Джек Лондон. Сердца трех
сторінка №9
... И я не могу легко и просто изменить своиверования. Если ты божественный да Васко, то ответь мне на один вопрос.
Торрес кивнул с неподражаемым высокомерием.
— Ты любишь золото?
— Люблю ли я золото? — усмехнулся Торрес. — Я великий капитан
солнца, а Солнце ведь само золото. Золото? Да оно для меня — все равно что
грязь под ногами или вот этот камень, из которого состоят ваши могучие горы.
— Браво! — одобрительно шепнула Леонсия.
— Тогда, о божественный да Васко, — смиренно сказал жрец Солнца, не
сумев, однако, скрыть торжества в голосе, — ты достоин подвергнуться
древнему, издавна принятому у нас испытанию. Если, отведав золотого напитка,
ты по-прежнему сможешь сказать, что ты да Васко, — я и все мы падем ниц
перед тобой и будем поклоняться тебе. К нам в долину не раз проникали
чужеземцы. И всегда их томила жажда золота. Мы удовлетворяли их жажду, но
после этого они избавлялись от нее навсегда — ибо были мертвы.
Он говорил, а Затерянные Души внимательно смотрели на него; и не менее
внимательно, но только уже с опаской, смотрели на него чужеземцы. Жрец сунул
руку в большой кожаный мешок и стал вытаскивать оттуда пригоршнями золотые
самородки, которые он бросал затем в раскаленный тигель на треножнике.
Френсис, Леонсия и Торрес стояли так близко, что им хорошо было видно, как
плавится золото, превращаясь в жидкость, вернее — в то самое питье, которым
жрец грозился напоить Торреса.
В это время, пользуясь своим особым положением в племени, к старику
смело подошла девочка и сказала так, чтобы всем было слышно:
— Это же да Васко! Капитан да Васко, божественный капитан да Васко,
который давно-давно привел сюда наших предков!
Жрец сердито взглянул на нее, как бы повелевая ей молчать, но девочка
повторила свои слова, убедительными жестами показывая то на каменный бюст,
то на Торреса, то снова на бюст. И жрец, почувствовав, что победа ускользает
от него, мысленно проклял пагубную любовь, которая связала его с матерью
этой девочки и сделала его ее отцом.
— Да замолчи ты! — сурово приказал он. — В этом ты ничего не
понимаешь. Если он капитан да Васко, то, как существо божественное, выпьет
золотой напиток и останется невредим.
Он вылил расплавленное золото в грубый глиняный ковш, нагретый в
котелке с углями у подножия алтаря. По его знаку несколько юношей сложили на
землю свои копья и направились к Леонсии с явным намерением насильно разжать
ей зубы.
— Стой, жрец! — громовым голосом закричал Френсис. — Она же не
божественна, как да Васко! Сначала испробуй твое золотое питье на да Васко.
Услышав эти слова, Торрес метнул на Френсиса взгляд, исполненный
нескрываемой ярости.
— Держитесь со всем высокомерием и надменностью, — поучал его
Френсис. — Отказывайтесь пить. Покажите им надпись внутри вашего шлема.
— Я не буду пить! — в панике крикнул Торрес, когда жрец повернулся к
нему.
— Нет, будешь! И докажешь этим, что ты действительно да Васко,
божественный капитан, спустившийся с Солнца. Тогда мы падем ниц и будем
поклоняться тебе.
Торрес умоляюще взглянул на Френсиса, что не преминули заметить
узенькие глазки жреца.
— Похоже, что вам придется выпить это, — сухо сказал Френсис. — Что
делать! Осушите ковш ради дамы и умрите — как герой.
Неожиданно резким движением Торрес высвободил руку из оплетавших ее
пут, сорвал с головы шлем и протянул жрецу так, чтобы тот мог прочесть
надпись внутри.
— Смотри, что тут написано! — крикнул он.
Жрец был так поражен, увидев надпись "да Васко", что ковш выпал из его
рук. Жидкое золото, разлившись по земле, воспламенило валявшийся вокруг
хворост, а один из копьеносцев, которому несколько капель металла попало на
ногу, взвыл от боли и поскакал прочь на здоровой ноге. Однако к жрецу Солнца
быстро вернулось самообладание: схватив котелок с углями, он хотел было
поджечь хворост, наваленный вокруг трех жертв. Но тут снова вмешалась
девочка:
— Бог Солнца не хотел, чтобы великий капитан выпил из твоего ковша, --
сказала она. — Бог Солнца заставил твою руку дрогнуть и расплескать питье.
По толпе Затерянных Душ пронесся ропот: тут, мол, все далеко не так
просто! И жрец вынужден был отказаться от своего намерения. Однако он твердо
решил уничтожить трех пришельцев, а потому, призвав на помощь всю свою
изворотливость, сказал собравшимся:
— Будем ждать знамения свыше. Принесите масла. Пусть сам бог Солнца
подаст нам знак. Принесите свечу.
Вылив банку масла на хворост, чтобы он быстрее воспламенился, старик
укрепил среди него огарок свечи и сказал:
— Будем ждать знамения свыше столько времени, сколько будет гореть эта
свеча. Правильно ли это, о народ мой?
И все Затерянные Души шепотом ответили:
— Правильно! Торрес умоляюще посмотрел на Френсиса, но тот сказал:
— Старый негодяй здорово постарался укоротить свечу. Она в лучшем
случае прогорит пять минут, а может, мы уже через три минуты запылаем.
— Что же нам делать? — вне себя от ужаса спросил Торрес, тогда как
Леонсия храбро посмотрела в глаза Френсису с печальной, полной любви
улыбкой.
— Молитесь, чтобы пошел дождь, — ответил Френсис. — Хотя небо ясно,
как стеклышко. А когда придет время, умирайте, как мужчина. Да не визжите
слишком уж громко.
И взгляд его обратился к Леонсии и выразил обуревавшие его чувства:
безграничную любовь к ней. Хотя их и отделяло друг от друга расстояние между
столбами, к которым они были привязаны, они чувствовали, как между ними
установилась особая, дотоле неведомая им близость, и их взоры были тем
звеном, которое объединяло и связывало их.
Первой увидела знамение девочка, во все глаза глядевшая на небо.
Торрес, следивший только за огарком, который уже почти догорел, услышав
возглас девочки, посмотрел вверх. И в ту же минуту он услышал — как
услышали все — ровное гудение, словно в небе летело гигантское насекомое.
— Аэроплан, — пробормотал Френсис. — Торрес, скажите им, что это и
есть знамение божье.
Но этого и не потребовалось. Над головой у них, на высоте не более ста
футов, кружил, спускаясь, первый аэроплан, который когда-либо видели
Затерянные Души, а с него, точно благословение свыше, доносились знакомые
слова:
Мы — спина к спине — у мачты,
Против тысячи вдвоем!
Описав полный круг, аэроплан поднялся футов на тысячу ввысь, от него
отделился какой-то предмет, футов триста камнем пролетел вниз, а потом
развернулся прямо над головами собравшихся огромным парашютом, под которым,
точно паук на паутине, раскачивалась какая-то фигура. И когда парашют был
уже совсем близко от земли, снова послышалась песня:
Мы — спина к спине — у мачты,
Против тысячи вдвоем!
Тут события стали нагромождаться друг на друга с поразительной
быстротой. Огарок свечи распался на кусочки, и горящий фитиль упал в лужицу
жидкого сала; лужица вспыхнула, а вместе с нею вспыхнул и пропитанный маслом
хворост. Но Генри, приземлившийся в самой гуще Затерянных Душ, накрыв
парашютом, точно одеялом, добрую половину собравшихся, в два прыжка очутился
подле своих друзей и принялся ногой расшвыривать горящий хворост. Только на
миг отвлекся он от этого занятия, когда жрец Солнца сделал попытку помешать
ему. Хорошо рассчитанный удар в скулу уложил престарелого служителя бога на
спину, а пока он приходил в чувство и с трудом поднимался на ноги. Генри уже
успел разрезать веревки, связывавшие Леонсию, Френсиса и Торреса. Он
протянул было руки, чтобы обнять Леонсию, но та оттолкнула его, воскликнув:
— Живо! Объяснять некогда! Падайте на колени перед Торресом и делайте
вид, что вы его раб... и не говорите по-английски.
Генри ничего не понимал, но Леонсия подкрепила свои слова красноречивым
взглядом, а тут еще он увидел, что и Френсис распростерся у ног их общего
врага.
— Ну и ну! — пробормотал Генри, присоединяясь к Френсису. — Вот так
штука. Это, пожалуй, будет похуже крысиного яда.
Леонсия последовала их примеру, а вслед за нею и все Затерянные Души
распростерлись перед капитаном да Васко: ведь к нему на их глазах прилетел
небесный вестник с Солнца! Все лежали на земле, кроме жреца: потрясенный
случившимся, он еще раздумывал, следует ли ему тоже признать божественность
чужеземца, но в эту минуту коварный черт из мелодрамы, обитавший в душе
Торреса, попутал его переусердствовать в исполнении своей роли.
С высокомерием, о котором все время твердил ему Френсис, Торрес поднял
правую ногу и поставил ее на шею Генри, больно придавив ему при этом ухо.
Генри буквально взвился в воздух.
— Да как вы смеете, Торрес! — завопил он, швыряя Торреса на землю,
как незадолго перед этим швырнул на землю жреца.
— Ну, теперь все пропало, — безнадежно вздохнул Френсис, — Крышка
всей нашей божественной комедии!
И действительно, жрец Солнца уже смекнул, в чем дело, и радостно махал
руками, подзывая своих копьеносцев. Но Генри приставил пистолет-автомат к
животу старого жреца, и тот вдруг вспомнил легенды о смертоносных снарядах,
начиненных таинственным веществом, именуемым "порох", примирительно
улыбнулся и жестом приказал копьеносцам отступить.
— Это свыше моего понимания и разумения, — заявил он, обращаясь к
своему племени и то и дело поглядывая на дуло пистолета Генри. — Я вынужден
прибегнуть к последнему средству: пошлем гонца, чтобы он разбудил Ту, Что
Грезит. Пусть он ей скажет, что чужеземцы, прибывшие с неба, а может, даже и
с Солнца, спустились к нам в долину и что только мудрость ее грез способна
прояснить для нас то, чего даже я не могу понять.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Копьеносцы окружили группу, состоящую из Леонсии, двух Морганов и
Торреса, и повели их через весело зеленевшие, отлично, хотя и примитивно
обработанные поля, через быстрые ручьи и небольшие рощицы, через пастбища,
на которых росла трава, доходившая им до колен, и где паслись низкорослые
коровы, не крупнее телят.
— Это, несомненно, настоящие дойные коровы, — сказал Генри. — А
какие красивые! Но видели вы когда-нибудь таких карликов? Сильный мужчина
мог бы без труда взвалить на плечи самую крупную и унести.
— Думаю, что ты ошибаешься, — возразил Френсис. — Посмотри-ка вон на
ту черную. Бьюсь об заклад, что она весит никак не меньше трехсот фунтов.
— Сколько ставишь? — спросил Генри.
— Называй сам цифру, — был ответ.
— Сто долларов твоих против ста моих, — заявил Генри, — что я могу
взвалить ее на плечи и унести.
— По рукам.
Но кто из них был прав, так и осталось неизвестным, ибо, как только
Генри сделал шаг в сторону, копьеносцы гримасами и жестами заставили его
вернуться и идти вперед вместе со всеми.
Проходя у подножия мрачной скалы, они увидели наверху стадо коз.
— Домашние козы, — заметил Френсис. — Видите: при них
мальчишки-пастухи.
— Недаром вы говорили, что рагу, которое вам подавали, было из
козлятины, — сказал Генри. — Я всегда любил коз. Если эта самая Та, Что
Грезит, или как там ее зовут, отменит решение жреца и оставит нас в живых и
если нам придется жить с Затерянными Душами до конца наших дней, я буду
просить, чтобы меня сделали главным пастухом при козах этого королевства.
Тогда я построю вам, Леонсия, премиленький коттедж, и вы станете придворной
поставщицей сыров.
Но ему не пришлось развивать дальше свой фантастический план, ибо в эту
минуту они вышли на берег озера такой неописуемой красоты, что Френсис даже
присвистнул, Леонсия захлопала в ладоши, а Торрес пробормотал что-то
одобрительное. Озеро это простиралось на целую милю в длину и больше чем на
полмили в ширину и представляло собой безукоризненной формы овал. Только
один-единственный дом вклинивался в обрамление из деревьев, бамбуковых
зарослей и кустарников, кольцом окружавших озеро и не прерывавшихся даже у
подножия утеса, где особенно пышно разросся бамбук. В гладкой поверхности
озера так четко отражались окружающие горы, что глаз с трудом мог
определить, где кончается действительность и где начинается отражение.
Леонсия недолго восхищалась зеркальной гладью; через несколько минут
она вдруг разочарованно заметила, что вода в озере отнюдь не кристальной
чистоты.
— Какая жалость, оно такое грязное!
— Это потому, что в долине плодородная почва, — пояснил ей Генри. --
Слой чернозема здесь достигает нескольких сот футов.
— Вся эта долина когда-то, вероятно, была дном озера, — вмешался в
разговор Френсис. — Взгляните на скалу — по ней видно, где была раньше
вода. Интересно, отчего оно так обмелело?
— Скорей всего от землетрясения: для воды открылся какой-нибудь выход
под почву, и озеро обмелело до своего нынешнего уровня; оно и сейчас
продолжает мелеть. Этот шоколадный цвет указывает на то, что в него все
время вливаются новые потоки воды и чернозем, которым она насыщена, не
успевает осесть. Несомненно, это озеро — своеобразный резервуар, куда
стекает влага со всех окрестных мест.
— Ну вот наконец-то и дом! — сказала Леонсия пятью минутами позже,
когда, завернув за выступ скалы, они увидели низенькое, типа бунгало,
строение, прилепившееся к утесу над самым озером.
Сваями дому служили массивные стволы деревьев, но стены его были из
бамбука, а крыша из соломы. Дом этот стоял так уединенно, что попасть в него
можно было, либо подплыв в лодке, либо пройдя по мостику футов двадцати
длиной и такому узенькому, что два человека не могли бы на нем разойтись. На
каждом конце мостика стояло по два юноши-часовых. Повинуясь жесту жреца
Солнца, шедшего впереди, юноши-часовые отступили в сторону и пропустили всю
группу; при этом оба Моргана не преминули заметить, что копьеносцы,
сопровождавшие их от самого Большого дома, остались по ту сторону мостика.
Перейдя через мостик, они вошли в похожий на бунгало дом и очутились в
большой комнате, обставленной лучше, чем можно было ожидать в Долине
Затерянных Душ, хоть и очень примитивно. Травяные циновки на полу были
красивого и тонкого плетения, а бамбуковые шторы, прикрывавшие прорези окон,
были сделаны даже мастерски. В дальнем конце комнаты у стены возвышалась
огромная золотая эмблема восходящего солнца — точно такая же, какая висела
над алтарем возле Большого дома. Но в этом странном месте особенно поразили
пленников два живых существа, которые даже не шевельнулись при их появлении.
Под солнечным диском, на небольшом возвышении, стояло ложе со множеством
подушек — полудиван, полутрон. А на этом ложе, среди подушек, спала женщина
в хитоне из какой-то мягкой мерцающей ткани, какой никто из них никогда не
видел. Грудь ее тихо вздымалась и тихо опускалась. Она, безусловно, не
принадлежала к племени Затерянных Душ, этой вырождающейся помеси караибов с
испанцами. На голове у нее была тиара из чеканного золота с драгоценными
камнями такой величины, что она казалась короной.
Перед женщиной на полу стояли два золотых треножника; под одним тлел
огонь, а на другом, значительно большем, стоял огромный золотой котел. Между
треножниками, не мигая и не шевелясь, точно сфинкс, лежала, распластав лапы,
огромная собака, белая, как снег, похожая на русского волкодава. Увидев
вошедших, собака уставилась на них.
— Да эта женщина — настоящая леди, она похожа на королеву; и грезы у
нее, конечно, тоже королевские, — шепнул Генри и тотчас был вознагражден за
это гневным взглядом жреца.
Леонсия глядела, затаив дыхание, а Торрес вздрогнул, перекрестился и
сказал:
— Вот уж никогда не слыхал, что в Долине Затерянных Душ есть такое
чудо. Эта женщина — самая настоящая испанка. Больше того: в ней течет
благородная кастильская кровь. И глаза у нее должны быть синие — это так же
верно, как то, что я стою здесь. Но какая она бледная! — Он снова
вздрогнул. — У нее какой-то неестественный сон. Похоже, что ее опоили
чем-то и опаивают уже давно.
— Совершенно верно! — взволнованным шепотом перебил его Френсис. --
Та, Что Грезит погружена в наркотический сон. Они, должно быть, держат ее
все время на наркотиках. Она у них, видно, что-то вроде верховной жрицы или
верховного оракула... Да не волнуйся ты, старина, — обратился он
по-испански к жрецу. — Ну что страшного, если мы ее разбудим? Ведь нас
привели сюда, чтобы познакомить с ней, — и, я надеюсь, не со спящей!
Красавица пошевелилась, словно этот шепот потревожил ее сон; и впервые
за все время шевельнулась и собака: она повернула к хозяйке голову, и рука
спящей ласковым жестом опустилась на ее шею. Жрец еще повелительнее
загримасничал и замахал руками, требуя тишины. Все застыли в молчании,
наблюдая пробуждение прорицательницы.
Она медленно приподнялась на ложе и снова ласково погладила
осчастливленного волкодава, который залился радостным лаем, обнажив свои
страшные клыки. Зрелище это внушало благоговейный трепет; но еще больший
трепет ощутили пленники, когда женщина посмотрела прямо на них. Никогда до
сих пор не видели они таких глаз — в них словно отражалось сияние всех
подзвездных и надзвездных миров. Леонсия невольно подняла руку, точно хотела
перекреститься, а Торрес, потрясенный этим взглядом, не только
перекрестился, но и стал дрожащими губами шептать свою излюбленную молитву
деве Марии. Даже Френсис и Генри смотрели на нее как завороженные, не в
силах оторвать взгляда от бездонной синевы этих глаз, казавшихся совсем
темными под сенью длинных черных ресниц.
— Синеглазая брюнетка! — прошептал все-таки Френсис.
Какие глаза! Скорее круглые, чем продолговатые. Но и не совсем круглые.
Квадратные? Нет, все-таки, вернее, круглые. Глаза такой формы, как если бы
художник, не отрывая от бумаги перо, начертил несколько квадратов и все углы
их заключил в один круг. Длинные ресницы затеняли глаза женщины, отчего они
казались совсем бездонными. В глазах этих не появилось ни удивления, ни
испуга при виде незнакомцев, а только мечтательное безразличие. Впрочем,
несмотря на томный взгляд, до сознания красавицы явно доходило все, что она
видела. Внезапно, к вящему изумлению пришельцев, в ее глазах отразилась
целая гамма земных чувств. Где-то в глубине, все нарастая, задрожала
затаенная боль. Сострадание вдруг заволокло их влажной пеленой, как
заволакивает голубую морскую даль весенний дождь или утренний туман — горы.
Боль, все та же боль таилась в их дремотной безмятежности. Огонь
безграничного мужества, казалось, вот-вот вспыхнет в этих глазах
электрической искрой воли, действия. Но сонное оцепенение тут же готово было
опуститься, точно мягкий узорный полог, и отгородить спящую от всех
переживаний и чувств. Однако все это отходило на задний план перед мудростью
веков, которой веяло от всего облика незнакомки. Это впечатление особенно
усиливалось при взгляде на ее впалые щеки, свидетельствовавшие об
аскетическом образе жизни. На щеках этих горел яркий — не то чахоточный, не
то косметический — румянец.
Когда женщина поднялась со своего ложа, она оказалась тонкой и хрупкой,
как фея. Она была узка в кости и худощава, но не производила впечатления
тощей. Если бы у Генри и Френсиса спросили мнение о ней, они, пожалуй,
сказали бы, что она самая соблазнительная из всех худощавых женщин на свете.
Старый жрец Солнца распростер свое дряхлое тело на полу, уткнувши
морщинистый лоб в травяную циновку. Остальные продолжали стоять, хотя у
Торреса и подгибались колени, — и он, несомненно, последовал бы примеру
жреца, если бы заметил со стороны своих спутников хоть малейшую к этому
готовность. Вообще говоря, колени у него подогнулись, но, взглянув на
стоявших очень прямо Леонсию и Морганов, он заставил себя выпрямиться.
Сначала Та, Что Грезит глядела только на Леонсию; внимательно осмотрев
девушку, она повелительным кивком приказала ей подойти. Слишком повелителен
был этот кивок, по мнению Леонсии, для такого воздушного и прекрасного
создания, и она сразу почувствовала неприязнь к красавице. Поэтому она не
сдвинулась с места, пока жрец Солнца свистящим шепотом не приказал ей
повиноваться. Тогда Леонсия направилась к красавице, не обращая внимания на
огромного лохматого пса; она прошла между треножниками мимо собаки и
остановилась лишь по вторичному знаку, столь же повелительному, как и
первый. Целую минуту обе женщины в упор смотрели друг на друга, и тут, с
невольным чувством торжества, Леонсия увидела, как та, другая, опустила
глаза. Но радость ее была преждевременной: Та, Что Грезит просто с
высокомерным любопытством разглядывала ее платье. Она даже протянула свою
тонкую бледную руку и чисто по-женски пощупала ткань.
— Жрец! — резким тоном сказала она. — Сегодня у нас третий день
Солнца в Доме Манго. Я давно уже предсказывала тебе, что произойдет в этот
день. Напомни, что именно.
Угодливо извиваясь перед ней, жрец Солнца прогнусавил:
— Что в этот день произойдут необычайные события. Так и случилось, о
королева!
Но королева уже забыла, о чем его спрашивала. Продолжая поглаживать
ткань, из которой было сделано платье Леонсии, она внимательно разглядывала
его.
— Ты очень счастливая, — сказала королева, жестом показывая Леонсии,
что она может вернуться к своим. — Тебя любят мужчины. Мне еще не все ясно,
но я чувствую, что тебя слишком любят мужчины.
Голос ее, мягкий и низкий, отличался какой-то удивительной чистотою
звука и напевностью; он был как вечерний звон, призывающий верующих на
молитву, а скорбящих духом — к вечному упокоению. Но Леонсии не дано было
оценить этот чудесный голос. Она лишь чувствовала, как от гнева вспыхнули ее
щеки и сильнее забилось сердце.
— Я видела тебя раньше — и не раз, — продолжала королева.
— Ничего подобного! — воскликнула Леонсия.
— Т-сс! — зашипел на нее жрец Солнца.
— Там, — сказала королева, указывая на большой золотой котел, — я
тебя часто видела там.
— И тебя тоже, — произнесла она, обращаясь к Генри.
— И тебя, — сказала она Френсису, но тут ее большие синие глаза еще
больше расширились, и она впилась в Френсиса таким долгим взглядом, что
Леонсия почувствовала, как сердце ее, точно кинжалом, пронзила ревность,
какую только женщина может внушить другой женщине.
Глаза королевы сверкнули, когда она перевела взгляд с Френсиса на
Торреса.
— А ты кто, чужеземец? Ты так странно одет: на голове у тебя шлем
рыцаря, а на ногах сандалии раба!
— Я да Васко, — храбро ответил тот.
— Это очень древнее имя, — улыбнулась она.
— Так я и есть древний да Васко, — сказал он и без зова подошел к
ней; она усмехнулась при виде его дерзости, но не остановила его. — Этот
шлем был на моей голове четыреста лет назад, когда я привел предков
Затерянных Душ в эту долину.
Королева недоверчиво улыбнулась и тихо спросила:
— Значит, ты родился четыреста лет назад?
— И да — и нет. Я никогда не был рожден. Я да Васко. Я существовал
вечно. Мой дом — Солнце.
Изящно очерченные брови королевы недоуменно приподнялись, но она
промолчала. Своими тонкими, почти прозрачными пальцами она взяла из золотого
резного ящичка, стоявшего подле нее на ложе, щепотку какого-то порошка и
небрежно бросила в большой котел на треножнике, при этом ее тонкие красивые
губы искривились в слегка насмешливой улыбке. Из котла поднялся столб дыма,
который тотчас растворился и исчез.
— Гляди! — приказала она.
И Торрес подошел к котлу и заглянул в него. Что он там увидел, его
спутники так никогда и не узнали. Но королева также склонилась над котлом и,
заглядывая в него со своего возвышения, увидела то, что увидел и он, и на
лице ее появилась презрительно-сострадательная усмешка. А увидел Торрес
спальню на втором этаже домика в Бокас-дель-Торо, доставшегося ему по
наследству, и в ней колыбель с новорожденным. Жалостливое это зрелище
раскрывало тайну его рождения — и жалостливей была улыбка на лице королевы.
Яркое видение, вызванное волшебством перед глазами Торреса, открыло ему то,
о чем он догадывался и что давно уже подозревал.
— Ты увидишь еще кое-что, — с мягкой усмешкой произнесла королева. --
Я показала тебе начало твоей жизни. А теперь посмотри на ее конец.
Но Торрес, уже и без того потрясенный виденным, вздрогнул и отшатнулся
от котла.
— Прости меня, красавица! — взмолился он. — И разреши мне уйти.
Забудь то, что ты видела, как и я надеюсь это забыть.
— Там уже ничего нет, — сказала она, махнув рукой над котлом. — Но
забыть я не могу. То, что я видела, навсегда остается в моей памяти. И тебя,
о Человек, такого молодого годами и такого старого, судя по шлему, я тоже
видела прежде в моем Зеркале Мира. Ты не раз возмущал меня своим поведением.
Но не тем, что носишь этот шлем. — Она улыбнулась спокойной, мудрой
улыбкой. — Всю жизнь, мне кажется, я видела перед собой пещеру мертвецов,
где давно умершие рыцари стоят навытяжку, охраняя в веках тайны, чуждые их
религии, чуждые их расе. И среди этих мертвецов, помнится мне, я и видела
того, на ком был твой старинный шлем... Говорить дальше?
— Нет, нет! — взмолился Торрес.
Та, Что Грезит наклонила голову, давая этим понять Торресу, чтобы он
отошел. Затем взгляд ее остановился на Френсисе, и она кивком подозвала его
к себе. И тут же, видимо, спохватившись, что со своего возвышения она
смотрит на него сверху вниз, смущенно ступила на пол и теперь, глядя на него
уже снизу вверх, протянула ему руку. Френсис нерешительно пожал ее, не зная,
что делать дальше. И, точно прочитав его мысли, она воскликнула:
— Сделай это! Мне никогда и никто до сих пор не целовал руки. Я
никогда не видела, как это делают в жизни, а видела лишь в своих грезах да в
картинах, которые мне показывало Зеркало Мира.
Френсис склонился и поцеловал ей руку. И так как она не проявляла ни
малейшего желания отнять руку, он продолжал держать ее, ладонью чувствуя,
как еле уловимо, но бесперебойно пульсирует кровь в розовых кончиках ее
пальцев. Так они оба стояли, не говоря ни слова. Френсис был смущен,
королева легонько вздыхала, а в сердце Леонсии бушевала чисто женская
ревность. Вдруг Генри весело выпалил по-английски:
— Да поцелуй ты ей руку еще раз, Френсис! Ей же это понравилось!
Жрец Солнца зашикал на него. Но королева, с девическим смущением
испуганно выдернувшая было руку из руки Френсиса, поспешно вложила ее
обратно.
— Я тоже говорю на этом языке, на котором говоришь ты, — сказала она
Генри. — И я, никогда не знавшая мужчины, не постыжусь признаться, что мне
это понравилось. Это первый поцелуй в моей жизни. Френсис — ведь так назвал
тебя твой друг? — повинуйся ему. Мне это понравилось. Мне это очень
понравилось. Поцелуй мне руку еще раз.
И Френсис повиновался; рука ее по-прежнему оставалась в его руке, а
сама королева, забыв обо всем на свете, словно завороженная, смотрела, не
отрываясь, ему в глаза. Наконец, призвав на помощь всю свою волю, она
овладела собой, быстро высвободила руку, жестом приказала Френсису отойти и
обратилась к жрецу Солнца.
— Итак, жрец, — начала она, и в голосе ее опять зазвучали резкие
нотки, — мне уже известно, зачем ты привел сюда этих пленников. Но все же
мне хотелось бы, чтобы ты рассказал об этом сам.
— О королева! Разве не повелевает нам долг убить этих пришельцев, как
требует обычай? Народ смущен, он не доверяет моему суждению и просит, чтобы
решила ты.
— А ты полагаешь, что их следует убить?
— Да, таково мое суждение. Но я хочу знать твое, чтобы оно было у нас
с тобой одинаковым.
Она еще раз оглядела четырех пленников: Торреса — с жалостью. Генри --
с сомнением, Леонсию — хмуро; на Френсиса же смотрела целую минуту взором,
полным безграничной нежности, — во всяком случае, так показалось взбешенной
Леонсии.
— Есть ли среди вас не имеющие жен? — неожиданно спросила королева.
— Впрочем, нет, — продолжала она, не дожидаясь ответа, — ведь мне дано
знать, что вы все не имеете жен. — И она быстро повернулась к Леонсии: — А
разве правильно, — спросила она, — чтобы у женщины было два мужа?
Как Генри, так и Френсис не могли сдержать улыбки, услышав столь
странный и неуместный вопрос. Однако Леонсии он вовсе не показался ни
неуместным, ни странным, и щеки ее снова вспыхнули от возмущения. Она
поняла, что перед нею настоящая женщина, которая и будет поступать с ней как
женщина.
— Нет, неправильно, — ответила Леонсия громко и без заминки.
— Это очень странно, — продолжала размышлять вслух королева. --
Странно и несправедливо. Раз в мире равное число мужчин и женщин, не может
быть справедливым, чтобы у одной женщины было два мужа, — ведь это значило
бы, что у какой-то другой его вовсе не будет.
Она взяла щепотку порошка и бросила в свой золотой котел. Из него, как
и прежде, взвился клуб дыма и тотчас растаял.
— Зеркало Мира скажет мне, жрец, как должно поступить с нашими
пленниками.
Она склонилась было над котлом, но вдруг ее осенила новая мысль.
Широким жестом, точно раскрывая им объятия, она подозвала всех к котлу.
— Давайте смотреть все вместе — сказала она. — Я не обещаю вам, что
все мы увидим одно и то же. И я не буду знать, что увидит каждый из вас. А
каждый увидит лишь то, что его касается. Ты тоже можешь подойти, жрец.
Котел, достигавший шести футов в диаметре, был до половины полон
каким-то неизвестным жидким металлом.
— Вроде бы ртуть, но это не ртуть, — шепнул Генри Френсису. — Я
никогда не видел такого металла. По-моему, он расплавленный.
— Напротив, он совсем холодный, — возразила ему королева
по-английски. — И тем не менее это огонь... Ну-ка, Френсис, пощупай котел
снаружи.
Френсис повиновался и без колебания приложил ладонь к стенке котла.
— Он холоднее, чем воздух в комнате, — объявил Френсис.
— А теперь смотрите! — воскликнула королева и подбросила в котел еще
немного порошку. — Это огонь, хоть он и холодный.
— Просто это порошок, который самовоспламеняется и дымит, — изрек
Торрес, шаря в кармане своего пиджака: он вытащил оттуда горсть искрошенного
табака, несколько сломанных спичек и лоскутик материи. — А вот это гореть
не будет! — И он с вызывающим видом приготовился кинуть все это в котел.
Королева кивнула ему в знак позволения, и на глазах у всех Торрес
выбросил в котел все, что было у него в руке. В ту же секунду из котла
вырвался столб дыма и сразу исчез в воздухе. На гладкой поверхности металла
не осталось ничего — даже пепла.
— И все-таки он холодный, — настаивал Торрес и по примеру Френсиса
пощупал стенку котла.
— Опусти туда палец, — предложила ему королева.
— Ну нет! — сказал он.
— И ты прав! — согласилась она. — Если бы ты это сделал, у тебя
стало бы сейчас одним пальцем меньше, чем было, когда ты родился. — Она
подбросила в котел еще порошку. — Теперь глядите, и каждый увидит то, что
суждено видеть только ему одному.
Так оно и произошло.
Леонсии дано было увидеть океан, разделивший ее и Френсиса. Генри
увидел королеву и Френсиса, которых венчали таким странным образом, что он
лишь под конец понял, какой это обряд. Сама же королева увидела себя в
каком-то большом доме: она стоит на хорах и смотрит вниз на роскошную
гостиную, в которой Френсис признал бы гостиную в доме своего отца. А подле
себя королева увидела Френсиса, который обнимал ее за талию. Френсису же
предстало видение, наполнившее тревогой его душу: лицо Леонсии, застывшее,
как у мертвой, а во лбу, между глаз, торчит острый кинжал, воткнутый по
самую рукоятку. Однако ни капли крови не вытекло из глубокой раны. У Торреса
перед глазами мелькнуло то, что, как он понял, было началом его конца; он
перекрестился и, единственный из всех, отпрянул на шаг, не желая смотреть
дальше. А жрец Солнца увидел свой тайный грех: лицо и фигуру женщины, ради
которой он нарушил обет богу Солнца, а затем лицо и фигуру девочки из
Большого дома.
Когда видения потускнели и исчезли и все, точно сговорившись, отошли от
котла, Леонсия, сверкая глазами, как тигрица, накинулась на королеву:
— Твое Зеркало Мира лжет! Лжет твое Зеркало Мира!
Френсис и Генри, все еще находившиеся под сильным впечатлением
виденного, даже вздрогнули, пораженные вспышкой Леонсии. Но королева мягко
возразила:
— Мое Зеркало Мира никогда не лжет. Я не знаю, что оно тебе показало.
Но я знаю: то, что ты видела, — правда.
— Ты чудовище! — воскликнула Леонсия. — Мерзкая, лживая колдунья!
— Мы обе женщины, — с мягким укором возразила ей королева, — а
поскольку мы женщины, то сами не знаем порой, что делаем и говорим. Пусть
мужчины решат, кто я: лживая ведьма или женщина с женским любящим сердцем. А
пока — уж раз мы обе женщины и, значит, существа слабые — будем
великодушны друг к другу.
Теперь, жрец Солнца, поговорим о нашем решении. Как жрец бога Солнца,
ты лучше, чем я, знаешь старинные наши обычаи и обряды. Ты лучше, чем я,
знаешь все, что касается меня, и то, как я здесь очутилась. Ты знаешь, что
всегда от матери к дочери и через мать и дочь наше племя передавало и
сохраняло тайну этого дома, в котором обитала Та, Что Грезит. Настало время
и нам подумать о будущих поколениях. К нам пришли чужеземцы, все они
неженаты. Надо объявить день свадьбы, если мы хотим, чтобы у нашего племени
в будущем тоже была Та, Что Грезит. Так должно быть — время пришло,
потребность назрела и место предопределено. Я вопрошала видения, и они
подсказали мне, как поступить. И вот каково мое решение: я выйду замуж за
того из этих трех, кто был предназначен мне судьбой еще до основания мира.
Да будет так: если ни один из них не женится на мне, то они все умрут и их
еще теплую кровь ты принесешь в жертву на алтаре бога Солнца. Если же один
из них женится на мне, то все останутся живы и время определит нашу
дальнейшую судьбу.
Жрец Солнца, дрожа от гнева, попытался возразить, но она прервала его:
— Молчи, жрец! Ты только благодаря мне правишь этим народом. Стоит мне
сказать слово и... ты сам знаешь, что тебя ждет. Это будет нелегкая смерть.
— И она повернулась к трем мужчинам со словами: — Так кто же из вас
женится на мне?
Они смущенно и растерянно посмотрели друг на друга, но ни один не
произнес ни слова.
— Ведь я женщина! — подзадоривая их, сказала королева. — Так неужели
ни один мужчина не пожелает меня? Разве я не молода? Разве я не красива?
Неужели мужчины такие странные, что ни одному я не кажусь прекрасной и ни
один не хочет заключить меня в объятия и поцеловать в губы, как добрый
Френсис поцеловал мне руку?
Она посмотрела на Леонсию.
— Будь ты судьей! Ты женщина, которую любит много мужчин. Разве я не
такая, как ты, и разве я тоже не могу быть любимой?
— Ты всегда будешь добрее к мужчинам, чем к женщинам, — отвечала ей
Леонсия, и смысл ее слов, загадочный для всех троих мужчин, был вполне ясен
для женского ума королевы. — Как женщина, — продолжала Леонсия, — ты на
редкость хороша и обольстительна; на свете, конечно, найдется немало мужчин,
которые все отдадут за право заключить тебя в свои объятия. Но предупреждаю
тебя, королева: среди мужчин встречаются всякие.
Выслушав Леонсию и поразмыслив над ее словами, королева резко
повернулась к жрецу.
— Ты все слышал, жрец. Сегодня я должна выйти замуж. Если ни один из
чужеземцев на мне не женится, все трое будут принесены в жертву на твоем
алтаре. И эта женщина тоже! Ей, видно, очень хочется опозорить меня и
унизить. — Королева говорила это жрецу, но слова ее явно предназначались
для всех. — Их здесь трое, и одному из них, еще задолго до рождения,
суждено было стать моим мужем. Итак, жрец, вот что я тебе скажу: уведи
пленников куда-нибудь в другое место, и пусть они решат между собой, кто из
них женится на мне.
— Раз это было так давно предопределено, — вырвалось у Леонсии, --
зачем же предоставлять решение случаю? Ты знаешь своего избранника! Зачем же
действовать наугад? Назови его, королева, назови сейчас!
— Я уже сказала, как он будет избран! — возразила королева, рассеянно
бросая щепотку порошка в золотой котел и так же рассеянно глядя в него. — А
теперь ступайте, и да свершится неизбежный выбор! Нет, стойте! — вдруг
закричала она, когда пленники уже выходили из комнаты. — Поди сюда,
Френсис. Я вижу кое-что, касающееся тебя. Поди сюда и посмотри вместе со
мной в Зеркало Мира.
Все остановились в ожидании, а Френсис, подойдя к котлу, нагнулся над
ним вместе с королевой и стал смотреть на поверхность неизвестного жидкого
металла. Он увидел себя в библиотеке своего нью-йоркского дома, а рядом с
собой — Ту, Что Грезит, и он обнимал ее за талию. Она с любопытством
разглядывала биржевой телеграф. Френсис стал объяснять ей, как он действует,
но, взглянув мельком на ленту, увидел столь неприятные известия, что кинулся
к телефону звонить своему маклеру, — и тут видение исчезло.
— Что вы там узрели? — спросила его Леонсия, когда они вышли.
И Френсис солгал. Ни словом не обмолвившись, что видел Ту, Что Грезит в
библиотеке своего нью-йоркского дома, он ответил:
— Биржевой телеграф, который сообщал об огромном падении акций,
грозящем вызвать панику на Уолл-стрите. Но откуда ей известно, что я имею
какое-то отношение к Уолл-стриту и биржевым телеграфам?
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
— Кто-то должен жениться на этой сумасшедшей, — начала Леонсия, как
только все четверо расположились на циновках в комнате, куда привел их жрец.
— И этим геройским поступком он спасет всем нам жизнь и себе тоже. Сеньор
Торрес, вам представляется возможность спасти всем нам жизнь, а заодно и
себе.
— Брр! — содрогнулся Торрес. — Да я не женюсь на ней и за десять
миллионов долларов. Она слишком умна. Она внушает мне ужас. Она — как бы
это сказать? — она, говоря по-вашему, действует мне на нервы. Я ведь
храбрый. Но при ней вся моя храбрость куда-то исчезает. От страха меня даже
холодный пот прошиб. Нет, меньше чем за десять миллионов я и пытаться не
стану побороть свой страх. Генри и Френсис храбрее меня. Пусть кто-нибудь из
них и женится на ней.
— Но я помолвлен с Леонсией! — быстро возразил Генри. — Как же я
могу жениться на королеве?
Взоры всех обратились к Френсису, однако Леонсия помешала ему ответить.
— Это несправедливо, — сказала она. — Ведь никто из вас не хочет на
ней жениться! Поэтому единственный справедливый выход — тянуть жребий. — С
этими словами она выдернула три соломинки из циновки, на которой сидела, и
одну обломила. — Тот, кто вытянет короткую соломинку, будет жертвой. Сеньор
Торрес, тащите первым.
— И первый, кто вытянет коротенькую, — пожалуйте под венец, --
усмехнулся Генри.
Весь дрожа, Торрес перекрестился и потянул. Соломинка оказалась явно
длинной, он даже закружился по комнате и пропел:
Не пойду я под венец,
Вот какой я молодец...
Затем жребий тянул Френсис, — и на его долю тоже досталась длинная
соломинка. Таким образом, для Генри уже не было выбора. Роковая соломинка,
оставшаяся в руке Леонсии, решала его участь. Он посмотрел на Леонсию, и на
лице его отразились все муки ада. Она заметила его взгляд и почувствовала
безмерную жалость к нему, а это, в свою очередь, заметил Френсис и принял
быстрое решение. Есть выход. И все сразу станет просто. Как ни велика его
любовь к Леонсии, а преданность Генри — еще больше. Нечего колебаться.
Френсис весело хлопнул Генри по плечу и воскликнул:
— Итак, перед вами ничем не связанный холостяк, который не боится
брачных уз. Я женюсь на ней.
Генри вздохнул с таким облегчением, как если бы его спасли от
неминуемой смерти. Он схватил руку Френсиса, и они обменялись крепким
рукопожатием, глядя прямо друг другу в глаза, как могут смотреть только
честные, порядочные люди. И ни один из них не заметил, какое смятение
отразилось на лице Леонсии при столь неожиданной развязке. Та, Что Грезит
говорила правду: Леонсия была несправедлива как женщина, — она любила двух
мужчин и тем лишала Ту, Что Грезит ее законной доли счастья.
Дальнейшему обсуждению этой темы положило конец появление девочки из
Большого дома, которая вместе с женщинами принесла пленникам обед. Зоркий
взгляд Торреса сразу приметил на шее у девочки ожерелье из драгоценных
камней: это были рубины, и притом великолепные.
— Та, Что Грезит подарила мне это, — сказала девочка, радуясь, что
чужеземцам нравится ее новое украшение.
— А у нее есть еще такие камни? — спросил Торрес.
— Конечно! — был ответ. — Она только что показывала мне целый
сундук, полный таких камней. У нее там есть всякие, есть даже гораздо больше
этих, только те не нанизаны. Они лежат там грудой, как кукурузные зерна.
Пока все ели и беседовали, Торрес нервно курил, потом встал и заявил,
что есть он не хочет, — ему нездоровится.
— Вот что, — внушительным тоном начал он. — Я говорю по-испански
лучше вас обоих, Морганы. Кроме того, я уверен, что куда лучше вас знаю
характер испанских женщин. И, чтобы доказать вам свое дружеское
расположение, я сейчас пойду к этой даме и попытаюсь убедить ее отказаться
от брака.
Один из копьеносцев преградил Торресу путь и пошел доложить о нем, но
вскоре вернулся и жестом пригласил его войти. Королева, полулежа на диване,
милостиво кивнула Торресу и разрешила приблизиться к ней.
— Ты ничего не ел? — заботливо спросила она его; и когда Торрес
заявил, что у него нет аппетита, предложила: — А не хочешь ли выпить?
Глаза Торреса загорелись. Он почувствовал, что ему необходимо
подкрепиться: за последние дни он пережил столько треволнений, а тут еще
предстоит новая авантюра, в которой он решил любой ценой добиться успеха.
Королева хлопнула в ладоши и отдала распоряжение служанке, явившейся на ее
зов. И тотчас же слуга внес и откупорил небольшой деревянный бочонок.
— Это очень старое вино, оно хранится уже не один век, — сказала
королева. — Да, впрочем, тебе, да Васко, это должно быть известно: ведь ты
сам привез его сюда четыре столетия назад.
Относительно того, что бочонок старинный, не могло быть никаких
сомнений, и Торрес почувствовал, как от мучительной жажды у него сразу
пересохло в горле: подумать только, целых двенадцать поколений родилось и
умерло с тех пор, как этот бочонок пересек Атлантический океан. Прислужница
налила большой кубок, и Торрес, осушив его, был поражен мягкостью напитка.
Но очень скоро все его тело и мозг ощутили колдовскую силу четырехсотлетнего
вина.
Королева предложила ему присесть на край лодка у ее ног — так ей было
удобнее наблюдать за ним — и спросила:
— Ты пришел ко мне без зова. Ты что-то хочешь мне сказать или о чем-то
спросить?
— Я тот, на кого пал выбор, — ответил он, подкручивая ус и стараясь
принять возможно более бравый вид, какой и подобает настоящему мужчине,
пустившемуся в любовную авантюру.
— Странно, — сказала она. — Я не тебя видела в Зеркале Мира. Тут...
какая-то ошибка, наверное?
— Совершенно верно, ошибка, — охотно согласился он, поняв, что ее не
обманешь. — Это все вино наделало. В нем какая-то колдовская сила, которая
заставляет меня открыть тебе свое сердце, — ведь я так жажду тебя!
Улыбнувшись одними глазами, она снова позвала прислужницу и велела
снова наполнить его глиняный кубок.
— Теперь, наверно, будет вторая ошибка, а? — поддразнивая его,
заметила она, когда он осушил кубок.
— О нет, королева! — отвечал Торрес. — Теперь в голове у меня полная
ясность. И я могу справиться со своим сердцем. Выбор пал на Френсиса Моргана
— того, кто целовал тебе руку; он и будет твоим мужем.
— Это правда, — торжественно сказала она. — Именно его лицо я видела
в Зеркале Мира и сразу поняла, что он предназначен мне.
Поощренный ее словами, Торрес продолжал:
— Я его друг, самый лучший друг. Ты, которая знаешь все, несомненно,
знаешь и то, что за невестой обычно дают приданое. И вот он послал меня,
своего лучшего друга, чтобы выяснить, какое приданое у его невесты, и
осмотреть его. Тебе должно быть известно, что он один из богатейших людей у
себя в стране, где много богатых.
Королева так стремительно вскочила с ложа, что Торрес весь съежился от
страха, ожидая удара ножом между лопаток. Однако королева быстро прошла,
или, вернее, скользнула к двери, ведущей во внутренние покои.
— Пройди сюда! — повелительно сказала она.
Перешагнув через порог, Торрес сразу понял, что это ее спальня. Но где
уж: тут было рассматривать комнату, когда королева сразу подняла крышку
тяжелого, окованного медью сундука и жестом подозвала Торреса. Он подошел и
увидел нечто такое, от чего кто угодно мог остолбенеть. Да, девочка сказала
правду! Сундук был доверху полон бессчетным множеством драгоценных камней --
бриллиантов, рубинов, изумрудов, сапфиров, самых редких, самой чистой воды и
самых крупных, которые лежали грудой, точно кукурузные зерна.
— Погрузи в них руки до самых плеч, — сказала королева, — и убедись,
что это не стекляшки, не плод фантазии и не обманчивый сон, а настоящие
драгоценные камни. И тогда ты сумеешь дать точный отчет своему богатому
другу, который должен жениться на мне.
И Торрес, чей мозг был воспламенен старым вином, сделал, как ему было
сказано.
— Неужели эти стекляшки такое для тебя диво? — подтрунивая над ним,
спросила королева. — Ты так на них смотришь, будто перед тобой чудеса
несказанные.
— Мне никогда и не снилось, что где-либо на свете может существовать
такое сокровище, — пробормотал он, совсем одурев.
— Им нет цены?
— Да, им нет цены.
— Они дороже доблести, любви и чести?
— Они дороже всего. Они могут свести с ума.
— И на них можно купить настоящую любовь женщины или мужчины?
— На них можно купить весь мир!
— Ну, что ты! — сказала королева. — Вот ты мужчина, ты держал женщин
в своих объятиях. Так неужели за эти камешки можно купить женщину?
— От сотворения мира женщин покупали и продавали за них. И ради них
женщины сами продавали себя.
— А могут они купить мне сердце твоего доброго друга Френсиса?
Только сейчас Торрес впервые посмотрел на нее, кивнул и что-то
пробормотал; от выпитого вина и созерцания такого множества драгоценностей
глаза его блуждали и дико горели.
— Ты думаешь, твой славный друг Френсис будет так же, как и ты, высоко
ценить их?
Торрес молча кивнул.
— И все люди так высоко их ценят? Торрес снова многозначительно
кивнул.
Королева рассмеялась серебристым смехом, в котором звучало презрение.
Она нагнулась и наудачу захватила пригоршню дивных камней, которым цены не
было.
— Пойдем, — приказала она. — Я покажу тебе, как я ими дорожу.
Она провела его через комнату и вышла вместе с ним на галерею,
сооруженную над самой водой. Галерея эта опоясывала дом с трех сторон, тогда
как четвертая стена его примыкала к скале. У подножия скалы бурлил
водоворот, — Торрес подумал, что здесь, видно, и находится то отверстие,
через которое вода вытекает из озера, как это и подозревали Морганы.
А королева, поддразнивая его своим серебристым смехом, разжала руку и
швырнула бесценные камни в самую воронку водоворота.
— Вот как я ими дорожу! — сказала она.
Торрес был потрясен, он разом протрезвел при виде такого
расточительства.
— И они уже никогда не вернутся ко мне! — со смехом продолжала она.
— Оттуда ничто не возвращается! Гляди!
И она бросила в воду букетик цветов, который стремительно завертелся,
словно двигаясь по спирали, и исчез втянутый водоворотом.
— Если ничто оттуда не возвращается, то куда же все исчезает? --
хриплым голосом спросил Торрес.
Королева пожала плечами, но Торрес понял, что ей известна тайна вод.
— Не один человек ушел этим путем, — задумчиво сказала она. — И ни
один из них не вернулся. Моя мать тоже ушла этой дорогой — ее бросили в
водоворот, когда она умерла. Я была тогда еще совсем ребенком. — Вдруг она
словно очнулась. — А теперь, человек в шлеме, уходи! И доложи обо всем
твоему господину, я хочу сказать, твоему другу. Расскажи ему, какое у меня
приданое. И если он хоть наполовину одержим такой же безумной страстью к
этим камешкам, как ты, то руки его очень скоро обовьются вокруг меня. А я
останусь здесь и помечтаю, пока он придет. Я могу без конца любоваться игрою
вод.
Получив приказание удалиться, Торрес прошел в спальню, но тут же на
цыпочках вернулся к двери, чтобы посмотреть, что делает королева. Она
опустилась на пол галереи и, подперев голову рукой, пристально глядела на
водоворот. Тогда Торрес бросился к сундуку, поднял крышку, схватил полную
пригоршню камней и высыпал их в карман. Но прежде чем он успел снова
запустить руку в сундук, за спиной его раздался язвительный смех королевы.
Страх и ярость до такой степени овладели им, что он ринулся на нее; она
выскочила на галерею — он за ней, но в ту минуту, когда, казалось, он готов
был схватить ее, она вдруг вытащила кинжал и занесла над ним.
— Вор, — спокойно сказала она. — Бессовестный вор. А участь всех
воров в нашей долине — смерть. Я сейчас позову моих копьеносцев и велю
бросить тебя в пучину.
Такой неожиданный поворот событий заставил Торреса призвать на помощь
всю свою изворотливость. Взглянув на пенящуюся воду, в которую грозила
бросить его королева, он вскрикнул, точно увидел там что-то ужасное, упал на
одно колено и закрыл руками искаженное притворным страхом лицо. Королева
повернула голову и посмотрела в направлении его взгляда. Это как раз и нужно
было Торресу. Он, точно тигр, прыгнул на нее, схватил за руки и вырвал
кинжал.
Он отер с лица пот и прерывисто дышал, еще не сумев полностью овладеть
собой. А кор...
