предпочел остаться и жить с ней во грехе, — ведь иначе как грехом
не назовешь эту связь, раз в долине нет католического священника, который
мог бы благословить их союз. О, не думайте, что Френсис влюблен в эту
ужасную женщину, — отнюдь нет! Он влюблен в ее богатства! Вот каков ваш
гринго Френсис! Вы пригрели змею на своей груди! Ведь он даже прекрасную
Леонсию осмеливался осквернять своими влюбленными взглядами. О, я знаю, что
говорю. Я сам видел...
Радостный, заливистый лай собаки заглушил его голос, и в тот же миг
Торрес увидел Френсиса и королеву: как и предыдущая пара, они вышли из-за
ширмы и, беседуя о чем-то, пошли через комнату. Королева остановилась и
приласкала собаку; пес был так велик, что, когда положил лапы на плечи своей
хозяйки, голова его оказалась выше ее головы. А Торрес, облизывая вдруг
пересохшие губы, тщетно ломал голову над тем, как ему вывернуться из такого
ужасного положения.
Энрико Солано первый разразился смехом. Сыновья вторили ему — они
хохотали до слез.
— Я бы сам мог на ней жениться, — с ядовитой усмешкой заметил Торрес.
— Она на коленях умоляла меня об этом.
— Ну, хватит, — сказал Френсис, — я избавлю вас всех от грязной
работы и собственноручно вышвырну этого подлеца за дверь.
Но Генри, быстро подойдя к нему, сказал:
— Я тоже люблю иногда грязную работу, а эту выполню с особенным
удовольствием.
Оба Моргана уже приготовились наброситься на Торреса, но тут королева
подняла руку.
— Сначала, — сказала она, — пусть вернет мне кинжал, который торчит
у него из-за пояса. Он украл его у меня.
— Кстати, — сказал Энрико, когда это было выполнено, — а не должен
ли он также вернуть вам, прелестная леди, и те драгоценные камни, которые он
у вас украл?
Торрес не стал мешкать: сунув руку в карман, он вытащил пригоршню
драгоценностей и высыпал их на стол. Энрико взглянул на королеву, но та
продолжала стоять, не говоря ни слова, — она ждала.
— Еще! — сказал Энрико.
Торрес выложил на стол еще три прекрасных неграненых камня.
— Вы, может, станете обыскивать меня, как обыкновенного воришку? — со
страхом и злобой спросил он, выворачивая пустые карманы брюк.
— Ну, теперь я возьмусь за дело, — сказал Френсис.
— Нет, я! — сказал Генри.
— Ладно, хорошо, — согласился Френсис. — Давай вместе. Так он у нас
дальше пролетит по ступенькам.
Они вдвоем схватили Торреса за шиворот и за ноги и поволокли к двери.
Все, кто был в комнате, бросились к окнам, чтобы посмотреть, как Торрес
будет вылетать из дому; проворнее всех оказался Энрико, который первым
подбежал к окну. Когда же, удовлетворившись интересным зрелищем, они снова
вернулись в глубь комнаты, королева сгребла в кучку разбросанные по столу
драгоценности и, захватив две полные пригоршни, передала Леонсии со словами:
— От Френсиса и меня — свадебный подарок вам и Генри.
Между тем И Пын, оставив старуху на берегу, подкрался обратно к асьенде
и, укрывшись в кустах, стал наблюдать за тем, что происходит в доме. Увидев,
как богатого кабальеро сбросили вниз по ступенькам с такой силой, что он
растянулся во всю длину на песке, И Пын удовлетворенно хихикнул. Однако он
был слишком умен, чтобы высунуться из своего укрытия и показать, что он все
видел. Вместо этого он помчался вниз с холма и был уже на полпути к берегу,
когда Торрес на своей лошади нагнал его.
Сын неба смиренно обратился к нему, но разъяренный Торрес замахнулся
хлыстом с явным намерением наотмашь хватить его по лицу. Однако И Пын не
растерялся.
— Сеньорита Леонсия... — быстро произнес он, и хлыст замер в руке
Торреса. — У меня есть большой секрет. — Торрес ждал, не опуская хлыста.
— Вы бы не хотели, чтобы другой мужчина женился на прекрасной сеньорите
Леонсии?
Торрес опустил хлыст.
— Ну, выкладывай, — резко приказал он. — Что у тебя там за секрет?
— Вы бы не хотели, чтобы другой мужчина женился на сеньорите Леонсии?
— Предположим, что нет. Ну и что?
— Представьте себе, что есть секрет, и тогда тот, другой мужчина, не
может жениться на сеньорите Леонсии.
— Что же это за секрет? Говори, живо!
— Сначала, — И Пын покачал головой, — вы заплатите мне шестьсот
долларов золотом, а уж потом я скажу вам свой секрет.
— Хорошо, заплачу, — с готовностью сказал Торрес, хотя у него и в
мыслях не было сдержать слово. — Ты сначала скажи мне, в чем дело, и если я
увижу, что ты не наврал, я заплачу тебе. Вот, смотри!
И он вытащил из своего нагрудного кармана бумажник, до отказа набитый
банкнотами. И Пын, нехотя согласившись, повел его к старухе, ожидавшей на
берегу.
— Эта старая женщина никогда не лжет, — сказал он. — Она больная.
Скоро умрет. Она боится. Она говорила со священником в Колоне. Священник
сказал, что она должна раскрыть секрет, иначе после смерти она пойдет прямо
в ад. Она не соврет.
— Предположим, что она не врет. Что же все-таки она может сказать мне?
— Вы мне заплатите?
— Конечно. Шестьсот долларов золотом.
— Ну так вот. Она родилась в Кадиксе, в Испании. Она была служанка
первый сорт и кормилица первый сорт. И вот она нанялась в одну английскую
семью, которая путешествовала по ее стране. Она долго жила в этой семье.
Даже уехала с ними в Англию. Потом — вы же знаете: испанская кровь очень
горячая — она очень на них обозлилась. В этой семье была маленькая девочка.
Она украла девочку и бежала вместе с ней в Панаму. Эту маленькую девочку
сеньор Солано удочерил. У него было много сыновей и ни одной дочери. И вот
он сделал эту маленькую девочку своей дочкой. Но старуха не сказала ему
фамилии этой девочки. А она из очень знатной и очень богатой семьи. Вся
Англия знает их. Их фамилия Морганы. Вы слышали эту фамилию? В Колон
приехали люди из Сан-Антонио, которые сказали, что дочка сеньора Солано
выходит замуж за англичанина по фамилии Морган. Так этот гринго Морган --
брат сеньориты Леонсии.
— Ага! — воскликнул Торрес с нескрываемым злобным восторгом.
— А теперь заплатите мне шестьсот долларов золотом, — сказал И Пын.
— Я тебе очень благодарен за то, что ты такой дурак, — сказал Торрес
тоном, исполненным издевки. — Когда-нибудь ты, может быть, научишься умнее
продавать свои секреты. Секреты — это ведь не туфли и не красное дерево.
Сказал секрет — и нет его, ищи его потом как ветер в поле. Вот он дует на
тебя — смотришь, а его и нет. Как призрак. Кто его видел? Ты можешь
потребовать назад туфли или красное дерево. Но ты не можешь потребовать
назад секрет, если ты его рассказал.
— Мы с вами говорим о призраках, — спокойно сказал И Пын. — А
призраки действительно исчезают. Никакого секрета я вам не говорил. Вам это
все приснилось. Если вы станете об этом рассказывать, вас спросят, кто вам
сказал. Вы скажете: "И Пын". А И Пын скажет: "Нет". И тогда все скажут: "Вам
это привиделось", и станут над вами смеяться.
И чувствуя, что собеседник начинает сдаваться перед превосходством его
логики, И Пын многозначительно умолк.
— Мы с вами поговорили, и наш разговор растаял в воздухе, — продолжал
он через несколько секунд. — Вы правильно сказали, что слова — это
призраки. А я когда продаю секреты, то продаю не призраки. Я продаю туфли. Я
продаю красное дерево. Продаю доказательства. Верные доказательства. Они
много на весах потянут. Если их записать на бумаге — по всем правилам,
чтобы запись была законной, — бумагу можно порвать. Но факты — не бумага,
их можно укусить и сломать себе зуб. Слова исчезли, как утренний туман. А в
руках у меня остались доказательства. И за доказательства вы заплатите мне
шестьсот долларов золотом, иначе люди будут смеяться над вами за то, что вы
слушаете призраков.
— Ладно, — сказал Торрес, которого убедили доводы И Пына. --
Показывай мне твои доказательства, — чтобы одни я мог порвать, как бумагу,
а другие — попробовать на зуб.
— Раньше заплатите мне шестьсот долларов золотом.
— После того как ты покажешь мне свои доказательства.
— Вы сначала выложите шестьсот долларов — и доказательства ваши:
хотите рвите их, как бумагу, хотите — кусайте. Вы обещали заплатить. Но
обещание — ветерок, призрак. Мне же нужны деньги настоящие, а не призраки.
Заплатите мне настоящими деньгами, чтоб я мог порвать их или попробовать на
зуб.
В конце концов Торресу пришлось уступить и заплатить вперед за
документы, старые письма, детский медальон и несколько детских вещичек,
осмотром которых он остался вполне доволен. И Торрес не только заверил И
Пына, что вполне удовлетворен сделкой, но, по настоянию последнего, даже
выплатил ему лишнюю сотню, чтобы тот исполнил для него одно поручение.
Тем временем в ванной, соединявшей их спальни. Генри и Френсис,
переодевшись в свежее белье, брились безопасными бритвами и напевали:
Мы — спина к спине — у мачты,
Против тысячи вдвоем.
А на своей изящно обставленной половине Леонсия, с помощью двух портних
индианок, приветливо и великодушно посвящала королеву в тайны туалета
цивилизованной женщины, и ей было и смешно и грустно. Королева — женщина до
мозга костей — не скрывала своего безудержного восторга перед прелестными
платьями, бельем и украшениями, которыми был полон гардероб Леонсии. Обе
получали искреннее удовольствие от возни с тряпками, а искусные портнихи,
сделав тут стежок, там складку, подгоняли тем временем несколько платьев
Леонсии на более тонкую фигуру королевы.
— Вам совсем не нужен корсет, — заметила Леонсия, окидывая королеву
оценивающим взглядом. — Такие фигуры, как у вас, бывают у одной женщины из
ста. Первый раз вижу столь округлые формы у худенькой женщины. Вы... --
Леонсия умолкла и отвернулась, словно для того, чтобы взять булавку с
туалетного столика, на самом же деле — чтобы скрыть душившее ее волнение; и
только справившись с ним, продолжала: — Вы очаровательная невеста, и
Френсис может гордиться вами.
Тем временем Френсис, распевая в ванной комнате, только что покончил с
бритьем, когда стук в дверь спальни заставил его оборвать песню; он пошел
открыть и увидел Фернандо, одного из младших сыновей Солано, державшего в
руке телеграмму. Френсис взял ее и прочел:
"Срочно возвращайтесь. Необходимы более обширные полномочия. Цены на
бирже колеблются — сильное наступление на все ваши акции, кроме "Темпико
петролеум", которые по-прежнему котируются высоко. Телеграфируйте, когда вас
ждать. Положение серьезное. Надеюсь продержаться, если выедете немедленно.
Жду срочного ответа.
Бэском."
Выйдя в гостиную, оба Моргана увидели там Энрико и его сыновей, которые
открывали бутылки с вином.
— Не успел получить свою дочь обратно, — сказал Энрико, — как снова
теряю ее. Но на этот раз. Генри, я легче перенесу ее потерю. На завтра
назначена свадьба. И чем скорее она будет, тем лучше. Ведь этот мерзавец
Торрес, наверно, уже сейчас раструбил по всему Сан-Антонио, что Леонсия
вдвоем с вами ездила в горы.
Но прежде чем Генри успел выразить ему свою признательность, в комнату
вошли Леонсия и королева. Тогда Энрико поднял бокал и произнес:
— За здоровье невесты...
Леонсия, не поняв, взяла со стола бокал и посмотрела на королеву.
— Нет, нет, — сказал Генри, беря у нее бокал, чтобы передать его
королеве.
— Ну, знаете ли, — сказал Энрико, — нельзя пить неизвестно за что,
когда тост недоговорен. Дайте-ка лучше я провозглашу его. Итак, за здоровье
невест!
— Вы с Генри завтра венчаетесь! — пояснил Алесандро Леонсии.
Как ни была неожиданна и горька эта весть для Леонсии, она совладала с
собой и даже отважилась с наигранной веселостью посмотреть Френсису в глаза.
— Еще один тост! — воскликнула она. — За здоровье женихов!
Френсису и так уже стоило немалых усилий согласиться на брак с
королевой и сохранять при этом внешнее спокойствие, теперь же, услышав о
предстоящем венчании Леонсии, он не мог оставаться спокойным. И Леонсия
сразу заметила, каких трудов ему стоит взять себя в руки. Его страдания
доставили ей тайную радость, и с чувством чуть ли не торжества она увидела,
как он под каким-то предлогом вышел из комнаты.
Еще до этого он показал всем телеграмму. Его состояние поставлено на
карту, сказал он, нужно немедленно дать ответ. И он попросил Фернандо
снарядить верхового, чтобы тот отвез телеграмму на правительственную
радиостанцию в Сан-Антонио.
Леонсия не стала долго додать и последовала за Френсисом. Она нашла его
в библиотеке; он сидел у письменного стола перед чистым листом бумаги,
мечтательно глядя на большую фотографию Леонсии, которую он снял с низкого
книжного шкафчика и поставил перед собой. Тут Леонсия уже не могла больше
сдерживаться — она невольно всхлипнула и покачнулась. Френсис тотчас
вскочил и схватил ее в объятия, чтобы она не упала. И прежде чем они могли
сообразить, что происходит, губы их слились в страстном поцелуе.
Внезапно Леонсия вырвалась из объятий Френсиса и с ужасом посмотрела на
него.
— Довольно, Френсис, этому надо положить конец! — воскликнула она. --
Больше того: вы не должны быть на моей свадьбе. Если вы останетесь, я не
отвечаю за себя. Сегодня из Сан-Антонио в Колон уходит пароход. Вы должны
уехать на нем вместе с вашей женой. Оттуда вы без труда доберетесь до Нового
Орлеана на пароходе какой-нибудь фруктовой компании, а затем поездом — до
Нью-Йорка. Я люблю вас, вы это знаете.
— Но мы с королевой еще не обвенчаны! — воскликнул Френсис,
переставая владеть собой. — Нельзя же считать настоящим венчанием этот
обряд перед алтарем бога Солнца! Мы не муж и жена — ни по обряду, ни на
самом деле. Уверяю вас, Леонсия. Еще не поздно...
— Но этот обряд перед алтарем бога Солнца до сих пор связывал вас, --
спокойно и решительно прервала она его. — Пусть он и связывает вас до тех
пор, пока вы не приедете в Нью-Йорк или хотя бы... в Колон.
— Королева не захочет венчаться по нашим правилам, — сказал Френсис.
— Она утверждает, что все женщины в ее роду венчались именно так и что
обряд перед алтарем бога Солнца связывает священными узами.
Леонсия неопределенно пожала плечами, но на лице ее по-прежнему
читалась твердая решимость.
— Женаты вы или не женаты, — сказала она, — вы должны оба уехать, и
сегодня же. Иначе я сойду с ума. Предупреждаю вас: я не выдержу, если вы тут
будете. Я не смогу, я знаю, что не смогу у вас на глазах венчаться с Генри и
после венчания снова видеть вас... Пожалуйста, пожалуйста, не поймите меня
неправильно. Я в самом деле люблю Генри, но... но не так, как вас. Я... мне
не стыдно смело сказать вам об этом — я люблю Генри примерно так, как вы
любите королеву, а вас я люблю так, как должна была бы любить Генри, как вы
должны были бы любить королеву и как, я знаю, вы любите меня.
Она схватила его руку и прижала к своему сердцу.
— Вот! В последний раз! А теперь уходите! Но его руки уже обвились
вокруг нее, и Леонсия ответила на его поцелуй. Однако она тотчас вырвалась
из его объятий и бросилась к двери. Френсис смирился перед ее решением,
потом взял ее фотографию.
— Я возьму это на память, — сказал он.
— Вы не должны этого делать, — сказала Леонсия, и лицо ее осветила
нежная прощальная улыбка. — А впрочем, берите! — добавила она, повернулась
и исчезла.
Итак, И Пыну предстояло еще выполнить поручение, за которое Торрес
заплатил ему сто долларов вперед. На следующее утро, через несколько часов
после отъезда Френсиса и королевы в Колон, И Пын явился в асьенду Солано.
Энрико курил сигару на веранде, очень довольный собой и всем миром, а также
тем, как в этом мире все складывается. Увидев И Пына, он сразу признал в нем
вчерашнего посетителя и, прежде чем начать с ним беседу, велел Алесандро
принести пятьсот песо, как было договорено накануне. Таким образом И Пын,
занимавшийся торговлей секретами, не без удовольствия продал свой товар
вторично. Но он остался верен указаниям, полученным от Торреса, и заявил,
что сообщит секрет только в присутствии Леонсии и Генри.
— Этот секрет завязан веревочкой, — сказал И Пын, когда Генри с
Леонсией явились и он стал при них развязывать пакет с доказательствами. --
Сеньорита Леонсия и ее жених должны первыми осмотреть эти вещи. А потом
будут смотреть все остальные.
— Что вполне справедливо, поскольку это касается прежде всего их
самих, — великодушно согласился Энрико, хотя по тому, как он подозвал к
столу дочь и Генри, чувствовалось, что ему не терпится поскорее ознакомиться
с содержимым пакета.
Он старался сохранять равнодушный вид, но украдкой все время наблюдал
за молодыми людьми. К его великому изумлению, Леонсия вдруг бросила на стол
какую-то бумагу, которую она прочла вместе с Генри, и без всякого стеснения,
от всего сердца обняла жениха, а потом от всего сердца и без всякого
стеснения поцеловала прямо в губы. А Генри отступил и в смятении и тоске
воскликнул:
— Но боже, Леонсия, ведь это же конец всему! Мы никогда не сможем быть
мужем и женой!
— Что такое? — вскипел Энрико. — Какой об этом может быть разговор
теперь, когда все уже готово к свадьбе? Что это значит, сэр? Это
оскорбление! Вы обвенчаетесь, и обвенчаетесь сегодня же!
Генри, на которого чуть ли не столбняк нашел, лишь посмотрел на
Леонсию, как бы предоставляя ей говорить.
— Но по законам божеским и человеческим, — сказала она, — ни один
человек не может жениться на своей сестре. Теперь мне понятно, почему я
питала к Генри такое странное чувство. Он мой брат. Мы родные брат и сестра,
если эти документы не врут.
И Пын понял, что может передать Торресу приятную весть: свадьба не
состоится ни сегодня, ни вообще.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Добравшись до Колона на маленьком судне, курсировавшем вдоль берега,
королева и Френсис уже через четверть часа были на борту парохода,
принадлежавшего "Юнайтед фрут компани". Вообще весь путь до Нью-Йорка они
проделали благодаря удачному стечению обстоятельств на редкость быстро. В
Новом Орлеане Френсис взял в порту такси, которое мигом примчало их с
королевой на вокзал, а там быстроногие носильщики подхватили их ручной багаж
и помогли вскочить в поезд, когда он уже отходил от перрона. В Нью-Йорке
Френсиса встречал Бэском, и молодая чета уже в собственном автомобиле была
доставлена в чересчур, пожалуй, пышную резиденцию на Ривер-сайд-драйв,
которую сам Р. Г. М., отец Френсиса, построил на свои миллионы.
И так получилось, что королева, попав в Нью-Йорк, едва ли узнала мир
больше, чем в ту минуту, когда начала свое путешествие, бросившись в
подземную реку. Будь она обычным человеком, она была бы потрясена окружающей
цивилизацией. Она же принимала все с царственной небрежностью, как дар
своего царственного супруга. А в том, что Френсис — царь, она не
сомневалась: ведь ему прислуживало столько рабов! Разве не была она
свидетельницей этого на пароходе, да и в поезде? И здесь, прибыв в его
дворец, она восприняла как нечто само собой разумеющееся то, что множество
слуг выстроилось приветствовать их. Шофер распахнул дверцу лимузина. Другие
слуги внесли в дом чемоданы. Френсис за все время и пальцем ни к чему не
притронулся, если не считать того, что поддержал ее при выходе из машины.
Даже Бэском — человек, который, как она догадалась, не принадлежал к числу
слуг, — тоже служил Френсису. Она не преминула заметить, что, когда они уже
входили во дворец, Бэском по приказу Френсиса сел обратно в автомобиль и
куда-то спешно уехал.
У себя она правила горсткой дикарей в отрезанной от всего мира долине.
А муж ее царил над королями здесь, в этой могущественной стране. Все это
было так чудесно, и она с восторгом говорила себе, что ее королевское
достоинство нисколько не пострадало от союза с Френсисом.
Внутреннее убранство особняка привело ее в детски-наивное восхищение.
Забыв о присутствии слуг, или, вернее, не обращая на них внимания, как она
не обращала внимания на прислужниц и телохранителей в своем доме у озера,
она всплеснула руками при виде величественного вестибюля и мраморной
лестницы, быстро взбежала наверх и заглянула в ближайшую комнату. Это была
библиотека, которую она видела в Зеркале Мира в день своей встречи с
Френсисом. И видение это стало сейчас явью: Френсис, обняв ее за талию,
вошел вместе с нею в эту большую комнату, полную книг, — все было точно
так, как она это видела на поверхности жидкого металла в золотом котле. Она
вспомнила и телефоны, и биржевой телеграф, которые тоже тогда видела, — и
совершенно так же, как тогда, подошла поближе к телеграфу, желая посмотреть,
что это за диковина; Френсис последовал за ней, не снимая руки с ее талии.
Он начал было объяснять королеве, как действует аппарат, но тут же
убедился, что посвятить ее за несколько минут во все сложности биржевых
операций просто невозможно. Вдруг взгляд его выхватил на ленте цифру,
указывавшую, что акции "Фриско консолидэйтед" упали на двадцать пунктов, --
ничего подобного ни разу еще не случалось с акциями этой маленькой железной
дороги в Айове, которую построил и финансировал еще Р. Г. М. До последнего
дня своей жизни он верил, что акции этой железной дороги способны выдержать
любую бурю и устоять, даже если половина банков и весь Уолл-стрит вылетят в
трубу.
Королева, разволновавшись, заметила, что Френсис взволнован не меньше
ее.
— Эта вещь тоже волшебная, как мое Зеркало Мира... --
полуутвердительно, полувопросительно сказала она.
Френсис кивнул.
— Я понимаю: она раскрывает тебе тайны, — продолжала королева, — как
мой золотой котел. Она показывает тебе здесь, в этой комнате, что творится
во всем мире. То, что ты видишь сейчас, тревожит тебя. Это мне ясно. Но
только что же может тревожить тебя в этом мире, где ты один из величайших
королей?
Френсис открыл было рот, чтобы ответить, но так ничего и не сказал: как
объяснить ей все это, как описать картины, что замелькали в эту минуту перед
его мысленным взором, — убегающие вдаль железнодорожные пути и огромные
пароходные пристани; многолюдные вокзалы и шумные доки; рудокопы, работающие
в рудниках Аляски, Монтаны и Долины Смерти; оседланные мостами реки и
обузданные водопады; провода высокого напряжения, перекрещивающиеся над
долинами, низинами и болотами на высоте двухсот футов, — словом, всю
технику, экономику и финансы в условиях цивилизации XX века.
— Тебя что-то тревожит, — настойчиво повторила королева. — А я --
увы! — не могу тебе помочь. Нет больше моего золотого котла. Никогда я не
увижу в нем того, что творится в мире. У меня нет уже власти над будущим. Я
теперь просто женщина, беспомощная и беззащитная в этом огромном чужом мире,
в который ты меня привел. Я просто женщина и твоя жена, Френсис, — жена,
которая гордится тобой.
В эту минуту Френсису даже показалось, что он любит ее. Бросив ленту
биржевого телеграфа, он крепко прижал ее к себе, а затем подошел к батарее
выстроившихся на столе телефонов. "Она — прелесть, — подумал он. — В ней
нет ни хитрости, ни коварства, она просто женщина, настоящая женщина, до
мозга костей, любящая и достойная любви. Но, увы, Леонсии суждено, видно,
вечно стоять между нами".
— Еще одно волшебство! — пробормотала королева, когда Френсис, вызвав
контору Бэскома, заговорил в трубку.
— Мистер Бэском должен через полчаса вернуться к себе. Это говорит
Морган, Френсис Морган. Мистер Бэском уехал к себе в контору минут пять
назад. Когда вы его увидите, скажите ему, что я выехал следом за ним и буду
у вас почти одновременно с ним. У меня к нему важное дело. Скажите, что я
уже выехал. Благодарю вас. До свидания.
Естественно, что королева, очутившись в этом огромном, полном чудес
доме, думала, что Френсис покажет ей все, и была очень огорчена, услышав,
что он должен немедленно выехать в некое место, именуемое Уолл-стритом.
— Что же заставляет тебя расстаться со мной и гонит куда-то, точно ты
раб? — с оттенком недовольства в голосе спросила она.
— Бизнес — и это для меня очень важно, — сказал он с улыбкой и
поцеловал ее.
— А кто этот Бизнес и почему он имеет такую власть над тобой,
могущественным королем? Так зовут твоего бога, которому все вы поклоняетесь,
как мой народ поклоняется богу Солнца?
Френсис улыбнулся, удивляясь меткости ее сравнения, и сказал:
— Да, это великий американский бог. И бог очень грозный: когда он
карает, то карает быстро и ужасно.
— И ты вызвал его недовольство? — спросила она.
— Увы, да, хоть я и не знаю чем. Мне нужно ехать сейчас на
Уолл-стрит...
— Это там его алтарь находится? — перебила она его вопросом.
— Да, там находится его алтарь, — подтвердил он, — и там я узнаю,
чем я его прогневил и чем могу умилостивить, чтобы искупить свою вину.
Френсис попытался наскоро объяснить ей роль и обязанности горничной,
которую он еще телеграммой из Колона распорядился здесь нанять, но это
нимало не заинтересовало его молодую супругу; перебив его, она заметила, что
горничные — это, по-видимому, то же самое, что женщины индианки, которые
прислуживали ей в Долине Затерянных Душ, и прибавила, что привыкла к их
услугам с самого детства, с тех пор как мать еще только начинала учить ее
английскому и испанскому языкам.
Но когда Френсис, взяв шляпу, поцеловал на прощанье королеву, она
все-таки смягчилась и пожелала ему удачи перед алтарем его бога.
После нескольких интереснейших часов, проведенных на своей половине,
где ее водила по всем уголкам и нас водила горничная француженка, говорившая
по-испански, а затем некая пышная матрона, по виду тоже королева (но на
самом деле безусловно нанятая служить ей и Френсису), вместе с двумя
девушками-помощницами обмерила ее со всех сторон и долго восхищалась ее
фигурой, новая хозяйка дома спустилась вниз по величественной лестнице,
чтобы хорошенько осмотреть библиотеку с ее волшебными телефонами и биржевым
телеграфом.
Долго глядела она на биржевой телеграф, прислушиваясь к его
прерывистому постукиванию. Как странно: она ведь умеет читать и по-английски
и по-испански, но что значат эти таинственные значки на ленте — понять не
может. Затем она принялась обследовать телефон. Она видела, как делал
Френсис, и приложила ухо к микрофону. Потом, припомнив, что он поступал
иначе, сняла трубку с крючка и поднесла к уху. И вдруг в ушах ее раздался
чей-то голос — несомненно, женский, да так близко, что королева, вздрогнув
от неожиданности, в испуге уронила трубку и отскочила от аппарата. В эту
минуту Паркер, старый камердинер Френсиса, случайно вошел в комнату.
Королева не заметила его раньше в толпе слуг; костюм камердинера был столь
безукоризнен и осанка столь благородна, что она приняла его скорее за друга
Френсиса, чем за слугу, — за доверенного человека, вроде Бэскома, который
встретил их на вокзале в машине Френсиса и ехал вместе с ними, как равный, а
потом без рассуждении отправился выполнять приказания ее мужа.
Серьезная мина Паркера смутила ее, она рассмеялась и жестом указала на
телефон, как бы спрашивая, что это такое. Камердинер все с той же серьезной
миной поднял трубку, негромко сказала в нее: "Ошибка" — и повесил на место.
За эти несколько секунд в сознании королевы произошла целая революция.
Голос, который она слышала, был вовсе не голосом бога или духа, а просто
голосом женщины.
— Где эта женщина? — спросила она.
Паркер еще больше выпрямился, принял еще более сосредоточенный вид и
поклонился.
— Здесь, в доме, спрятана женщина, — возбужденно заговорила королева.
— Я слышала ее голос в этой штуке. Она, должно быть, рядом, в соседней
комнате...
— Это телефонистка, — сказал Паркер, пытаясь приостановить поток ее
слов.
— Мне безразлично, как ее зовут! — прервала его королева. — Я не
потерплю, чтобы в этом доме была еще какая-то женщина, кроме меня. Попросите
ее уйти. Я гневаюсь!
Но Паркер лишь еще больше выпрямился и принял еще более сосредоточенный
вид. Тогда вдруг новая мысль пришла в голову королеве: быть может, этот
почтенный джентльмен занимает в иерархии малых царьков куда более высокое
положение, чем она думала? Быть может, он почти равен Френсису? А она
обращается с ним, как с человеком, намного, очень намного ниже ее мужа.
Королева схватила Паркера за руку и, несмотря на его явное
сопротивление, потащила за собой на диван и заставила сесть рядом.
Окончательно смутив старого камердинера, она взяла из коробки несколько
конфет и стала угощать его, суя ему в рот шоколадку всякий раз, как он
пытался что-то возразить.
— Скажите, — спросила она, наконец, набив ему полный рот конфет, --
разве в вашей стране принято многоженство?
Услышав столь прямой и откровенный вопрос, Паркер вытаращил глаза и
чуть не подавился шоколадом.
— О, я отлично понимаю, что значит это слово, — заверила она его. --
И спрашиваю вас еще раз: разве в вашей стране принято многоженство?
— В этом доме, сударыня, нет женщин, кроме вас, если не считать
служанок, — проговорил, наконец, Паркер. — Этот голос, который вы слышали,
принадлежит женщине, находящейся не здесь, а за много миль отсюда, и она к
вашим услугам, как и к услугам всех, кто желает разговаривать по телефону.
— Она рабыня тайны? — спросила королева, начиная смутно понимать, в
чем дело.
— Да, — подтвердил камердинер ее мужа. — Она рабыня телефона.
— Летающих слов?
— Да, сударыня, если вам угодно — летающих слов. — Он уже дошел до
полного отчаяния, не зная, как ему выпутаться: в такую переделку он еще ни
разу не попадал за все время своей службы. — Хотите, сударыня, я покажу
вам, как пользоваться телефонным аппаратом? Рабыня летающих слов — к вашим
услугам в любое время дня и ночи. Если вы пожелаете, она соединит вас с
вашим супругом, мистером Морганом, и вы сумеете поговорить с ним.
— Сейчас?
Паркер кивнул, встал с дивана и подвел королеву к телефону.
— Сначала, — поучал он ее, — вы будете разговаривать с рабыней. Как
только вы снимете эту штуку с крючка и поднесете к уху, рабыня заговорит с
вами. Она всегда спрашивает одно и то же: "Номер?" А иногда говорит: "Номер?
Номер?" Порой она бывает очень раздражительна. Когда она спросит: "Номер? ",
вы скажете: "Эддистоун, двенадцать-девяносто два". Рабыня повторит за вами:
"Эддистоун, двенадцать-девяносто два?" А вы скажете: "Да, пожалуйста..."
— Я должна сказать рабе "пожалуйста"? — прервала его королева.
— Да, сударыня. Эти рабыни летающих слов — рабыни совсем особенные,
которых никто никогда не видит. Я уже немолодой человек, однако за всю свою
жизнь я н...
