Джек Лондон. Сердца трех
сторінка №13
...их осмелилсявысказать мне это — и умер ради меня, или, вернее, из-за меня: он был
брошен в водоворот. Но ты своими чарами настолько подчинила себе Френсиса,
что даже в моих объятиях он думает о тебе. Я знаю это. Я знаю, что и тогда
он думает о тебе!
Эти последние слова были криком пораженного страстью, наболевшего
сердца. И в следующую минуту, нимало не удивив этим Леонсию, которая в своей
беспросветной апатии ничему уже не была способна удивляться, королева
выронила кинжал, опустилась на песок и, закрыв лицо руками, истерически
разрыдалась. Вяло и чисто машинально Леонсия обняла ее за плечи и стала
утешать. Прошло немало времени, пока королева успокоилась.
— Я ушла от Френсиса в ту же минуту, как только узнала, что он любит
тебя, — сказала она решительным тоном. — Я пронзила кинжалом твой портрет,
который стоит у него в спальне, и приехала сюда, чтобы пронзить вот так же
тебя самое. Но я была не права. Ведь это не твоя вина и не вина Френсиса.
Одна я виновата, что не сумела завоевать его любовь. Не ты, а я должна
умереть. Но сначала мне надо вернуться к себе в долину и взять свои камни.
Френсис сейчас в большой тревоге, потому что бог, храм которого называется
Уолл-стритом, разгневался на него. Он хочет отнять у Френсиса его богатство,
и Френсису нужно другое богатство, чтобы спасти свое. У меня оно есть.
Нельзя терять времени. Можешь ли ты помочь мне — ты и твои родные? Ведь это
ради Френсиса!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Таким образом, в Долину Затерянных Душ одновременно с двух сторон
пробирались сквозь горы две партии искателей сокровища. С одной стороны — и
очень быстро — продвигались королева, Леонсия, Генри Морган и вся семья
Солано. Куда медленнее, хоть она и выступила в поход гораздо раньше,
продвигалась партия Торреса и начальника полиции. Подойдя к горе, Торрес
понял, что проникнуть в ее недра не так-то легко. Чтобы взорвать вход в
пещеры, требовалось больше динамита, чем он предполагал: скала с трудом
поддавалась их упорным усилиям. Когда они, наконец, взорвали часть скалы и в
ней образовалась брешь, оказалось, что она все равно не может служить
стоком, так как гораздо выше уровня воды в пещере. Пришлось взрывать скалу
еще раз. И еще один взрыв понадобился, когда они уже попали в пещеру, где
плавали в воде мумии конкистадоров, а затем по узкому проходу добрались и до
зала, где стояли бог и богиня. Но прежде чем двинуться дальше, в сердце
горы, Торрес похитил рубиновые глаза Чиа и изумрудные глаза Хцатцла.
Тем временем королева и ее спутники почти без задержек проникли в
долину через гору, ограждавшую ее с противоположной стороны. Они шли сейчас
несколько иным путем, чем когда выбирались из долины. Королева, долгие годы
смотревшая в Зеркало мира, знала каждый дюйм пути. Там, где подземная река
вливалась в отверстие под скалой и затем впадала в реку Гуалака, пришлось
бросить лодки. Мужчины вместе с королевой обследовали все вокруг и
обнаружили в почти отвесной скале узкий вход в пещеру, скрытый зарослями
кустарника; обнаружить его мог лишь тот, кто знал, где он находится. Обвязав
лодки канатами, путешественники втянули их в пещеру, затем пронесли на
плечах по извилистому проходу и спустили в подземную реку там, где она
спокойно и мирно текла между сравнительно широких берегов, так что без труда
можно было грести против течения. В иных местах, где течение становилось
слишком быстрым, они выскакивали на берег и тянули лодки бечевой. А там, где
река ныряла в недра горы, королева показывала своим спутникам проходы,
безусловно, прорубленные рукой человека, по-видимому, еще в древние времена.
По проходам этим они без труда пронесли свои легкие лодки.
— Здесь мы расстанемся с лодками, — сказала, наконец, королева; и
мужчины при колеблющемся свете факелов стали привязывать их к громоздившимся
на берегу глыбам. — Нам осталось пройти очень немного. Этот последний
проход выведет нас к небольшому отверстию в скале, скрытому диким виноградом
и папоротником. Оттуда мы увидим то место, где когда-то стоял мой дом над
озером. Затем мы на веревках спустимся со скалы, — это невысоко, футов
пятьдесят, не больше.
Генри с электрическим фонариком шел впереди, рядом с ним — королева, а
старик Энрико с Леонсией замыкали шествие, бдительно следя за тем, чтобы
какой-нибудь малодушный пеон или индеец лодочник не вздумал сбежать. Но
когда они дошли до того места, где должно было быть отверстие, его не
оказалось. Выход был завален снизу доверху камнями разной величины — от
обыкновенных булыжников до огромных глыб величиной с хижину туземца.
— Кто мог это сделать? — возмущенно воскликнула королева.
Но Генри, быстро осмотревшись, успокоил ее.
— Это просто обвал, — сказал он. — Осыпались камни, составляющие
верхний покров горы. Мы быстро устраним эту преграду с помощью динамита.
Хорошо, что мы его прихватили с собой.
Однако времени на это ушло немало. Пришлось потрудиться весь остаток
дня и всю ночь. Взрывчатку закладывали небольшими зарядами, так как Генри
опасался большого обвала. В восемь часов утра они взорвали очередную шашку,
в скале образовалась щель, и они увидели впереди дневной свет. Тогда они
стали действовать еще осторожнее. Наконец, осталась только одна огромная
глыба, тонн в десять весом, которая загораживала проход. По обе стороны
глыбы были щели, в них свободно можно было просунуть руку и даже
почувствовать, как припекает солнце, но вылезть наружу было невозможно. Все
попытки приподнять глыбу не приводили ни к чему — она лишь качалась, но не
двигалась с места. Тогда Генри решил еще раз заложить динамит, в надежде,
что взрывная волна сбросит глыбу в долину.
— Затерянные Души, конечно, догадались, что к ним идут гости: ведь мы
уже пятнадцать часов стучимся к ним с черного хода, — рассмеялся он,
готовясь поджечь фитиль.
Все население Долины Затерянных Душ, собравшееся у алтаря бога Солнца
перед Большим домом, и в самом деле не без ужаса догадывалось о приближении
непрошеных гостей. Столь тягостна была их последняя встреча с чужеземцами,
когда сгорел дом у озера и погибла их королева, что теперь они молили бога
Солнца не посылать им больше гостей. Но в то же время, подстрекаемые
страстными призывами жреца, они приняли твердое решение на этот раз
немедленно и без всяких разговоров убивать всех, кто явится к ним в долину.
— Даже если это будет сам да Васко! — воскликнул жрец.
— Даже если сам да Васко! — вторили ему Затерянные Души.
Все они были вооружены копьями, боевыми дубинками, луками и стрелами и
в ожидании пришельцев с жаром молились перед алтарем. Чуть не каждую минуту
с озера прибегали гонцы и сообщали одно и то же: гора грохочет, но никто из
нее не показывается.
Маленькая девочка из Большого дома, принимавшая в прошлый раз Леонсию,
первой увидела чужеземцев. А вышло так потому, что все внимание племени было
сосредоточено на горе над озером и никто не ожидал вторжения чужеземцев с
противоположной стороны.
— Да Васко! — закричала девочка. — Да Васко!
Все посмотрели в указанном направлении: в эту минуту Торрес, начальник
полиции и вся их шайка как раз выходили на поляну и были всего в пятидесяти
ярдах от алтаря. На голове Торреса снова был шлем, который он снял с головы
своего высохшего предка в пещере мумий. Гостей радушно приветствовали градом
стрел, которые мигом уложили двоих. И сразу Затерянные Души — мужчины и
женщины — двинулись в наступление. Но тут заговорили ружья полицейских и
Торреса. Захватчики меньше всего ожидали такого наскока, да еще со столь
близкого расстояния, и хотя многие Затерянные Души упали, сраженные пулями,
большинство все же добежало до своих врагов, — и тут началась отчаянная
рукопашная схватка. В эти минуты преимущества огнестрельного оружия были
сведены до минимума, и копья Затерянных Душ пронзили немало жандармов и
прочих участников экспедиции, а дубинки их дробили направо и налево черепа
врагов.
В конце концов Затерянные Души были все-таки отброшены — ведь из
револьвера можно стрелять и в свалке, — а оставшиеся в живых бежали. Но и
потери пришельцев были тоже велики: половина из них валялась на земле, и
женщины племени позаботились о том, чтобы они недолго мучились. Начальник
полиции рычал от боли и ярости, стараясь вытащить стрелу, пронзившую его
руку. Однако все его усилия были тщетны, и Висенте пришлось отрезать
заостренный конец стрелы и только после этого извлечь ее.
Торрес, если не считать того, что у него ныла рука от удара дубиной, в
общем отделался легким испугом; он чуть не запрыгал от радости, увидев
распростертого на земле жреца: старик умирал, положив голову на колени
дочери.
Видя, что их раненые уже не нуждаются в медицинской помощи, Торрес и
начальник полиции повели остатки отряда к озеру и по берегу добрались до
развалин жилища королевы. Лишь обуглившиеся сваи, выступая из воды,
показывали то место, где прежде был дом. При виде этого Торрес растерялся, а
начальник полиции пришел в полную ярость.
— Но ведь тут, в этом доме, и стоял сундук с сокровищем! — заикаясь,
пробормотал Торрес.
— Ищи синицу в небе! — прорычал начальник полиции. — Сеньор Торрес,
я всегда подозревал, что вы дурак!
— Откуда же я мог знать, что этот дом сгорел?
— Должны были знать! Ведь вы хвастаетесь, что все знаете! — осадил
его начальник полиции. — Только меня вам не провести. Я давно уже слежу за
вами. Я видел, как вы украли изумруды и рубины из глаз идолов. Извольте
поделиться со мной, и сейчас же!
— Обождите, пожалуйста. Чуточку терпения! — взмолился Торрес, --
Давайте сначала посмотрим. Конечно, я поделюсь с вами, но что значат
какие-то четыре камня в сравнении с целым сундуком! Дом был легкий,
непрочный. Сундук вполне мог провалиться в воду, когда рухнула крыша. А
драгоценные камни от воды не портятся.
Шеф велел своим людям обследовать дно вокруг обугленных свай, и они --
кто вброд, кто вплавь — обыскивали мелкие места, тщательно избегая
водоворота. Обнаружил находку Аугустино-Молчальник — почти у самого берега,
где вода едва доходила ему до колен.
— Я стою на чем-то твердом, — объявил он.
Торрес нагнулся и ощупал предмет, на котором стоял Аугустино.
— Это сундук, я уверен, — провозгласил он. — Ну-ка, все сюда! Все!
Тащите ее на берег — посмотрим, что там в нем.
Но когда сундук вытащили и Торрес уже собрался поднять крышку,
начальник полиции остановил его.
— Марш обратно в воду! — приказал он своим людям. — Там еще много
таких сундуков, их надо найти, иначе наша экспедиция будет зряшной потерей
времени. Разве один какой-то сундук может окупить все наши расходы?!
И только когда все залезли в воду и принялись нырять и обыскивать дно,
Торрес поднял крышку. Начальник полиции стоял громом пораженный. Он лишь
смотрел и бормотал что-то нечленораздельное.
— Ну что, поверили мне, наконец? — спросил Торрес. — Ведь этому
сокровищу цены нет! Мы с вами теперь самые богатые люди в Панаме, в Южной
Америке и во всем мире! Это и есть сокровище майя. Мы слышали о нем, еще
когда были детьми. О нем мечтали наши отцы и деды. Конкистадорам не удалось
найти его. А теперь оно наше! Наше!
Пока они, оцепенев, стояли и смотрели на свое богатство, жандармы, один
за другим, вылезли из воды, молча выстроились полукругом за их спинами и
тоже уставились на сундук. Ни начальник полиции, ни Торрес этого не
подозревали, как не подозревали в свою очередь и стоявшие позади, что к ним
неслышно подкрадываются Затерянные Души. И когда хозяева долины обрушились
на пришельцев, те, точно завороженные, все еще смотрели на сокровище.
Стрела, выпущенная из лука на расстоянии десяти ярдов, всегда
смертельна, особенно если у стрелка есть время прицелиться. Две трети
искателей сокровища рухнули на землю, пронзенные стрелами Затерянных Душ. В
тело Висенте, который, к счастью для Торреса, оказался позади него,
вонзилось сразу по меньшей мере два копья и пять стрел. Горстка оставшихся в
живых едва успела схватить винтовки и обернуться к нападающим, как те уже
ринулись на них, размахивая дубинками.
Рафаэлю и Игнасио — двум жандармам, тем самым, которые участвовали еще
в перипетиях на хучитанском нефтяном поле, — почти тотчас проломили головы.
А женщины из племени Затерянных Душ, как и раньше, постарались, чтобы
раненые недолго мучились.
Торресу и начальнику полиции оставалось жить считанные минуты, как
вдруг оглушительный треск в недрах горы над озером и последовавший за этим
грохот обвала отвлекли внимание нападающих. Сверху на поле битвы скатился
огромный камень. Положение сразу изменилось. Несколько Затерянных Душ,
которые уцелели при этом, кинулись, пораженные ужасом, со всех ног в кусты.
На месте происшествия остались лишь начальник полиции и Торрес. Они
взглянули вверх на скалу, из которой все еще валил дым, и вдруг увидели
вылезающих из щели Генри Моргана и королеву.
— Вы цельтесь в дамочку, — рявкнул начальник полиции, — а я прикончу
этого гринго Моргана, пусть даже это будет мой последний выстрел в жизни, --
ведь жить-то, видно, недолго осталось.
Оба подняли винтовки и выстрелили. Торрес, который никогда не был
особенно хорошим стрелком, как ни странно, попал прямо в сердце королеве. Но
начальник полиции, прекрасный стрелок и обладатель нескольких медалей за
меткость, на этот раз промахнулся. В следующее мгновение пуля из ружья Генри
прострелила ему правую кисть и вышла у локтя. И когда винтовка шефа со
стуком упала на землю, он понял, что у него перебита кость и что он никогда
уже больше не сможет держать оружие.
Но Генри на сей раз оказался далеко не метким стрелком. После суток
пребывания во тьме пещеры глаза его не могли сразу освоиться с ярким
солнечным светом. Его первый выстрел был удачным; однако сколько он потом ни
стрелял в начальника полиции и Торреса, ни одна пуля их не задела, они
повернулись и как сумасшедшие бросились в кусты.
Десять минут спустя, на глазах у Торреса, из-за дерева выскочила
женщина из племени Затерянных Душ и, бросив огромный камень, размозжила
голову раненому начальнику полиции, который шел впереди. Торрес пристрелил
ее, потом с ужасом перекрестился и, спотыкаясь, побежал дальше. Издали
доносились голоса Генри и братьев Солано, преследовавших его, — и тут ему
вспомнилось то, что он видел в Зеркале мира, но не досмотрел до конца.
Неужели ему и в самом деле суждено вот так погибнуть? Однако эти деревья,
этот колючий кустарник, эти джунгли вовсе не походили на то место, которое
он видел в Зеркале мира. Там не было никакой растительности — лишь суровые
голые скалы, слепящее солнце да кости животных. В душе Торреса снова
затеплилась надежда. Быть может, конец его наступит не сегодня, быть может,
даже не в этом году? Кто знает, быть может, ему суждено еще жить добрых
двадцать лет!
Выбравшись из леса, Торрес увидел впереди голое пространство, как бы
покрытое застывшей лавой. Тут по крайней мере не останется следов, — и
Торрес, осторожно перебравшись через это место, снова нырнул в заросли; он
уже считал себя спасенным. Мало-помалу план бегства окончательно сложился у
него в уме: он отыщет укромное местечко, где можно спрятаться до наступления
темноты, а когда стемнеет, вернется к озеру — туда, где водоворот. Там уже
никто и ничто не сможет остановить его. Он прыгнет в воду и — он спасен.
Вторичное путешествие по подземной реке теперь уже не пугало его. И
воображению его снова представилась приятная картина: река Гуалака, которая,
поблескивая под солнцем, катит свои воды к морю. У него теперь есть два
огромных изумруда и два таких же рубина из глаз Чиа и Хцатцла! Это уже само
по себе целое состояние, и притом немалое. Ну пусть ему не удалось захватить
сокровище майя и стать самым богатым человеком в мире — хватит с него и
этих четырех камней. Сейчас Торрес мечтал лишь о том, чтобы поскорее
стемнело, — тогда он в последний раз прыгнет в водоворот, проплывет по
подземной реке сквозь недра горы и выберется в текущую к морю Гуалаку.
И так живо представилась Торресу эта картина, что, не заметив, куда
ступает, он потерял равновесие и покатился вниз. Но полетел он не в бурлящие
воды, а вниз по отвесной скале. Скала была такой скользкой, что он
стремительно летел вниз, но он сумел перевернуться и теперь скользил лицом к
скале, делая отчаянные попытки зацепиться хоть за что-нибудь руками и
ногами. Однако все его усилия были тщетны; правда, падал он уже не столь
стремительно, но задержаться не сумел.
Достигнув дна ущелья, Торрес пролежал несколько минут оглушенный, почти
без дыхания. Когда он пришел в себя, то прежде всего почувствовал, что рука
его сжимает что-то странное. Он мог бы поклясться, что это зубы. Наконец,
собравшись с силами, он призвал на помощь всю свою решимость, открыл глаза и
отважился посмотреть — и тотчас облегченно вздохнул: это в самом деле были
зубы свиньи, выбеленные солнцем и ветром, а рядом валялась свиная челюсть.
Вокруг него и под ним лежали груды костей; приглядевшись, он увидел, что это
кости свиней и каких-то более мелких животных.
Где это он видел столько костей?.. Торрес напряг память и вспомнил
большой золотой котел королевы. Он взглянул вверх. О матерь божья! То самое
место! Он сразу узнал эту воронку, как только поднял голову. До ее края не
меньше двухсот футов! И все эти двести футов — отвесная голая скала! Торрес
с одного взгляда понял, что ни одному смертному никогда не взобраться на эту
кручу.
Видение, всплывшее в памяти Торреса, заставило его вскочить и поспешно
оглядеться вокруг. Эта западня, в которую он так неожиданно попал, напомнила
ему колодцы-западни, какие вырывает в песке паук, терпеливо поджидая на дне
свою жертву, — только этот был в миллион раз больше. Разгоряченное
воображение подсказывало ему, что здесь тоже может прятаться какой-нибудь
паук-чудовище, под стать этой пропасти, подстерегающий его, чтобы сожрать.
Ему стало жутко от этих мыслей. Но страхи его оказались напрасными. Дно
колодца, совершенно круглое, достигало футов десяти в диаметре и было сплошь
усеяно толстым слоем костей каких-то мелких животных. "Интересно, зачем это
древние майя вырыли такой глубокий колодец?" — подумал Торрес. Он был почти
уверен, что западня, в которую он попал, сделана человеческими руками.
Прежде чем наступила ночь, Торрес сделал по меньшей мере десять попыток
вскарабкаться наверх и убедился, что это невозможно. После каждой отчаянной
попытки он сгибался в три погибели, чтобы укрыться в жалкой тени, которая, к
счастью, увеличивалась по мере того, как садилось солнце, и отдыхал, тяжело
дыша, облизывая сухие, растрескавшиеся от жары и жажды губы. Здесь было
жарко, точно в печке; он чувствовал, как сквозь поры вместе с потом выходят
последние его жизненные соки. Ночью он несколько раз просыпался, тщетно
ломая голову над тем, как спастись. Выбраться отсюда можно было только
вскарабкавшись наверх, но как это сделать? И он с ужасом думал о приближении
дня, ибо знал, что ни один человек не сможет прожить десять часов в такой
жаре. Еще прежде, чем снова наступит ночь, последняя капля влаги испарится
из его тела, и солнце превратит его в сморщенную, высохшую мумию.
Наступивший день усилил его ужас и подхлестнул изобретательность,
подсказавшую ему новый и чрезвычайно простой способ избежать смерти. Раз он
не может вскарабкаться наверх и не может пройти сквозь стены, значит,
единственный возможный путь — это вниз. Вот идиот! Ведь он мог бы работать
в прохладные ночные часы, а теперь изволь трудиться, когда солнце с каждым
часом будет все сильнее припекать. И он принялся в порыве энергии разрывать
крошащиеся кости. Ну, конечно, тут есть ход вниз! Иначе куда бы девалась
отсюда дождевая вода? Она доверху заполнила бы колодец, если бы тут не было
стока. Идиот! Трижды идиот!
Торрес копал у одной стены, выбрасывая кости к противоположной. Он
работал с таким отчаянием и так спешил, что обломал себе ногти и в кровь
изодрал пальцы. Но тяга к жизни была в нем очень сильна, и он знал, что в
этом состязании с солнцем на карту поставлена его жизнь. По мере того как он
рыл, слой костей становился все плотнее, так что ему приходилось разбивать
его дулом ружья, а потом отбрасывать измельченные кости пригоршнями.
К полудню, когда в голове у него уже начало шуметь от зноя, он вдруг
сделал открытие. На той части скалы, которую он успел обнажить, показались
какие-то буквы, явно нацарапанные ножом. С возродившейся надеждой Торрес по
самые плечи засунул голову в вырытую им дыру и принялся, как собака,
разрывать и скрести костяную массу, отбрасывая крошащиеся кости назад. Часть
их отлетала прочь, а часть — и притом большая — падала обратно на Торреса.
Но он вошел уже в такой раж, что не замечал, сколь тщетны его усилия.
Наконец, он расчистил всю надпись и прочел:
Питер Мак-Гил из Глазго. 12 марта 1829 года.
Я выбрался из Чертова колодца через этот проход, который я обнаружил и
раскопал.
Проход! Значит, под этой надписью должен быть проход! Торрес с яростью
возобновил работу. Он так перепачкался в пыли и земле, что похож был на
огромное четвероногое, что-то вроде гигантского крота. Земля то и дело
попадала ему в глаза, забивалась в ноздри и в гортань, — тогда он поневоле
высовывал голову из ямы и начинал чихать и кашлять. Дважды он терял
сознание. Но солнце, к этому времени уже стоявшее прямо у него над головой,
заставляло его снова браться за работу.
Наконец, Торрес обнаружил верхнюю закраину прохода. Он не стал рыть
дальше и освобождать все отверстие. Как только оно оказалось достаточно
широким для того, чтобы он мог протиснуть в него свое тощее тело, он
изогнулся и влез туда, стремясь поскорее укрыться от палящих лучей солнца. В
темноте и прохладе он немного пришел в себя, но после радостного возбуждения
наступил упадок сил, и у него так заколотилось сердце, что он в третий раз
потерял сознание.
Придя в себя, он бессвязно прошептал черными распухшими губами какую-то
молитву и пополз по проходу. Он вынужден был ползти, так как проход был
столь низок, что даже карлик не мог бы выпрямиться в нем. Это был настоящий
склеп. Под ногами Торреса хрустели и крошились кости, и он чувствовал, как
их острые обломки раздирают ему кожу. Он прополз таким образом примерно
футов сто, когда увидел первый проблеск дневного света. Но чем ближе было
спасение, тем медленнее подвигался вперед Торрес; он чувствовал, что силы
его иссякают — не от усталости, не от голода, а главным образом от жажды.
Воды, несколько глотков воды — и силы снова вернулись бы к нему. Но воды не
было.
Тем временем свет становился все ярче. Торрес все ближе подползал к
нему. Скоро он заметил, что проход стал спускаться вниз под углом в целых
тридцать градусов. Теперь продвигаться было легче. Торрес скользил вниз,
сила тяготения увлекала его слабеющее тело вперед, к источнику света. Почти
у самого отверстия костей стало больше. Но это не встревожило Торреса — он
уже привык к ним, да и слишком был измучен, чтобы думать об этом.
Хотя перед глазами у него все кружилось и пальцы почти утратили
чувствительность, он обратил внимание на то, что проход суживается. Торрес
продолжал спускаться вниз все под тем же углом в тридцать градусов, и вдруг
ему пришло в голову, что проход этот очень похож на крысоловку, а сам он --
на крысу, скользящую головой вперед неизвестно куда. Еще прежде, чем он
добрался до отверстия во внешний мир, сквозь которое проникал яркий дневной
свет, он подумал, что оно слишком узко для его тела. И опасение его
оправдалось. Не задумываясь, он переполз через скелет, в котором сразу
признал скелет мужчины, и ухитрился, обдирая уши, просунуть голову в узкую
щель. Солнце нестерпимо жгло ему лицо, но он не замечал этого, жадно
впиваясь глазами в раскинувшиеся перед ним просторы, куда неумолимая скала
не желала его пустить.
Можно было помешаться от одного вида ручья, с таким мелодичным
журчанием бежавшего всего в каких-нибудь ста ярдах, среди лесистых берегов,
куда вел поросший травою склон. А в ручье этом, под тенью деревьев, стояли
по колено в воде сонные коровы той карликовой породы, каких он видел в
Долине Затерянных Душ; время от времени они лениво помахивали хвостами,
отгоняя мух, и переступали с ноги на ногу. Торрес с ненавистью смотрел на
них: вот они могут пить, сколько хотят, но, по-видимому, не испытывают
никакой жажды. Глупые создания! Как можно не пить, когда вокруг столько
лениво журчащей воды!
Вдруг коровы насторожились и повернули головы: из лесной чащи вышел
большой олень. Коровы выставили рога и принялись бить копытами по воде так,
что до Торреса донесся плеск, но олень, не обращая внимания на их
недовольство, нагнул голову и принялся пить. Это было уж слишком: из груди
Торреса вырвался безумный крик, — будь он в эту минуту в своем уме, он ни
за что не признал бы своего голоса.
Олень отпрянул, а коровы повернулись в ту сторону, откуда раздался этот
страшный крик, потом снова впали в дремоту, закрыв глаза и время от времени
отгоняя хвостом мух. Резким усилием, едва ли понимая, что он может оторвать
себе уши, Торрес втянул назад голову и без сознания упал на скелет.
Часа через два — хотя сам-то он, конечно, понятия не имел о том,
сколько прошло времени, — Торрес очнулся и обнаружил, что лежит, прижавшись
щекой к черепу скелета. Заходящее солнце бросало косые лучи в узкую щель, и
перед Торресом вдруг блеснуло лезвие заржавленного ножа; острие его было
выщерблено и сломано, и Торрес сразу понял почему. Это был тот самый нож,
которым была нацарапана надпись на скале, у входа в подземный коридор, а
скелет, на котором он сейчас лежал, был остовом человека, сделавшего
надпись. И тут Альварес Торрес окончательно лишился рассудка.
— А-а, Питер Мак-Гил, так это ты мой враг? — пробормотал он. — Питер
Мак-Гил из Глазго, предатель! Ты нарочно заставил меня протащиться по этому
проходу до конца! Так вот тебе! Вот! Вот!
С этими словами он всадил тяжелый нож в хрупкий лоб черепа. Пыль от
костей, что некогда хранили мозг Питера Мак-Гила, ударила Торресу в ноздри и
привела его в еще большую ярость. Он набросился на скелет и руками стал
раздирать его на части, кости так и летели вокруг. Это было похоже на
сражение, в котором он уничтожил то, что осталось от человека, некогда
бывшего жителем города Глазго.
Торрес еще раз просунул голову в узкую щель, чтобы взглянуть на
угасающую красоту мира. Точно крыса, пойманная за горло в крысоловке древних
майя, он смотрел, как дивный мир погружается во тьму, и вместе с угасающим
днем погружалось во тьму смерти его собственное сознание.
А коровы продолжали стоять в воде и сонно отмахиваться от мух; потом
опять появился олень и, не обращая внимания на стадо, наклонился к воде и
стал пить.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Недаром коллеги называли Ригана Волком Уолл-стрита! Как правило, он
очень осторожно играл на бирже, — правда, с большим размахом, — но время
от времени он, точно запойный пьяница, вдруг пускался в самые смелые и
невероятные авантюры. По крайней мере, пять раз за свою долгую карьеру он
вызывал панику на бирже и неизменно клал себе в карман миллионы. Но Риган
лишь изредка так буйствовал и никогда не марал рук по пустякам.
Несколько лет подряд он держался спокойно, чтобы усыпить подозрения
противников и внушить им, будто Волк, наконец, постарел и утихомирился. И
вдруг обрушивался, точно гроза, на тех, кого задумал сокрушить. Но хотя удар
разражался как гром среди ясного неба, он никогда не бывал внезапным. Долгие
месяцы, а иногда и годы Риган день за днем тщательно готовился к этому
удару, терпеливо вынашивая планы будущего генерального сражения.
Так же было разработано и подготовлено неминуемое Ватерлоо для Френсиса
Моргана. В основе здесь лежала месть, но месть покойнику: не против
Френсиса, а против отца Френсиса был задуман этот удар, хотя он и поражал
лежащего в могиле через его живого сына. Восемь лет Риган ждал и искал
случая для удара, пока старый Р. Г. М. — Ричард Генри Морган — был еще
жив. Но такая возможность не представилась. Хоть Риган и был Волком
Уолл-стрита, но ему так и не посчастливилось ни разу напасть на Льва — до
самой его смерти.
И вот, неизменно прикрываясь маской доброжелательства, Риган перенес
свою ненависть с отца на сына. Однако возникла эта ненависть из неверно
понятых действий и побуждений. За восемь лет до смерти Р. Г. М. Риган
пытался провести его, но безуспешно. Однако Ригану и в голову не пришло, что
Р. Г. М. разгадал его намерения и не только разгадал, а и удостоверился в
правильности своей догадки, и тогда быстро и ловко подставил ножку своему
вероломному коллеге. Если бы Риган подозревал, что Р. Г. М. известны его
вероломные замыслы, он, вероятно, проглотил бы пилюлю и не помышлял бы о
мести. Но, будучи уверен, что Р. Г. М. — такой же бесчестный человек, как и
он сам, и такой же низкий, Риган воспринял это как очередную, ничем не
вызванную и не обоснованную низость и решил поквитаться с дерзким: разорить
если не его, так его сына.
И Риган стал ждать своего часа. Сначала Френсис не вмешивался в
биржевую игру, довольствуясь доходами от солидных предприятий, в которые
были вложены деньги его отца. И только когда Френсис стал одним из заправил
компании "Тэмпико петролеум", когда он вложил в это предприятие, сулившее
миллионные прибыли, несколько миллионов, Риган увидел возможность уничтожить
молодого Моргана. Но уж теперь, раз эта возможность появилась, он не стал
терять времени даром, хотя ему и надо было еще немало месяцев, чтобы не
спеша и методично подготовиться к атаке. Прежде чем приступить к ней, Риган
подробно выяснил, какие акции у Френсиса на онкольном счету и какими он
владеет непосредственно.
Ригану потребовалось свыше двух лет, чтобы подготовиться. В нескольких
корпорациях, где у Френсиса были вложены значительные суммы, Риган был одним
из директоров и пользовался немалым влиянием: в "Фриско консолидэйтед" он
был председателем; в компании "Нью-Йорк, Вермонт энд Коннектикут" --
вице-председателем; в "Норс-Уэстерн электрик", где сначала ему удалось
прибрать к рукам лишь одного из директоров, он постепенно, с помощью
закулисных интриг, подчинил себе две трети голосов. И так всюду — прямо или
косвенно: через корпорации и банковские филиалы — он сосредоточил в своих
руках все тайные пружины и рычаги финансов и коммерции, от которых зависело
богатство Френсиса.
Однако все эти предприятия были мелочью по сравнению с самым крупным --
"Тэмпико петролеум". Тут, если не считать каких-то жалких двадцати тысяч
акций, купленных на бирже, Риган не имел никакой опоры и ничего не
контролировал, а между тем близилось время гигантских финансовых
манипуляций. "Тэмпико петролеум" фактически была единоличной собственностью
Френсиса. Кроме него самого, в этом предприятии были крупно заинтересованы
несколько его друзей, в том числе и миссис Каррузерс. Эта беспокойная особа
без конца теребила Френсиса и даже, не стесняясь, надоедала ему телефонными
звонками. Однако были и такие — вроде Джонни Пасмора, — которые никогда не
тревожили его и при встречах лишь вскользь, да и то оптимистически, говорили
о состоянии биржи и о финансах вообще. Но Френсиса это удручало куда больше,
чем бесконечные приставания миссис Каррузерс.
Вследствие махинаций Ригана акции "Норс-Уэстерн электрик" упали на
целых тридцать пунктов и продолжали котироваться очень низко. Люди,
считавшие себя компетентными, пришли к выводу, что предприятие это весьма
ненадежно. Затем настала очередь маленькой старой, устойчивой, как
Гибралтар, компании "Фриско консолидэйтед". О ней пошли самые скверные
слухи, поговаривали даже о банкротстве. "Монтана Лоуд" все еще не могла
оправиться после весьма придирчивого и далеко не лестного отчета Малэни о
состоянии ее дел, и даже Уэстон, крупный специалист в своей области,
посланный на место английскими вкладчиками, тоже не смог сообщить ничего
утешительного. "Импириэл тангстен", которая вот уже полгода не приносила
никакого дохода, сейчас терпела огромные убытки вследствие крупной
забастовки, которой не предвиделось конца. И никто, кроме нескольких
подкупленных профсоюзных заправил, и не подозревал, что в основе всего этого
лежит золото Ригана.
Таинственность и смертоносность этого наступления на Френсиса
парализовали энергию Бэскома. Казалось, медленно сползающий с горы ледник
увлекает за собой в пропасть все, во что Френсис вложил хоть какие-то
деньги. Со стороны ничего особенного нельзя было заметить — это было просто
неуклонное падение, вследствие которого богатство Френсиса таяло с каждым
днем. Падали не только акции, принадлежавшие лично ему, но и те, по которым
он был должен банкам.
В это время поползли слухи о войне. Иностранным послам одному за другим
вручали паспорта, создавалось впечатление, будто полмира становится под
ружье. Именно теперь, когда положение на бирже было неустойчивым и,
казалось, вот-вот начнется паника, а крупные державы медлили с объявлением
моратория [20], Риган решил нанести окончательный удар. Это был самый
подходящий момент, чтобы провести игру на понижение, да еще вкупе с десятком
других крупных "медведей" [21], которые молчаливо приняли главенство Ригана.
Но далее они толком не знали, в чем состоят его планы, и не догадывались,
какова их подоплека. Они участвовали в игре ради того, чтобы заработать, и
полагали, что он играет по той же причине. Им и в голову не приходило, что
главная мишень — Френсис Морган, или, вернее, призрак его отца, против
которого собственно и направлен был этот могучий удар.
Фабрика слухов под руководством Ригана заработала вовсю. Быстрее всех и
ниже всех падали акции предприятий Френсиса, которые и без того уже
котировались очень низко — еще прежде, чем "медведи" начали сбивать цены.
Однако Риган избегал делать какой-либо нажим на "Тэмпико петролеум". Среди
всеобщего краха и смятения акции этой компании непоколебимо удерживались на
высоком уровне. Риган с нетерпением ждал лишь той минуты, когда отчаяние
вынудит Френсиса выбросить их на рынок, чтобы заткнуть другие бреши.
— Боже мой! Боже мой! Бэском схватился рукой за щеку и сморщился так,
точно у него вдруг разболелись зубы.
— Боже мой! Боже мой! — повторил он. — Рынок полетел ко всем чертям.
И вместе с ним "Тэмпико петролеум"! Кто бы мог предвидеть такое!
Френсис сидел в кабинете Бэскома, упорно стараясь затянуться сигаретой
и не замечая, что она у него не горит.
— Все продают и продают, прямо наперегонки, — промолвил он.
— Мы протянем самое большее до завтрашнего утра, а потом вас пустят с
молотка, и меня вместе с вами, — просто сказал маклер, бросив быстрый
взгляд на часы.
Френсис тоже машинально взглянул на циферблат: стрелки показывали
двенадцать.
— Выбрасывайте на рынок остатки "Тэмпико", — устало сказал он. — Это
даст нам возможность продержаться до завтра.
— А что будет завтра? — спросил маклер. — Ведь почва выбита у нас
из-под ног, и все вплоть до младших клерков стремятся сбыть поскорее свои
акции.
Френсис пожал плечами.
— Вы же знаете, я заложил и дом, и Дримуорлд, и дачу в Адирондакских
горах — и по самой высокой цене.
— У вас есть друзья?
— В такое-то время! — с горечью заметил Френсис.
— Вот именно в такое время! — подтвердил Бэском. — Послушайте,
Морган. Я знаю, с кем вы были дружны в колледже. Взять, к примеру, Джонни
Пасмора...
— Да ведь он тоже по уши влез во все это. Когда я прогорю, прогорит и
он. И Дэйву Дональдсону придется скоро начать жить на сто шестьдесят
долларов в месяц. А Крису Уэстхаузу придется пойти работать в кино. Он
всегда был хорошим актером, и, говорят, у него идеальное лицо для экрана.
— Но у вас еще есть один друг — Чарли Типпери, — напомнил Бэском,
хотя явно было, что он сам не возлагает на этого друга особых надежд.
— Есть, — столь же безнадежно согласился Френсис. — Одна беда: его
отец пока еще жив.
— Старый пес ни разу в жизни не рискнул и долларом, — добавил Бэском.
— Зато у него всегда под рукой несколько миллионов. К несчастью только, он
все никак не умрет.
— Чарли мог бы уговорить его и сделал бы это для меня, если бы не одно
маленькое "но".
— У вас не осталось ценных бумаг под залог? — живо спросил маклер.
Френсис кивнул:
— Попробуйте-ка выудить у старика хоть доллар без залога!
Тем не менее несколько минут спустя Френсис, в надежде застать Чарли
Типпери в его конторе, уже передавал секретарю свою визитную карточку. Фирма
Типпери была самой крупной ювелирной фирмой в НьюЙорке, да и, пожалуй, самой
крупной в мире. У старика Типпери было вложено в брильянты куда больше, чем
подозревали даже те, кому известно очень многое.
Как и предвидел Френсис, разговор с Чарли не привел ни к чему. Старик
все еще крепко держал в руках узды правления, и сын почти не надеялся, что
ему удастся заручиться его помощью.
— Я ведь его знаю, — сказал он Френсису. — Я попробую уломать его,
но ни минуты не надейся, что из этого что-нибудь выйдет. Кончится тем, что
мы с ним разругаемся. Досаднее всего, что у него ведь есть наличные деньги,
не говоря уже о великом множестве всяких ценных бумаг и государственных
облигаций. Но, видишь ли, мой дед в дни своей молодости, когда он еще только
становился на ноги и основывал дело, одолжил одному своему другу тысячу
долларов. Он так и не получил своих денег обратно и до самой смерти не мог
этого забыть. Не может забыть этого и мой папаша. Этот печальный опыт
запомнился им обоим на всю жизнь. Отец не даст ни пенни даже под Северный
полюс, если не получит закладную на все эти льды, да еще прежде он пошлет
туда экспертов, чтобы оценить их. А ведь у тебя нет никакого обеспечения. Но
я вот что тебе скажу. Я поговорю со стариком сегодня после обеда — в этот
час он почти всегда бывает благодушно настроен. Затем я посмотрю, чем
располагаю сам и что могу для тебя сделать. О, я понимаю, что несколько сот
тысяч не устроят тебя, но я сделаю все возможное и невозможное, чтобы
раздобыть побольше. Как бы там ни было, завтра в девять утра я буду у
тебя...
— Мда, для меня это будет хлопотливый денек, — слабо улыбнувшись,
заметил Френсис и пожал руку приятелю. — Меня уже в восемь часов не будет
дома.
— В таком случае я приеду до восьми, — сказал Чарли Типпери и еще раз
сердечно пожал ему руку. — А пока займемся делом. У меня уже появились
кое-какие идеи...
В тот же день у Френсиса было еще одно деловое свидание. Когда он
вернулся в контору своего маклера Бэскома, тот сообщил ему, что звонил Риган
и хотел встретиться с ним. Риган просил передать, что у него есть для
Френсиса интересные новости.
— Я немедленно поеду к нему, — сказал Френсис, берясь за шляпу; лицо
его сразу посветлело от вспыхнувшей надежды. — Он старинный друг моего
отца, и если кто-нибудь еще может вытащить меня из беды, то уж, конечно, он.
— Не будьте в этом так уверены, — покачав головой, сказал Бэском и
помолчал немного, не решаясь высказать то, что вертелось у него на языке. --
Я звонил ему перед самым вашим возвращением из Панамы. Я был с ним очень
откровенен. Я сказал ему, что вы в отъезде и что положение ваше весьма
печально, и... ну, да вот так напрямик и спросил: могу ли я рассчитывать на
его помощь в случае нужды? И тут он начал увиливать от ответа. Вы знаете,
как люди умеют увиливать, когда их просят об одолжении. Вот так же было и с
ним. Но мне показалось, что тут кроется еще кое-что... Нет, я не решился бы
сказать, что это враждебность, а только у меня создалось впечатление... Ну,
в общем, мне показалось, что он как-то уж очень равнодушно и хладнокровно
относится к перспективе вашего разорения.
— Какая ерунда! — рассмеялся Френсис. — Он был слишком хорошим
другом моего отца.
— А вы когда-нибудь слышали о слиянии "Космополинтен реилуэйз"? --
многозначительно спросил Бэском.
Френсис кивнул.
— Но меня тогда еще не было на свете, — немного погодя сказал он. --
Я только знаю кое-что понаслышке. Так расскажите же, в чем там было дело?
Почему вы вдруг об этом вспомнили?
— Слишком долго рассказывать, но послушайтесь моего совета: когда
увидите Ригана, не выкладывайте ему всех своих карт. Пусть он сыграет
первым. И если он что-нибудь собирается вам предложить, пусть сделает это
без всякой просьбы с вашей стороны. Конечно, быть может, я и ошибаюсь, но
вам не вредно было бы сначала посмотреть его карты.
Через полчаса Френсис уже сидел один на один с Риганом в его кабинете.
Он настолько ясно сознавал, какая ему грозит беда, что с трудом сдерживался,
чтобы не признаться в этом откровенно; однако, памятуя совет Бэскома,
старался возможно небрежнее говорить о состоянии своих дел. Он даже пробовал
разыгрывать полное спокойствие.
— По уши завяз, а? — начал Риган.
— Ну, не так глубоко, голова у меня еще на поверхности, — шутливо
откликнулся Френсис. — Я еще могу дышать и тонуть не собираюсь.
Риган ответил не сразу. Несколько минут он изучал последние данные на
ленте биржевого телеграфа.
— И все-таки ты выбросил на рынок довольно много акций "Тэмпико
петролеум".
— Зато их прямо рвут из рук, — парировал Френсис и впервые за все
время с удивлением подумал, что, быть может, Бэском и прав. — Ничего, я
заставлю своих противников проглотить столько акций, что их тошнить начнет.
— И все-таки, заметь, акции "Тэмпико" начинают падать, хоть их и
раскупают вовсю. Вот что очень странно! — сказал Риган.
— Когда на бирже идет игра на понижение, всякие странные вещи
случаются, — спокойно и мудро возразил Френсис. — Но когда мои враги
напихают себе брюхо тем, отчего я с радостью готов избавиться, у них
начнутся колики. И тогда кое-кому придется дорого заплатить за то, чтоб
избавиться от последствий своего обжорства. Я думаю, что они вывернут
карманы еще прежде, чем я разделаюсь с ними.
— Но ведь ты уже дошел до точки, мой мальчик. Я следил за этой битвой
на бирже, когда тебя еще здесь не было. "Тэмпико петролеум" — твоя
единственная и последняя опора.
Френсис покачал головой.
— Это не совсем так, — солгал он. — У меня есть капиталовложения, о
которых мои противники на бирже и не подозревают. Я их заманиваю в западню
— нарочно заманиваю. Конечно, Риган, я говорю вам это по секрету. Вы ведь
были другом моего отца. Я выкручусь из этой заварухи. И если хотите
послушаться моего совета, то покупайте, пока цены на рынке такие низкие.
Можете не сомневаться, что свободно расплатитесь за все, когда цены
поднимутся.
— Какие же это капиталовложения у тебя еще есть? Френсис пожал
плечами.
— Мои противники узнают об этом, когда биржа будет затоварена моими
акциями.
— Втираешь очки! — с восхищением воскликнул Риган. — Но держишься ты
крепко, совсем как, бывало, старик Р. Г. М. Только, чтобы я поверил, тебе
придется доказать мне, что это не очковтирательство.
Риган ждал ответа, и тут Френсиса вдруг осенило.
— Что тут доказывать, вы правы, — пробормотал он. — Я действительно
втирал вам очки. Я тону: вода уже дошла мне до ушей. Но я выплыву, если вы
мне поможете. Вспомните о моем отце и протяните руку помощи сыну. Если вы
поддержите меня, им всем кисло придется.
И вот тут-то "Волк" Уолл-стрита и показал свои зубы. Он ткнул пальцем в
портрет Ричарда Генри Моргана.
— Как ты думаешь, почему я держу его у себя на стене столько лет? --
спросил он.
Френсис кивнул: понятно, мол, между вами была проверенная годами давняя
дружба.
— Нет, не угадал, — с мрачной усмешкой произнес Риган.
Френсис недоуменно пожал плечами.
— Для того, чтобы всегда помнить о нем! — продолжал Волк. — И я не
забываю его ни на миг. Помнишь историю со слиянием "Космополитен рейлуэйз"?
Твой отец провел меня на этом деле. И здорово провел, уж поверь! Но он был
слишком хитер, чтобы я мог с ним поквитаться. Вот почему я повесил тут его
портрет и стал терпеливо ждать. И дождался!
— Вы хотите сказать?.. — спокойно спросил Френсис.
— Вот именно, — прорычал Риган. — Я ждал и подготавливал
наступление. И сейчас мой день настал. Щенок, во всяком случае, у меня в
руках. — Он с ехидной усмешкой взглянул на портрет. — И если это не
заставит старого хрыча перевернуться в гробу, тогда уж...
Френсис поднялся с кресла и долго с любопытством смотрел на своего
противника.
— Нет, — сказал он, точно разговаривая сам с собой. — Нет, не стоит.
— Что не стоит? — сразу заподозрив неладное, спросил Риган.
— Отлупить вас, — был спокойный ответ. — Я мог бы в пять минут вот
этими руками отправить вас на тот свет. Никакой вы не волк, вы просто помесь
дворняжки с хищным хорьком. Мне говорили, что от вас можно этого ожидать, но
я не поверил и пришел сюда, чтобы самому убедиться. Мои друзья были правы.
Вы вполне заслуживаете всех тех прозвищ, какими они вас награждали. Уф, надо
поскорее убираться отсюда. Здесь пахнет, как в лисьей норе. Ну, и вонища!
Уже взявшись за ручку двери, он помедлил и оглянулся. Ему не удалось
вывести Ригана из себя.
— Так что же ты собираешься предпринять? — с издевкой спросил тот.
— Если разрешите мне позвонить по телефону моему маклеру, тогда,
может, узнаете, — ответил Френсис.
— Пожалуйста, мой мальчик, — любезно отозвался Риган, но тут же,
заподозрив подвох, добавил: — Я сам соединю тебя с ним.
И только убедившись, что у телефона действительно Бэском, он передал
трубку Френсису.
— Вы были правы, — сказал тот Бэскому. — Риган заслуживает всех тех
прозвищ, какими вы его награждали, и даже больше того. Продолжайте
придерживаться выработанного нами плана. Мы можем прижать его, когда нам
заблагорассудится, хотя старая лиса ни минуты не верит этому. Он считает,
что ему удастся обобрать меня до нитки. — Френсис помолчал, обдумывая, как
бы половчее обмануть противника, затем продолжал: — Я скажу вам сейчас
кое-что, чего вы пока не знаете. Это он с самого начала вел на нас
наступление. Так что теперь нам известно, кого придется хоронить.
Сказав еще несколько фраз в том же духе, он повесил трубку.
— Видите ли, — пояснил он, снова останавливаясь у порога, — вы так
ловко заметали следы, что мы никак не могли догадаться, чья это работа. Черт
возьми, Риган, мы ведь собирались измордовать какого-то неизвестного
противника, которого считали в десять раз сильнее вас. Теперь, когда
оказалось, что это вы, все будет куда проще. Мы готовились к тяжелым боям, а
сейчас все сведется к легкой победе. Завтра в это время, вот здесь, в вашем
кабинете, состоится панихида, и вы не будете в числе плакальщиков. Вы будете
покойником, самым настоящим финансовым трупом, после того как мы разделаемся
с вами.
— Точная копия Р. Г. М., — с усмешкой заметил старый Волк. — Боже
мой, как он умел втирать очки!
— Какая жалость, что он не похоронил вас и не избавил меня от этих
хлопот! — бросил ему на прощание Френсис.
— И от всех расходов, связанных с этим, — крикнул ему вслед Риган. --
Вам это дороговато обойдется, молодой человек, а панихид в этом кабинете
никаких не будет.
— Ну-с, завтра решающий день, — заявил Френсис Бэскому, когда они
прощались в этот вечер. — Завтра к этому времени с меня уже сдерут скальп и
я буду препарирован по всем правилам: этакий высушенный на солнце и
прокопченный экземпляр для частной коллекции Ригана. Но кто бы мог поверить,
что этот старый подлец имеет против меня зуб! Ведь я никогда не делал ему
ничего дурного. Напротив, я всегда считал его лучшим другом отца. Если бы
только Чарли Типпери удалось выудить что-нибудь у своего папаши...
— Или если бы Соединенные Штаты вдруг объявили мораторий, — в тон ему
заметил Бэском, нимало, впрочем, не надеясь на это.
А Риган в эту минуту говорил собравшимся у него агентам и мастерам по
фабрикации слухов:
— Продавайте! Продавайте! Продавайте все, что у вас есть, и тут же
вручайте акции покупателям. Я не вижу конца этому понижению!
А Френсис, купив по дороге домой последний выпуск вечерней газеты и
пробежав ее глазами, увидел заголовок, набранный огромными буквами: "НЕ ВИЖУ
КОНЦА ПОНИЖЕНИЮ, — ПРЕДСКАЗЫВАЕТ ТОМАС РИГАН".
На следующее утро, в восемь часов, когда Чарли Типпери прибыл к
Френсису, его уже не было дома. В эту ночь правительство в Вашингтоне не
спало, и ночные телеграммы разнесли по всей стране сообщение о том, что хотя
Соединенные Штаты и не вступили в войну, однако объявлен мораторий и платежи
прекращаются. В семь часов, когда Френсис еще был в постели, к нему явился
сам Бэском с этими вестями, и Френсис тут же поехал с ним на Уолл-стрит. То,
что правительство объявило мораторий, вселило в них надежду, и им предстояло
многое сделать.
Чарльз Типпери, однако, был не первым, кто приехал в то утро во дворец
на Риверсайд-драйв. Около восьми часов у парадного входа позвонили черные от
загара, пропыленные Генри и Леонсия. Оттолкнув в сторону младшего
камердинера, открывшего им дверь, они прямо направились в комнаты, к
великому смятению выбежавшего им навстречу Паркера.
— Напрасно будете подниматься, — сказал им Паркер. — Мистера Моргана
нет дома.
— Где же он? — спросил Генри, перекладывая чемодан из руки в руку. --
Нам нужно увидеть его pronto. А pronto, да будет вам известно, означает
немедленно. Кто вы такой, черт возьми?
— Я камердинер мистера Моргана, — торжественно ответил Паркер — А вы
кто будете?
— Моя фамилия Морган, — отрезал Генри и оглянулся вокруг, словно ища
чего-то; затем он открыл две
