Публикация помечена на удаление. Ожидает подтверждения модератора.

Джек Лондон. Сердца трех

сторінка №10

олева с любопытством, но без всякого страха смотрела на него.
— Ты исчадие ада, — злобно прошипел он, все еще трясясь от ярости, --
ведьма, промышляющая силами тьмы и всякой чертовщиной! Однако ты женщина,
рожденная женщиной, и потому смертна. Ты такая же слабая, как все смертные и
все женщины, а потому я предоставляю тебе право выбора: либо ты будешь
брошена в водоворот и погибнешь, либо...
— Либо что? — переспросила она.
— Либо... — Он помолчал, облизал пересохшие губы и выпалил: — Нет!
Клянусь божьей матерью, я не боюсь! Либо ты выйдешь за меня замуж сегодня
же! Выбирай!
— Ты хочешь жениться на мне ради меня самой или ради сокровищ?
— Ради сокровищ, — нагло признался он.
— Но в Книге Жизни написано, что я выйду замуж за Френсиса, --
возразила она.
— Ну так что же: мы перепишем эту страницу в Книге Жизни!
— Как будто это можно сделать! — рассмеялась она.
— Тогда я докажу, что ты смертная, и брошу тебя в этот водоворот, как
ты бросила цветы.
В эту минуту Торрес был положительно неустрашим — неустрашим оттого,
что старое крепкое вино горячило его кровь и мозг, а еще оттого, что он был
хозяином положения. К тому же, как истый латиноамериканец, он не мог не
наслаждаться такой сценой, где у него была возможность покрасоваться и дать
волю своему красноречию.
Внезапно он вздрогнул, услышав легкий свист королевы, — так
латиноамериканцы обычно зовут слуг. Он подозрительно покосился на королеву,
потом посмотрел на дверь в спальню и снова перевел взгляд на нее.
На пороге, словно призрак, — Торрес смутно видел его краешком глаза --
появился огромный белый пес. В страхе Торрес невольно попятился. Но нога его
не нашла точки опоры, и, не удержавшись, он полетел вниз головой в пучину.
Торрес отчаянно закричал и уже из воды увидел, что пес прыгнул вслед за ним.
Хотя Торрес и был хорошим пловцом, он почувствовал себя в водовороте
беспомощнее соломинки и. Та, Что Грезит, перегнувшись через перила галереи
и, точно зачарованная, глядя вниз, увидела, как Торреса, а затем и собаку
втянуло в водоворот, из которого нет возврата.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ



Долго еще Та, Что Грезит смотрела на бурлящую воду. Затем произнесла со
вздохом: "Бедный мой пес!" — и выпрямилась. Гибель Торреса нимало не
тронула ее. Она с детства привыкла распоряжаться жизнью и смертью своего
полудикого вырождающегося народа, и человеческая жизнь не представлялась ей
чем-то священным. Если жизнь у человека складывалась хорошо и красиво, то,
конечно, надо дать ему возможность ее прожить. Но если он вел дурную,
безнравственную жизнь и был опасен для других, — такого человека не жаль:
пусть умирает, а то можно его и прикончить. Таким образом, смерть Торреса
была для нее лишь эпизодом — неприятным, но быстро промелькнувшим. Жаль
только было собаку.
Она вернулась к себе в спальню и громко хлопнула в ладоши, вызывая
прислужницу, при этом она не преминула удостовериться, что крышка сундука с
драгоценностями все еще открыта. Отдав прислужнице распоряжение, она
вернулась на галерею, откуда могла незаметно наблюдать за тем, что
происходит в комнате.
Через несколько минут прислужница ввела в комнату Френсиса и оставила
его одного. Молодой человек был невесел. Как ни благородно было его
отречение от Леонсии, оно не принесло ему особой радости. Не радовала его и
мысль о предстоящем браке со странной женщиной, которая правила Затерянными
Душами и жила в этом таинственном бунгало на берегу озера. Правда, в нем она
не вызывала — как в Торресе — ни страха, ни враждебности, скорее наоборот:
Френсис испытывал к ней жалость. Его невольно трогало трагическое положение
этой красавицы в расцвете сил, которая так отчаянно, несмотря на свой
властный, гордый характер, искала любви и спутника в жизни.
С первого же взгляда Френсис понял, где он находится, и невольно
подумал: не считает ли его королева уже своим мужем — без лишних
разговоров, без его согласия, без всяких церемоний? Поглощенный своими
невеселыми думами, он не обратил никакого внимания на сундук. Наблюдавшая за
ним королева видела, что он стоит посреди комнаты, явно поджидая ее; постояв
так несколько минут, он подошел к сундуку, захватил пригоршню драгоценных
камней и по камешку — один за другим — бросил их обратно, точно это были
простые стекляшки; потом повернулся и, подойдя к ее ложу, принялся
разглядывать устилавшие его леопардовые шкуры; затем присел, одинаково
равнодушный и к ложу и к сокровищам. Все это вызвало такой восторг в
королеве, что она уже дольше не могла оставаться сторонней наблюдательницей.
Войдя в комнату, она сказала со смехом:
— Что, сеньор Торрес очень любил лгать?
— Любил? — переспросил Френсис, чтобы сказать что-нибудь, и поднялся
ей навстречу.
— Да, теперь уже он ничего не любит. Тебе непонятны мои слова? Его
нет, — пояснила она. — Нет нигде. — И добавила, заметив, что Френсиса
заинтересовало это известие: — Он исчез — и это очень хорошо: теперь он
уже никогда не вернется. Но он любил лгать, да?
— Несомненно, — ответил Френсис. — Он отчаянный лжец.
Он не мог не заметить, как изменилось ее лицо, когда он так охотно
признал лживость Торреса.
— А что он тебе говорил? — спросил Френсис.
— Что его выбрали жениться на мне.
— Лжец, — сухо заметил Френсис.
— Потом он сказал, что тебя выбрали мне в мужья. И это тоже была ложь,
— закончила она совсем упавшим голосом.
Френсис отрицательно покачал головой.
Крик радости, невольно вырвавшийся у королевы, тронул сердце Френсиса и
породил в нем такую нежность и жалость, что у него даже мелькнуло желание
обнять ее и утешить. Она ждала, чтобы он заговорил.
— Я тот, кто женится на тебе, — твердым голосом сказал он. — Ты
прекрасна. Когда же наша свадьба?
По лицу ее разлилась такая неуемная радость, что он поклялся, если это
будет от него зависеть, никогда не омрачать печалью ее лица. Хотя она и
повелительница Затерянных Душ и обладает несказанными сокровищами и
сверхъестественной способностью прозревать будущее, для него она просто
одинокая, наивная женщина, с сердцем, исполненным любви, но совершенно в ней
не искушенным.
— Я расскажу тебе, что еще говорил этот пес Торрес, — радостно начала
она. — Он сказал мне, что ты богат и что, прежде чем жениться на мне, ты
хочешь знать, какое у меня приданое. Он сказал, что ты послал его посмотреть
на мои богатства. Я знаю, что это ложь. Ты ведь женишься на мне не ради
этого! — И она презрительно указала на сундук с драгоценностями.
Френсис негодующе покачал головой.
— Тебе нужна я сама, а не это, — победоносно заключила она.
— Да, ты сама, — не мог не солгать Френсис.
И тут он увидел нечто, глубоко его удивившее. Королева — эта
деспотичнейшая из правительниц, которая властвовала над судьбами своих
подданных, которая распорядилась жизнью Торреса и сочла достаточным лишь
вскользь упомянуть об этом, которая избрала себе супруга, даже не спросив
его согласия, — эта самая королева вдруг покраснела. По шее, заливая алой
волной щеки, лоб и уши, поднялась краска девичьей стыдливости. Смятение
королевы передалось и Френсису. Он не знал, что делать: кровь бросилась ему
в лицо, окрасив ярким румянцем загорелую кожу. Никогда еще, подумал он, за
всю историю рода человеческого не возникало между мужчиной и женщиной более
странных отношений. Они оба были до такой степени смущены, что даже ради
спасения своей жизни Френсис не мог бы ничего придумать, чтобы разрядить
напряжение. И королева вынуждена была заговорить первой.
— А теперь, — сказала она, краснея еще больше, — ты должен проявить
свою любовь ко мне.
Френсис попытался заговорить, но губы у него так пересохли, что он лишь
облизнул их и промычал что-то нечленораздельное.
— Меня никто никогда не любил, — храбро продолжала королева. — Мой
народ не умеет любить. Это не люди, а животные, они не способны ни мыслить,
ни рассуждать! Но мы с тобой — мы настоящие мужчина и женщина! А на свете
есть и ласка и нежность — это я узнала из своего Зеркала Мира. Но я
неопытна. Я не знаю, как это делается. Ты же — ты пришел из большого мира,
и ты, конечно, знаешь, что такое любовь. Я жду. Люби же меня!
Она опустилась на ложе, посадила рядом Френсиса и, верная своему слову,
стала ждать. А Френсиса, которому надо было любить по приказу, точно всего
сковало: он чувствовал, что не в состоянии пошевельнуться.
— Разве я не красива? — спросила после паузы королева. — Неужели ты
не жаждешь обнять меня так, как я жажду очутиться в твоих объятиях? Губы
мужчины никогда еще не касались моих губ. Каким бывает этот поцелуй --
поцелуй в губы? Когда ты коснулся губами моей руки, я ощутила блаженство. Ты
поцеловал тогда не только мою руку, но и душу. Мне казалось, что мое сердце
бьется в твоих руках. Разве ты этого не чувствовал?
— Ну вот, — сказала она через полчаса; они сидели на ложе, держась за
руки, — я рассказала тебе то немногое, что я знаю о себе. А знаю я о своем
прошлом только со слов других. Настоящее я вижу ясно в моем Зеркале Мира.
Будущее я тоже могу видеть, но смутно, да и не все я понимаю из того, что
вижу. Я родилась здесь, как и моя мать и моя бабка. В жизни каждой королевы
рано или поздно появлялся возлюбленный. Порой они приходили сюда — так же,
как ты. Мать рассказывала мне, что ее мать ушла из долины в поисках
возлюбленного и пропадала долго — многие годы. Так же поступила и моя мать.
Я знаю потайной ход, где давно умершие конкистадоры охраняют тайны майя и
где стоит сам да Васко, шлем которого этот пес Торрес имел дерзость украсть
и выдать за свой собственный. Если бы ты не явился, я тоже вынуждена была бы
отправиться разыскивать тебя, ибо ты мой суженый и предназначен мне судьбой.
Вошла прислужница, за которой следовал копьеносец; Френсис с трудом
уловил, о чем они говорили на своем занятном староиспанском языке. Сердясь и
в то же время радуясь, королева вкратце передала ему содержание их
разговора:
— Мы должны сейчас же идти в Большой дом. Там будет свадебная
церемония. Жрец Солнца упрямится, не знаю почему, — быть может, оттого, что
ему не дали пролить вашу кровь на алтаре. Он очень кровожаден. Хоть он и
жрец Солнца, но разумом большим не обладает. Мне донесли, что он пытается
восстановить народ против нашего брака. Жалкий пес! — Она сжала руки, лицо
ее приняло решительное выражение, а глаза засверкали царственным гневом. --
Я заставлю его поженить нас по старинному обычаю — перед Большим домом, у
алтаря бога Солнца!
— Послушай, Френсис, еще не поздно переменить решение, обратился к
нему Генри. — Право, это несправедливо! Ведь я же вытянул коротенькую
соломинку! Верно, Леонсия?
Леонсия не могла произнести ни слова. Они стояли все вместе у алтаря, а
за ними толпились Затерянные Души. В Большом доме заперлись королева и жрец
Солнца.
— Но вам ведь не хотелось бы, чтобы Генри женился на ней, не так ли,
Леонсия? — спросил Френсис.
— Как не хотелось бы, чтоб женились и вы, — возразила Леонсия. --
Одного только Торреса я с радостью отдала бы ей в мужья. Она мне не
нравится. Я не желала бы никому из моих друзей стать ее мужем.
— Да вы, кажется, ревнуете, — заметил Генри. — А Френсис, по-моему,
не так уже подавлен своей участью.
— Но она же не какое-то чудовище, — сказал Френсис. — И я готов с
достоинством — и даже без особого огорчения — встретить свою судьбу. А
кроме того, должен тебе сказать. Генри, раз уж ты завел об этом речь, что
она не вышла бы за тебя замуж, как бы ты ни просил.
— Ну, не знаю... — начал было Генри.
— В таком случае спроси у нее сам. Вот она идет. Посмотри, какие у нее
стали глаза. Сразу видно: быть беде. А жрец мрачен, как туча. Сделай ей
предложение, и ты увидишь, как она его примет, пока я здесь.
Генри упрямо кивнул.
— Хорошо... я это сделаю, но не для того, чтобы показать тебе, какой я
покоритель женских сердец, а ради справедливости. Я нечестно вел себя,
приняв твою жертву, теперь я хочу быть честным.
И прежде чем они успели ему пометать, он растолкал толпу, подошел к
королеве и, оттеснив в сторону жреца, принялся ей что-то с жаром говорить, а
королева слушала и смеялась. Но смех ее предназначался не для Генри: она с
победоносным видом смеялась над Леонсией.
Не так уж много времени потребовалось королеве на то, чтобы отказать
Генри, после чего она подошла к Леонсии и Френсису; жрец следовал за нею по
пятам, за ним — Генри, тщетно старавшийся скрыть радость, которую вызвал в
нем этот отказ.
— Нет, ты только подумай! — воскликнула королева, обращаясь прямо к
Леонсии. — Добрый Генри только что сделал мне предложение. Это уже
четвертое за сегодняшний день. Значит, меня тоже любят! Ты когда-нибудь
слышала, чтобы четверо мужчин признались женщине в любви в день ее свадьбы?
— Как четверо? — удивился Френсис.
Королева с неясностью посмотрела на него.
— Ты сам и Генри, которому я только что отказала.
А до вас — этот наглец Торрес. И только сейчас, в Большом доме, — вот
этот жрец. — В глазах ее вспыхнул гнев, щеки зарделись румянцем. — Этот
жрец Солнца, давно уже изменивший своим обетам, этот полумужчина, захотел,
чтобы я вышла за него замуж! Собака! Тварь! И под конец этот дерзкий заявил,
что я не выйду замуж за Френсиса! Пойдемте! Я сейчас проучу его.
Она кивнула своим телохранителям, приказывая им окружить ее и
чужеземцев, а двум копьеносцам велела стать позади жреца. Увидев это, толпа
зароптала.
— Приступай, жрец! — резко повелела королева. — Не то мои люди убьют
тебя.
Жрец круто повернулся, видимо, собираясь воззвать к народу, но при виде
приставленных к его груди копий прикусил язык и покорился. Он подвел к
алтарю Френсиса и королеву, поставил их к себе лицом, сам поднялся на
возвышение у алтаря и, глядя на жениха с невестой и на толпившийся позади
них народ, сказал:
— Я жрец Солнца. Мои обеты священны. И как жрец, давший обет, я должен
обвенчать эту женщину Ту, Что Грезит — с этим пришельцем, с этим
чужеземцем, вместо того чтобы пролить его кровь на нашем алтаре. Мои обеты
священны. Я не могу изменить им. Я отказываюсь соединить эту женщину с этим
мужчиной. От имени бога Солнца я отказываюсь совершить обряд...
— Тогда ты умрешь, жрец, и немедленно! — злобно прошипела королева и
кивком головы велела ближайшим копьеносцам приставить к нему копья, а
остальным — направить их против зароптавших, готовых выйти из повиновения
Затерянных Душ.
Наступила томительная пауза. И длилась она почти целую минуту. Никто не
произнес ни слова, никто не шелохнулся. Все стояли, точно окаменев, и
смотрели на жреца, в чью грудь были нацелены копья.
Тот, чья кровь и чья жизнь были поставлены на карту, первым нарушил
тишину: он сдался. Спокойно повернувшись спиной к угрожавшим ему копьям, он
опустился на колени и на старинном испанском языке вознес богу Солнца
молитву о плодородии. Затем он повернулся к королеве и Френсису и жестом
заставил их склониться в земном поклоне и чуть что не опуститься на колени
перед ним. Когда пальцы старика коснулись их соединенных рук, лицо его
искривилось в непроизвольной гримасе.
По мановению жреца жених и невеста поднялись с колен, жрец разломил
пополам кукурузную лепешку и протянул каждому по половинке.
— Причастие, — шепнул Генри Леонсии, в то время как Френсис и
королева откусили каждый от своей половины.
— Римско-католический обряд, который, должно быть, завез сюда да
Васко, и здесь он уже постепенно превратился в свадебный, — шепнула ему в
ответ Леонсия. Сознание, что она навсегда теряет Френсиса, было ей
бесконечно мучительно, и она едва владела собой: губы ее сжались и побелели,
а ногтями она до боли впилась себе в ладони.
Жрец взял с алтаря миниатюрный кинжал и миниатюрную золотую чашу и
вручил их королеве. Та сказала что-то Френсису, он закатал рукав и, оголив
левую руку, подставил ей. Королева же приготовилась сделать надрез на его
коже, как вдруг остановилась, подумала — и вместо того, чтобы сделать это,
осторожно лизнула кинжал кончиком языка.
И тут ею овладела ярость. Попробовав лезвие на вкус, она отшвырнула от
себя кинжал, готовая кинуться на жреца и приказать своим копьеносцам убить
его, — она вся дрожала, тщетно пытаясь совладеть с собой. Проверив, куда
упал кинжал, и убедившись, что его отравленное острие никого не задело и
никому не причинило вреда, она вытащила из-под складок платья на груди
другой миниатюрный кинжал. Его она тоже сначала лизнула языком и лишь после
этого сделала надрез на руке Френсиса и собрала в золотую чашу несколько
капелек его крови. Френсис проделал то же самое с ее рукой, а затем жрец под
гневным взглядом королевы взял чашу с этой смешанной кровью и, пролив ее на
алтарь, совершил обряд жертвоприношения.
Наступила пауза. Королева стояла сердитая и хмурая.
— Если чья-то кровь должна быть сегодня пролита на алтаре бога
Солнца... — угрожающе начала она.
И жрец, словно вспомнив про свою неприятную обязанность, повернулся к
народу и торжественно объявил, что отныне Френсис и королева — муж и жена.
Королева повернулась к Френсису с сияющим лицом, всем видом своим призывая
его заключить ее в объятия. Он обнял ее и поцеловал, а Леонсия, увидев это,
охнула и оперлась на руку Генри, чтобы не упасть. Однако от Френсиса не
укрылась ее минутная слабость, — он заметил это и понял причину, хотя через
минуту, когда раскрасневшаяся королева бросила ликующий взгляд на свою
соперницу, Леонсия уже являла собой олицетворение горделивого безразличия.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ



Две мысли промелькнули в уме Торреса, когда он почувствовал, что
водоворот засасывает его. Первая была об огромной белой собаке, прыгнувшей
вслед за ним. А вторая — о том, что Зеркало Мира солгало. Торрес не
сомневался, что ему пришел конец, однако то немногое, что он краешком глаза
увидел в Зеркале Мира, менее всего было похоже на смерть в водной пучине.
Он был прекрасный пловец, а потому, чувствуя, что вода стремительно
засасывает его и увлекает в глубину, страшился лишь одного: как бы не
размозжить себе голову о каменные стены или своды подземного туннеля, по
которому его несло течение. Но судьбе было угодно, чтобы он ни разу даже не
коснулся их. Порой только он чувствовал, как течением его выталкивает вверх:
значит, рядом стена или выступ; тогда он нырял, весь съежившись, точно
морская черепаха, которая втягивает голову при появлении акул.
Но проходила минута — Торрес определял это по тому, сколько времени он
удерживал дыхание, — и он снова замечал, что течение слабеет. Тогда он
высовывал голову и наполнял легкие прохладным воздухом. Он переставал плыть,
а лишь старался держаться на поверхности и раздумывал о том, что же
произошло с собакой и какие новые треволнения готовит ему это путешествие по
подземной реке.
Вскоре Торрес увидел впереди свет — тусклый, но, несомненно, дневной
свет. Мало-помалу становилось все светлее. Торрес обернулся и увидел то, что
заставило его поплыть изо всех сил. А увидел он собаку, которая плыла,
высоко задрав морду и оскалив свои страшные зубы. В том месте, где откуда-то
сверху падал свет, Торрес заметил выступ скалы и вскарабкался на него.
Прежде всего он сунул руку в карман, чтобы проверить, уцелели ли
драгоценности, которые он украл у королевы. Но звонкий лай, точно раскаты
грома прокатившийся по подземелью, напомнил Торресу о могучих клыках его
преследователя, и вместо камней он поспешил вытащить кинжал королевы.
И снова Торреса одолели сомнения. Убить ли этого страшного пса, пока он
еще в воде, или вскарабкаться наверх, туда, откуда падает свет, в надежде,
что поток пронесет собаку мимо? Он остановился на втором решении и поспешно
стал карабкаться вверх по узкому выступу. Но собака выскочила из воды и
помчалась вслед за ним со всей скоростью, на какую только способно
четвероногое, так что быстро нагнала его. Торрес повернулся на крошечной
площадке, где с трудом умещались его ноги, изогнулся и занес кинжал,
готовясь вонзить его в собаку, если она прыгнет на него.
Но собака не прыгнула. Широко раскрыв пасть, точно осклабившись, она
присела на задние лапы и протянула ему переднюю, как бы здороваясь. Торрес
взял эту лапу и потряс ее, — он едва не лишился чувств от облегчения.
Рассмеявшись нервным истерическим смехом, он продолжал трясти эту лапу, а
собака, высунув язык, глядела на него своими добрыми глазами и беззвучно
смеялась.
Продвигаясь дальше вдоль уступа в сопровождении собаки, которая с
довольным видом следовала за ним по пятам и время от времени обнюхивала его
икры, Торрес вскоре обнаружил, что узкая дорожка над рекой, взобравшись
немного вверх, снова спускается к воде. И тут Торрес сделал два открытия:
первое заставило его вздрогнуть и остановиться, а от второго сердце его
забилось надеждой. Первым — была подземная река. Она с наскоку налетала на
каменную стену и в хаосе кипящих волн и пены устремлялась куда-то под нее,
— яростные всплески воды, высоко взметавшейся вверх, указывали на
стремительную быстроту течения. Вторым — было отверстие в стене, сквозь
которое струился дневной свет. Отверстие, футов пятнадцати в диаметре, было
сплошь затянуто паутиной, куда более чудовищной, чем мог измыслить мозг
самого безумного из безумцев. Еще более зловещими казались кости, валявшиеся
кругом. Паутина была точно соткана из серебряных нитей толщиной с карандаш.
Торрес вздрогнул, коснувшись одной из них. Нить прилипла к его пальцам,
словно клей, и лишь с большим усилием, сотрясая всю паутину, ему удалось
высвободить руку. Он попытался вытереть приставшую к коже липкую массу о
свою одежду и о шерсть собаки.
Две нижние нити огромной паутины достаточно далеко отстояли друг от
друга, так что между ними можно было пролезть и выбраться на белый свет; но
прежде чем сунуться туда самому, осторожный Торрес решил пропихнуть вперед
собаку. Белый волкодав пополз и вскоре скрылся из виду, и Торрес уже
собирался последовать за ним, как вдруг собака вернулась. Она мчалась с
такой быстротой и была чем-то так напугана, что наскочила на него и оба
упали. Но человеку удалось спастись, уцепившись руками за камни, а его
четвероногий спутник кубарем покатился вниз, прямо в бурную стремнину.
Торрес попробовал спасти пса, но его уже затянуло под скалу.
Долго колебался Торрес. Страшно было подумать о том, чтобы снова
броситься в подземную реку. А наверху, казалось, был открытый путь к
дневному свету — и все в Торресе устремилось к этому свету, как пчела или
цветок стремятся к солнцу. Но что же такое увидела там собака, что заставило
ее так поспешно броситься назад? Погруженный в размышления, Торрес сразу не
заметил, что его рука покоится на чем-то круглом. Он поднял этот предмет и
увидел безглазый, безносый человеческий череп. Тут испуганному взгляду
Торреса предстало пространство, устланное, точно ковром, человеческими
костями, — он явственно различил ребра, позвонки и бедерные кости,
составлявшие когда-то скелеты погибших здесь людей. Это зрелище склонило его
в пользу прыжка в реку. Но, взглянув, как она, ярясь и пенясь, устремляется
в отверстие под скалой, он отшатнулся.
Вытащив кинжал королевы, Торрес с величайшей осторожностью прополз
между двумя нижними нитями паутины, увидел то, что увидела собака, и в такой
панике отскочил назад, что тоже упал в воду и, едва успев наполнить легкие
воздухом, был втянут водоворотом в кромешную тьму под скалой.
Тем временем в доме королевы на берегу озера с не меньшей быстротой
развивались не менее значительные события. Гости и новобрачные только что
вернулись после брачной церемонии, состоявшейся у Большого дома, и
рассаживались за столом, на котором, если можно так выразиться, был
сервирован свадебный завтрак, как вдруг сквозь щель в бамбуковой стене
влетела стрела и, просвистев между королевой и Френсисом, с такой силой
вонзилась в противоположную стену, что оперенный конец ее нее еще продолжал
дрожать. Генри и Френсис подбежали к окнам, выходившим на узенький мостик, и
увидели, что положение создалось опасное. На глазах у них копьеносец
королевы, охранявший подступ к мосту, бросился бежать к дому и на середине
моста упал в воду, подбитый стрелой, которая продолжала дрожать у него в
спине, — совсем как та, что ударилась в стену комнаты. За мостом, на
берегу, толпилось все мужское население Долины Затерянных Душ во главе с
жрецом, осыпая дом стрелами с перистыми концами. Позади стояли женщины и
дети.
Один из копьеносцев королевы, шатаясь, вбежал в комнату; он
остановился, широко расставив ноги, чтобы не упасть, глаза его вылезали из
орбит, а губы беззвучно шевелились, — он тщетно силился что-то сказать,
ноги его подкосились, и он упал ничком: в спине его, как иглы дикобраза,
торчали стрелы. Генри подскочил к двери, выходившей на мост, и, стреляя из
пистолета, расчистил выход от наступавших Затерянных Душ, которые могли
продвигаться по узкому мостику только гуськом и теперь падали один за
другим, подкошенные огнем его пистолета.
Осада легкого строения длилась недолго. Хотя Френсис под прикрытием
пистолета-автомата Генри и сумел уничтожить мост, осажденные были бессильны
потушить огонь на крыше, загоревшейся в двадцати местах от горящих стрел,
которые выпустили нападающие по команде жреца.
— Есть только один путь к спасению, — задыхаясь, произнесла королева;
она стояла на галерее, нависшей над озером, и, сжав руку Френсиса, казалось,
готова была броситься в его объятия и искать у него защиты. — И он выведет
нас в широкий мир. — Она указала на воронку водоворота. — Никто никогда не
возвращался оттуда. В моем Зеркале Мира я видела, как мертвецы плыли этим
путем и вода выносила их на поверхность в широкий мир. Если не считать
Торреса, я ни разу не видела, чтоб туда попал живой человек. То были только
мертвецы. И они никогда не возвращались. Впрочем, Торрес тоже не вернулся.
Все смотрели друг на друга в ужасе от того, что им предстоит.
— А другой дороги нет? — спросил Генри, привлекая к себе Леонсию.
Королева покачала головой. Вокруг них уже падали горящие куски крыши, а
в ушах гудело от оглушительного рева жаждущих крови Затерянных Душ. Королева
высвободила свою руку из руки Френсиса, видимо, решив зайти к себе в
спальню, но тотчас же снова схватила его за руку и увлекла за собой. Ничего
не понимая, он остановился вместе с ней возле сундука с драгоценностями; она
поспешно захлопнула крышку сундука и заперла его на замок. Затем отбросила
ногой циновку и открыла люк в полу, под которым оказалась вода. По ее
указанию Френсис подтащил к люку сундук и бросил его в воду.
— Даже жрец Солнца не знает этого тайника, — шепнула королева, снова
схватила его за руку и вместе с ним бегом вернулась на галерею, где остались
Генри с Леонсией.
— Сейчас самое время бежать. Обними меня покрепче, Френсис, милый муж
мой, обними и прыгай со мной в воду! — приказала она. — Мы покажем дорогу
остальным.
И они прыгнули. В ту же минуту крыша с треском рухнула в туче огненных
искр. Тогда Генри тоже схватил Леонсию в охапку и прыгнул вместе с ней в
водоворот, в котором уже исчезли Френсис и королева.
Как и Торрес, четыре беглеца, ни разу не ударившись о скалы, были
благополучно вынесены подземной рекой к отверстию, сквозь которое пробивался
дневной свет и где выход стерег огромный паук. Генри было гораздо легче
плыть, чем Френсису, так как Леонсия умела плавать. Правда, Френсис отлично
держался на воде и потому без особого труда мог плыть вдвоем с королевой.
Она беспрекословно слушалась его, не цеплялась за его руки и не тащила его
вниз. Достигнув выступа в скале, все четверо вылезли из воды и решили
передохнуть. Обе женщины принялись выжимать распустившиеся и намокшие
волосы.
— А это ведь не первая гора, в недра которой я попала с вами, — со
смехом заметила Леонсия, обращаясь к обоим Морганам; впрочем, слова ее были
предназначены скорее для королевы, чем для них.
— А я впервые попадаю в такое место с моим мужем, — отпарировала
королева, и колючее острие ее насмешки глубоко вонзились в сердце Леонсии.
— Похоже, Френсис, что твоя жена не очень склонна ладить с моей
будущей женой, — заметил Генри с той грубоватой прямолинейностью, какая
появляется у мужчин, когда они хотят скрыть смущение, вызванное
бестактностью женщин.
Однако таким чисто мужским подходом к делу Генри добился лишь молчания,
еще более натянутого и стеснительного для всех. Впрочем, обеим женщинам это,
казалось, доставляло даже удовольствие. Френсис тщетно ломал голову,
придумывая, что бы такое сказать и как разрядить атмосферу, а Генри в полном
отчаянии вдруг встал и, объявив, что пойдет на разведку, предложил королеве
сопутствовать ему. Он протянул ей руку и помог подняться. Френсис и Леонсия
продолжали сидеть, храня упорное молчание. Френсис первый нарушил его:
— Знаете что, Леонсия, я бы с удовольствием отшлепал вас.
— А что я собственно такого сделала? — вызывающе спросила она.
— Как будто вы не знаете! Вы вели себя ужасно.
— Это вы вели себя ужасно! — с подавленным рыданием вырвалось у нее,
хоть она и твердо решила не выказывать женской слабости. — Кто просил вас
жениться на ней? Не вы же вытащили короткую соломинку! Ну чего ради вы
добровольно связали себя, когда даже ангел не отважился бы на такое? Разве я
просила вас об этом? У меня едва сердце не остановилось, когда я услышала,
как вы сказали Генри, что женитесь на ней. Я чуть в обморок не упала. Вы
даже не посоветовались со мной. А ведь это по моему предложению, чтобы
спасти вас от нее, решено было тянуть соломинки, — и мне нисколько не
стыдно признаться, что я поступила так, чтобы вы остались со мной. Генри
любит меня как-то совсем иначе, чем вы. Да и я никогда не любила Генри так,
как люблю вас, — люблю даже сейчас, да простит мне господь!
Френсис потерял самообладание. Он схватил ее в объятия и крепко прижал
к себе.
— И это в день вашей свадьбы! — с упреком вырвалось у нее.
Руки его тотчас опустились.
— Ну что вы говорите, Леонсия, да еще в такую минуту! — с грустью
пробормотал он.
— А почему бы и нет? — вспылила она. — Вы любили меня. Вы дали мне
это понять настолько ясно, что у меня не могло остаться никаких сомнений в
вашей любви. И вдруг вы с самым веселым и радостным видом женились на первой
встречной женщине, пленившей вас белизною кожи.
— Вы ревнуете, — с упреком сказал он и почувствовал, как сердце у
него подпрыгнуло от счастья, когда она утвердительно кивнула. — Я могу
поручиться, что вы ревнуете, и в то же время, со свойственной всему женскому
полу способностью лгать, — лжете. То, что я сделал, я сделал вовсе не с
веселым и радостным видом. Я сделал это ради вас и ради себя. А вернее --
ради Генри. Слава богу, я еще не забыл, что такое мужская честь!
— Мужская честь далеко не всегда может привести женщину в восторг --
возразила она.
— Вы предпочли бы видеть меня бесчестным? — быстро спросил он.
— Я всего лишь любящая женщина! — взмолилась она.
— Вы злая оса, а не женщина, — вскипел он. — И вы несправедливы ко
мне.
— А разве женщина бывает справедливой, когда она любит? — спросила
Леонсия, признавая тем самым эту величайшую на свете истину. — Для мужчин,
возможно, главное — это правила чести, которые они сами же и изобретают, а
для женщин главное — веления их любящего сердца; я сама, как женщина,
вынуждена смиренно в этом признаться.
— Возможно, что вы и правы. Честь, как математика, имеет свои
логические, объяснимые законы. Стало быть, для женщин не существует никаких
нравственных правил, а только...
— Только настроение, — докончила за него Леонсия.
Тут Генри и королева позвали их и положили таким образом конец их
беседе. Френсис с Леонсией поспешили присоединиться к ним, и все вместе
стали рассматривать огромную паутину.
— Видали вы когда-нибудь такую чудовищную паутину? — воскликнула
Леонсия.
— Интересно было бы посмотреть на чудовище, которое соткало ее, --
заметил Генри.
— М-да, но все-таки лучше смотреть на него, чем быть таким, как он, --
сказал Френсис.
— Наше счастье, что нам не надо идти этим путем, — сказала королева.
Все вопросительно посмотрели на нее.
— Вот наш путь, — указала она рукой на поток. — Мне это хорошо
известно. Я часто видела его в моем Зеркале Мира. Когда моя мать умерла и
была погребена в водовороте, я следила в Зеркале Мира за ее телом и видела,
как оно доплыло до этого места и поток понес его дальше.
— Но это же было мертвое тело, — быстро возразила Леонсия.
Соперничество между ними тотчас вспыхнуло с новой силой.
— Один из моих копьеносцев, красавец юноша, — спокойно продолжала
королева, — осмелился — увы! — посмотреть на меня глазами любви. Он был
брошен живым в водоворот. Я тоже следила за ним в Зеркале Мира. Он доплыл до
этого места и вылез из воды. Я видела, как он прополз сквозь паутину вон
туда, к свету, и сразу же бросился назад, прямо в поток.
— Еще один мертвец, — мрачно процедил Генри.
— Нет, я продолжала следить за ним в Зеркале, и хотя некоторое время
вокруг была сплошная тьма и мне ничего не было видно, под конец — и
довольно скоро — он очутился на поверхности большой реки, освещенной ярким
солнцем, подплыл к берегу, — я прекрасно помню, что это был левый берег, --
вылез из воды и скрылся среди больших деревьев, какие не растут в Долине
Затерянных Душ.
Но, как и Торреса, их всех ужасала мысль, что надо броситься в эту
темную реку, исчезавшую под скалой. Однако королева стояла на своем.
— Вы видите эти кости животных и людей, которые убоялись реки и хотели
выбраться на свет иным путем? Это все были живые существа — поймите! И вот
что от них осталось! А скоро и этого не будет.
— И все же, — сказал Френсис, — мне вдруг так захотелось посмотреть
на солнце! Побудьте все здесь, пока я пойду на разведку.
Вытащив свой пистолет-автомат, которому ничуть не повредила вода, ибо
пули в нем были водонепроницаемые, он прополз в отверстие между нижними
нитями паутины. Как только он исчез из виду, Леонсия, королева и Генри
услышали выстрелы. И почти тут же снова появился Френсис: он пятился,
отстреливаясь, а на него наступал творец паутины — гигантский паук, от
одной его волосатой лапы до другой было не меньше двух ярдов. Одетое
панцирем туловище, от которого в разные стороны расходились лапы, было
величиной с корзину для бумаг. Весь изрешеченный пулями Френсиса, он все еще
боролся со смертью. Падая, он гулко стукнулся о плечи и спину Френсиса и,
отскочив, все еще продолжая беспомощно махать в воздухе волосатыми лапами,
рухнул в бурлящую воду. Четыре пары глаз следили за тем, как поток домчал
его до скалы, затянул под нее и унес прочь.
— Где один, там должен быть и другой, — с сомнением глядя на
отверстие, откуда лился дневной свет, заметил Генри.
— Здесь, здесь единственный путь, — сказала королева, указывая на
реку. — Пойдем, мой муж, в объятиях друг друга прорвемся сквозь тьму в
солнечный мир. Помни, я никогда не видела его и скоро благодаря тебе увижу
впервые.
Она раскрыла ему объятия, и Френсис не мог отринуть ее.
— Это всего лишь отверстие в отвесной скале, а под ним пропасть в
тысячу футов глубиной, — поделился Френсис со своими спутниками тем, что
видел, когда пролез сквозь паутину. И, обняв королеву, он прыгнул вместе с
нею в поток.
Генри тоже обнял Леонсию и собирался прыгнуть следом за ними, но она
остановила его.
— Почему вы приняли жертву Френсиса? — спросила она.
— Потому что... — Он умолк и с удивлением уставился на нее. — Потому
что я хотел быть с вами, — закончил он. — И еще потому, что я с вами
обручен, а Френсис был тогда свободен. К тому же, если я не ошибаюсь,
Френсис вполне доволен, своей участью.
— Нет, — убежденно покачала она головой. — Просто он рыцарь по
натуре и ведет себя соответственно, чтобы не оскорблять чувств королевы.
— Ну, не знаю. Помните, перед алтарем у Большого дома я сказал, что
пойду и предложу королеве руку и сердце, а он засмеялся и сказал, что она не
выйдет за меня замуж, даже если я буду умолять ее об этом. Из этого можно
сделать только один вывод: что он сам хотел на ней жениться. Да собственно
почему бы ему и не жениться? Он холостяк. А она такая красавица.
Но Леонсия едва ли слушала его. Внезапно она рывком откинулась назад и,
глядя ему прямо в глаза, спросила:
— Как вы меня любите? Любите страстно? Безумно? Можете ли вы сказать,
что я для вас — все на свете и даже больше, гораздо больше?
Он только с изумлением смотрел на нее.
— Так можете или нет? — допытывалась Леонсия.
— Конечно, могу, — с расстановкой ответил он. — Но мне никогда и в
голову не пришло бы в таких выражениях объясняться вам в любви. Боже мой, да
ведь вы для меня единственная женщина на свете! Если уж говорить о своем
чувстве, то я бы скорее сказал, что люблю вас глубоко, горячо, нежно. Право
же, я так свыкся с вами, что, кажется, знал вас всю жизнь. И такое чувство у
меня было с первого дня нашего знакомства.
— Она отвратительная женщина! — совсем невпопад воскликнула Леонсия.
— Я с первого взгляда возненавидела ее.
— Боже мой, какая вы злая! Страшно даже подумать, как вы возненавидели
бы ее, если бы на ней женился я, а не Френсис.
— Последуем лучше за ними, — сказала она, прекращая на этом разговор.
И Генри, вконец озадаченный, крепко обнял ее и прыгнул вместе с ней в
пенящийся поток.
На берегу реки Гуалака сидели две девушки индианки и удили рыбу.
Напротив них, немного выше по течению, торчал из воды отвесный утес — один
из отрогов высоких гор. Река катила мимо свои шоколадные воды, но у ног
девушек раскинулась тихая заводь. А в тихой заводи и рыба удилась
потихоньку. Лески девушек неподвижно висели над водой: их приманка не
соблазняла никого. Одна из девушек, по имени Никойя, зевнула, съела банан,
снова зевнула и, взяв кончиками пальцев кожуру от съеденного плода,
замахнулась ею, чтобы забросить подальше.
— Мы с тобой все время сидели очень тихо, Конкордия, — заметила она
своей подружке, — а смотри: ни одной рыбы не поймали. Обожди, я сейчас
подниму шум и взбаламучу воду. Ведь говорится же: "Что бросишь вверх, то
упадет на землю". А почему не может быть наоборот? Вот я брошу сейчас
что-нибудь вниз — и посмотрим, не выплывет ли что-нибудь наверх. Ну-ка,
попробую! Гляди!
И, бросив кожуру от банана в воду, девушка лениво уставилась на то
место, где она упала.
— Если что-нибудь должно выплыть из воды, пусть это будет что-то
большое, — так же лениво пробормотала Конкордия.
И вдруг перед их удивленным взором из бурых глубин появилась огромная
белая собака. Девушки рывком вытащили удочки из воды, бросили их на берег и,
обнявшись, стали наблюдать за собакой, а та подплыла к берегу — там, где
было пониже, вылезла из воды, отряхнулась и исчезла среди деревьев.
Никойя и Конкордия взвизгнули от восторга.
— Попробуй еще! — попросила Конкордия.
— Нет, теперь ты! Посмотрим, что у тебя получится.
Не веря в успех своей попытки, Конкордия бросила в реку комок земли. И
из воды тотчас же показалась голова в шлеме. Крепко прижавшись друг к другу,
девушки увидели, как человек в шлеме подплыл к берегу в том же месте, где
вылезла собака, и тоже исчез в лесу.
И снова девушки взвизгнули от восторга, но теперь уже, как они ни
уговаривали друг друга, ни у одной не хватало смелости бросить что-нибудь в
воду.
Некоторое время спустя, когда они все еще продолжали визжать и
смеяться, их заметили два молодых индейца, ехавшие в каноэ вверх по течению,
совсем близко от берега.
— Что это вас так рассмешило? — спросил один из них.
— Мы тут такое видели! — расхохоталась Никойя.
— Должно быть, напились пульки? — предположил юноша.
Обе девушки отрицательно покачали головой, и Конкордия сказала:
— Нам вовсе не нужно пить пульку, чтоб видеть всякие чудеса. Сначала
Никойя бросила в воду кожуру от банана — и из воды выскочила собака; белая
собака величиной с горного тигра...
— А когда Конкордия бросила ком земли, — подхватила ее подружка, --
из воды вылез человек с железной головой. Что, не чудо? Значит, мы с
Конкордией — волшебницы!
— Хосе, — сказал один индеец другому, — по этому поводу стоит
выпить.
И они, каждый по очереди, пока другой удерживал веслом каноэ на месте,
приложились к большой квадратной бутылке из-под голландского джина, до
половины наполненной пулькой.
— Нет! — сказал Хосе, когда девушки попросили угостить их. — Один
глоток пульки — и вы опять увидите белых собак величиной с тигров и людей с
железной головой.
— Хорошо, — сказала Никойя. — Тогда возьми и брось в воду свою
бутылку с пулькой — вот увидишь, что будет. У нас из воды выскочили собака
и мужчина, а у тебя, может, выскочит черт.
— Мне бы очень хотелось увидеть черта, — сказал Хосе, снова
прикладываясь к бутылке. — От этой пульки у меня столько храбрости, хоть
отбавляй. До смерти охота увидеть черта.
Он передал бутылку приятелю, жестом показывая, чтобы тот допил ее.
— А теперь брось ее в воду! — приказал Хосе.
Пустая бутылка с всплеском шлепнулась в воду, и тотчас на поверхность
реки всплыло чудовищное волосатое тело убитого паука. Это уже было слишком
для обыкновенного индейца. Молодые люди так стремительно шарахнулись в
сторону, что перевернули каноэ. Когда головы их показались над водой,
быстрое течение отнесло их уже далеко от заводи, а за ними, более медленно,
плыло перевернутое каноэ.
Тут девушкам стало не до смеха. Вцепившись друг в друга, они глядели на
волшебные воды, в то же время краешком глаза наблюдая за перепуганными
юношами, которые, наконец, поймали каноэ, подтащили его к берегу и,
выбравшись на твердую землю, стремглав бросились в лес.
Послеполуденное солнце уже склонялось к закату, когда девушки снова
отважились бросить вызов волшебной реке. После долгого обсуждения они
решили, наконец, что обе одновременно бросят по кому земли. И из воды тотчас
появились мужчина и женщина — Френсис и королева. Девушки мгновенно залезли
в кусты и из своего укрытия стали наблюдать за Френсисом, который,
поддерживая королеву, плыл к берегу.
— Очень может быть, что это просто так совпало... могли же они
случайно появиться из воды в то самое время, когда мы туда что-то бросили,
— минут через пять прошептала Никойя на ухо Конкордии.
— Но ведь когда мы бросали одну вещь, из воды тоже появлялось что-то
одно, — возразила Конкордия. — А когда бросили два комка — и появилось
двое.
— Хорошо, — сказала Никойя. — Давай попробуем еще раз. И обе вместе.
Если ничего не появится, значит у нас нет никакой волшебной силы.
Они снова бросили в реку по кому земли, и из воды опять появились
мужчина и женщина. Но эта пара — Генри и Леонсия — умела плавать, они
подплыли рядышком к тому месту, где легче всего было выбраться на берег, и,
как все, кто появлялся здесь до них, скрылись за деревьями.
Долго еще просидели на берегу две индианки. Они решили выждать и ничего
больше не бросать: если что-нибудь появится из воды — значит, все, что они
видели, было простым совпадением, а если нет — значит, они в самом деле
обладают волшебной силой. Они лежали, притаившись в кустах, и следили за
водой, пока темнота не скрыла от них реку. Тогда медленно и важно они пошли
к себе в деревню, потрясенные сознанием, что на них снизошло благословение
богов.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ



Лишь на следующий день, после того как ему удалось выбраться из
подземной реки, Торрес прибыл в Сан-Антонио. Он пришел в город пешком,
оборванный и грязный, а за ним следовал мальчуган индеец, который нес шлем
да Васко. Торрес хотел показать этот шлем начальнику полиции и судье как
вещественное доказательство правдивости необычайных приключений, про которые
ему не терпелось поскорее рассказать им.
Первым, кого он встретил на главной улице, был начальник полиции,
который даже вскрикнул при виде его.
— Неужели это в самом деле вы, сеньор Торрес? — И, прежде чем пожать
ему руку, начальник полиции с самой серьезной миной перекрестился.
Мускулы, чувствовавшиеся под кожей этой руки, а еще больше грязь, ее
покрывавшая, убедили сеньора Веркара-и-Ихос в том, что перед ним
действительно Торрес во плоти и крови.
Тогда начальник полиции пришел в неописуемую ярость.
— А я-то считал вас мертвым! — воскликнул он. — Ну что за пес этот
Хосе Манчено! Он пришел сюда и заявил, что вы умерли! Умерли и погребены до
страшного суда в недрах горы майя.
— Он дурак, а я, по-видимому, теперь самый богатый человек в Панаме,
— с важным видом изрек Торрес. — Во всяком случае, я проявил не меньшую
храбрость, чем древние герои-конкистадоры, преодолел все опасности и
добрался до сокровища. Я видел его. Вот...
Торрес сунул было руку в карман брюк, чтобы извлечь оттуда
драгоценности, украденные у Той, Что Грезит, но вовремя спохватился: слишком
много любопытных глаз смотрело на него, дивясь его жалкому виду.
— Мне многое нужно рассказать вам, — продолжал Торрес. — Но здесь не
место для таких разговоров. Я стучался в двери мертвецов и носил одежду
покойников; я видел людей, которые умерли четыреста лет назад, но не
обратились в прах, — на моих глазах они приняли вторую смерть, утонув в
пучине; я шел и по горам и сквозь недра гор; я делил хлеб и соль с
Затерянными Душами и смотрел в Зеркало Мира. Все это я расскажу, мой лучший
друг, вам и достопочтенному судье в должное время, ибо я намерен обогатить
не только себя, но и вас.
— А не глотнули ли вы случайно прокисшей пульки? — с недоверием
спросил начальник полиции.
— Я не пил ничего крепче воды, с тех пор как выехал из Сан-Антонио, --
был ответ. — Зато теперь я пойду к себе и напьюсь как следует, а потом смою
с себя грязь и переоденусь во что-нибудь приличное.
Но Торрес не сразу попал домой. На улице ему повстречался маленький
оборвыш, который, увидев его, вскрикнул, подбежал к нему и протянул конверт,
— такие Торрес не раз уже получал и сразу догадался, что это телеграмма с
местной правительственной радиостанции, по-видимому, от Ригана.
"Доволен вашими успехами. Необходимо задержать возвращение в Нью-Йорк
еще на три недели. Пятьдесят тысяч в случае удачи".
Взяв у мальчишки карандаш, Торрес написал ответ на обороте конверта:
"Высылайте деньги. Указанное лицо никогда не вернется. Погибло в
горах".
Еще два происшествия помешали Торресу сразу напиться как следует и
принять ванну. На пороге ювелирной лавки старого Родригеса Фернандеса, куда
он собирался войти, его остановил древний жрец майя, которого Торрес
последний раз видел в недрах священной горы. Испанец отпрянул назад, точно
узрел привидение, — так он был уверен, что старик потонул в пещере богов, и
испугался при виде его не меньше, чем начальник полиции при виде самого
Торреса.
— Сгинь! — вскричал Торрес. — Исчезни, беспокойный старец! Ведь ты
же дух. А тело твое лежит в недрах затопленной горы — распухшее и ужасное.
Ты привидение, призрак! Сгинь, бесплотный дух! Исчезни немедленно! Если б ты
был живым человеком, я ударил бы тебя. Но ты призрак, — а мне не очень-то
хочется драться с призраками.
Но призрак схватил его за руку и так вцепился, что Торрес поневоле
поверил в его материальность.
— Денег! — залепетал старик. — Дай мне денег! Одолжи мне денег! Я
ведь отдам — я же знаю тайну сокровищ майя. Мой сын заблудился в пещере,
где спрятаны эти сокровища. Оба гринго тоже там. Помоги мне спасти моего
сына! Верни мне его — и я отдам тебе все сокровища. Но нам нужно много
людей и много чудесного порошка, который есть у белых. Мы этим порошком
проделаем дыру в скале и выпустим оттуда воду. Мой сын не утонул. Просто
вода не дает ему выйти из пещеры, где стоят Чиа и Хцатцл, у которых глаза из
драгоценных камней. За одни только эти зеленые и красные камни можно купить
весь чудесный порошок, какой есть в мире. Дай же мне денег, чтобы я мог
купить чудесного порошка.
Но Альварес Торрес был странный человек. В его натуре была одна
своеобразная особенность или черта: если нужно расстаться даже с самой
незначительной суммой, он никак не мог заставить себя это сделать. И чем
богаче он становился, тем сильнее проявлялась у него эта странность.
— Хм, денег! — грубо повторил он и, оттолкнув в сторону жреца,
распахнул дверь в лавку Фернандеса. — Да откуда у меня могут быть деньги? Я
весь в лохмотьях, сам как нищий. У меня и для себя-то денег нет, не то что
для тебя, старик. К тому же ты ведь сам провел сына к горе майя, я тут ни
при чем. И на твою голову — не на мою — ляжет смерть твоего сына, который
провалился в яму под ногами Чиа, вырытую твоими, а не моими предками.
Но старик не унимался и продолжал просить денег, чтобы купить на них
динамита. На этот раз Торрес отпихнул его с такою силой, что жрец не
удержался на своих старческих ногах и упал на каменную мостовую.
Лавка Родригеса Фернандеса была маленькая и грязная, в ней была
одна-единственная витрина, тоже маленькая и грязная, покоившаяся на таком же
маленьком и грязном прилавке. Казалось, что место это не подметалось и не
убиралось целый век. Ящерицы и тараканы ползали по стенам. Пауки свили
паутину во всех углах, а по потолку пробиралось какое-то насекомое, при виде
которого Торрес поспешно отскочил в сторону. Это была с

Сторінки

Подякувати Помилка?

Дочати пiзнiше / подiлитися