Публикация помечена на удаление. Ожидает подтверждения модератора.

Джек Лондон. Сердца трех

сторінка №4

залось, что ничего
прекраснее быть не может. Эти собаки так торопились, что не могли дождаться
завтрашнего утра. Они нализались виски и решили тут же меня прикончить.
Занятная история получилась с этим виски. Какой-то бывший кабальеро, ставший
торговцем, ехал мимо тюрьмы с фургоном, груженным этим зельем, и у самых
ворот фургон рассыпался...
— Ведь даже благородный Нарваэс, сын Балтазара де
Хесус-и-Сервальос-и-Нарваэса, сына генерала Нарваэса, оставившего по себе
память своею бранной славой, может стать торговцем, а торговец тоже должен
жить, не так ли, сеньоры? — проговорил Френсис, точь-в-точь как давешний
старик.
Генри весело посмотрел на него и с признательностью сказал:
— Знаешь, Френсис, я очень рад одному обстоятельству, чертовски рад...
— Чему же это? — спросил Френсис, когда они заворачивали за угол, где
их ждали лошади.
— Тому, что не отрезал тебе уши в тот день на Тельце, когда я положил
тебя на обе лопатки и ты настаивал, чтобы я это сделал.


ГЛАВА ШЕСТАЯ



Мариано Веркара-и-Ихос, начальник полиции Сан-Антонио, откинулся на
спинку кресла в зале суда и, довольный собой, со спокойной улыбкой принялся
скручивать сигарету. Все прошло так, как было задумано. Он весь день следил
за тем, чтобы старикашка судья не выпил глотка мескаля, и теперь был
вознагражден за это: судья провел процесс и вынес приговор, какого добивался
шеф. Он не допустил ни одного промаха. Шесть беглых пеонов были оштрафованы
на крупную сумму и отправлены назад на плантацию в Сантосе. Кабальный их
контракт суд продлил на столько времени, сколько потребуется, чтобы
отработать штраф. А начальник полиции благодаря этому стал богаче на двести
золотых американских долларов. "Эти гринго из Сантоса, — улыбнулся он про
себя, — люди, с которыми стоит иметь дело. Во-первых, они создают плантации
и тем самым способствуют развитию страны. А во-вторых, — и это главное, --
денег у них куры не клюют, и они хорошо платят за те мелкие услуги, которые
я в состоянии им оказать".
Тут он увидел Альвареса Торреса и широко улыбнулся.
— Послушайте, — сказал испанец, пригибаясь к самому уху начальника
полиции. — Мы можем прикончить обоих этих чертей Морганов. Свинью Генри
завтра повесят. Почему бы в таком случае нам не отправить сегодня к праотцам
и свинью Френсиса?
Начальник полиции вопросительно поднял брови.
— Я посоветовал этому гринго штурмовать тюрьму. Солано поверили его
вракам и теперь заодно с ним. Они наверняка попытаются сегодня вечером
совершить налет. Раньше им не успеть. Ваше дело приготовиться и проследить,
чтобы Френсис Морган был непременно убит в стычке.
— Ради чего и почему? — неторопливо спросил начальник полиции. — Мне
нужно Генри убрать с дороги. Что же до Френсиса, то пусть возвращается к
себе в свой любимый Нью-Йорк.
— Он должен быть сегодня же отправлен к праотцам, а почему — вы
сейчас поймете. Как вам известно из телеграмм, которые я посылаю через
правительственную радиостанцию и которые вы читаете...
— Позвольте, такова была наша договоренность, и на этих условиях я
выхлопотал вам разрешение пользоваться правительственной радиостанцией, --
напомнил начальник полиции.
— Я на это и не жалуюсь, — заверил его Торрес. — Итак, вам известно,
что у меня есть строго конфиденциальные и чрезвычайно важные дела с
нью-йоркским Риганом. — Он приложил руку к нагрудному карману. — Я только
что получил от него новую телеграмму. Он требует задержать свинью Френсиса
здесь еще на месяц, а если этот молодой человек и вовсе не вернется в
Нью-Йорк, то, насколько я понял сеньора Ригана, плакать никто не станет. Так
вот, если мне это удастся, то и вам неплохо будет.
— Но вы еще не сказали мне, сколько вы за это получили и сколько
получите, — решил прощупать почву начальник полиции.
— На этот счет у нас была договоренность частного характера, и сумма
не так велика, как вам может показаться. Он скупердяй, этот сеньор Риган,
страшный скупердяй. Тем не менее я по-честному поделюсь с вами, если наша
затея увенчается успехом.
Начальник полиции удовлетворенно кивнул и спросил:
— Ну, уж тысчонку-то золотом вы получите?
— Думаю, что да. Не может же этот ирландский боров заплатить мне
меньше; а тогда пятьсот долларов — ваши, если, конечно, свинья Френсис
сложит голову в Сан-Антонио.
— А может, и сто тысяч золотом получите? — продолжал допрашивать
начальник полиции.
Торрес рассмеялся, словно услышал занятную шутку.
— Ну, уж, во всяком случае, не тысячу, — не унимался его собеседник.
— Может, расщедрится и даст больше, — подтвердил Торрес. — Вполне
возможно, что прибавит еще сотен пять; в таком случае, разумеется, половина
этих денег тоже будет ваша.
— Я немедленно направляюсь в тюрьму, — заявил начальник полиции. --
Можете положиться на меня, сеньор Торрес, как я полагаюсь на вас. Пойдемте
сейчас же, не откладывая, и пойдемте вместе, чтобы вы сами могли убедиться,
как я подготовлюсь к приему Френсиса Моргана. Я еще не разучился владеть
ружьем. А кроме того, я скажу трем жандармам, чтоб они стреляли только в
него. Так, значит, этот собака-гринго собирается штурмовать нашу тюрьму?
Пошли. Пошли скорей.
Он встал и решительным жестом отбросил в сторону сигарету. Но не успел
он дойти и до середины комнаты, как к нему подлетел какой-то оборванный
мальчишка, с которого градом струился пот, дернул его за рукав и, еле
переводя дух, плаксивым голосом пропищал:
— У меня для вас важная новость. Вы мне заплатите за нее, высокочтимый
сеньор? Я бежал всю дорогу.
— Я отправлю тебя в Сан-Хуан, чтобы тебя склевали сарычи, падаль ты
этакая! — был ответ.
Мальчишка даже съежился от такой угрозы, но, подстегиваемый пустотою в
желудке, страшной бедностью и желанием иметь несколько монет, чтобы
заплатить за вход на предстоящий бой быков, призвал на помощь всю свою
храбрость и повторил:
— Не забудьте, сеньор, что я первый принес вам эту новость. Я бежал
всю дорогу, чуть не задохся, — вы же сами видите, сеньор. Я все скалку вам,
только вы, пожалуйста, не забудьте, что я бежал всю дорогу и что я первый
сказал вам.
— Ах ты скотина! Ладно, не забуду. Но тебе же будет хуже, если я
запомню, что ты первый мне сказал. Так что же у тебя за новость? Должно
быть, она и сентаво не стоит! А если она действительно этого не стоит, вот
тогда ты пожалеешь, что родился на свет божий. Сан-Хуан покажется тебе раем
по сравнению с тем, что я с тобой сделаю.
— Тюрьма... — в страхе пролепетал мальчишка. — Гринго — тот самый,
которого должны были вчера повесить, — взорвал стену тюрьмы. Святые
угодники! Дыра такая большая, как колокольня на нашем соборе! И другой
гринго — тот, который так похож на него и которого должны были повесить
завтра, — бежал вместе с ним через эту дыру. Тот гринго вытащил его. Это я
сам видел, собственными глазами, и сейчас же побежал к вам сюда, всю дорогу
бежал, и вы не забудете, сеньор...
Но начальник полиции уже повернулся к Торресу и уничтожающим взглядом
посмотрел на него.
— Так, по-вашему, этот сеньор Риган проявит королевскую щедрость, если
заплатит нам с вами ту великую сумму, которую обещал? Да он должен дать нам
в пять раз больше, в десять раз больше — ведь этот тигр-гринго крушит наши
законы и порядки, и даже крепкие стены нашей тюрьмы...
— Ну, это, разумеется, только ложная тревога, перышко, которое
показывает, в какую сторону дует ветер и каковы намерения Френсиса Моргана,
— пробормотал Торрес с кислой улыбкой. — Не забудьте, что совет штурмовать
тюрьму исходил от меня.
— В таком случае, значит, это вы и сеньор Риган оплатите нам расходы
по восстановлению тюрьмы? — спросил начальник полиции и, помолчав немного,
добавил: — Но я все-таки не верю, что он это сделал. Это невозможно. Даже
полоумный гринго не решился бы на такое.
Тут в дверях появился жандарм Рафаэль, из раны на лбу у него текла
кровь; расталкивая ружьем любопытных, которые уже начали собираться вокруг
Торреса и начальника полиции, он предстал перед своим шефом.
— Мы перебиты, — начал он. — Тюрьма почти вся разрушена. Динамит!
Сто фунтов динамита! Тысяча! Мы храбро кинулись спасать тюрьму. Но она
взлетела на воздух. Ведь не шутка — тысяча фунтов динамита! Я упал без
сознания, но не выпустил винтовки из рук. После я пришел в себя и
осмотрелся. Вокруг меня были одни мертвецы! Храбрый Педро, храбрый Игнасио,
храбрый Аугустино — все, все лежали мертвые! — Рафаэлю следовало бы
сказать: "мертвецки пьяные", но натура у него, как у всякого
латиноамериканца, была сложная, и потому он в трагических чертах обрисовал
эту катастрофу, так что он и все другие жандармы выглядели героями, как это
искренне представилось его воображению. — Они лежали мертвые. Но, может, и
не мертвые, а только оглушенные. Я пополз. Пробрался в камеру этого гринго
Моргана. Пусто. В стене зияет огромная, страшная дыра. Я выполз через нее на
улицу. Видку: стоит большая толпа. Но гринго Моргана уже и след простыл. Я
поговорил с одним оборванцем, который видел, как это произошло. Их ждали
лошади. Они поскакали к берегу. Там уже стояла под парусами шхуна. У
Френсиса Моргана к седлу был привязан мешок с золотом: оборванец видел его
своими глазами. Большой такой мешок...
— А дыра большая? — спросил начальник полиции. — Дыра в стене?
— Да побольше мешка будет, куда больше, — отвечал Рафаэль. — Хотя
мешок у гринго большой — так мне этот оборванец сказал. И мешок был
привязан у Моргана к седлу.
— Моя тюрьма! — воскликнул начальник полиции; он выхватил кинжал и
поднял вверх, держа за лезвие так, что рукоятка его, на которой с большим
искусством был вырезан распятый Христос, казалась настоящим крестом. --
Клянусь всеми святыми, я буду мстить! О, наша тюрьма! Наше правосудие! Наш
закон!.. Лошадей! Скорее лошадей! Жандарм, лошадей, живо! — Он быстро
обернулся к Торресу и накинулся на него, хотя тот не произнес ни слова: — К
черту сеньора Ригана! Мне хоть бы уж свое-то вернуть! Меня оскорбили!
Разрушили мою тюрьму! Надругались над моим законом — нашим законом, дорогие
друзья! Лошадей! Лошадей! Отобрать их у проезжих! Да скорее же! Скорей!
Капитан Трефэзен, владелец "Анджелики", сын индианки из племени майя и
негра с Ямайки, шагал взад и вперед по узкой палубе своей шхуны, посматривая
в сторону Сан-Антонио, откуда уже отчалила переполненная людьми шлюпка, и
раздумывал: не удрать ли ему от этого сумасшедшего американца,
зафрахтовавшего его судно? Или, может быть, разорвать контракт и составить
новый — на сумму в три раза большую? Трефэзена терзали противоречивые
веления его смешанной крови: как негр, он был склонен к осторожности и
соблюдению панамских законов, а как индеец — стремился к беззаконию и
конфликтам.
Верх одержала индейская кровь: капитан приказал поднять кливер и
направил шхуну к берегу, чтобы поскорее подобрать приближавшуюся шлюпку.
Разглядев, что все Солано и Морганы вооружены ружьями, он чуть было не
пустился наутек и не бросил их на произвол судьбы. Но когда он увидел на
корме женщину, склонность к романтике и алчность побудили его дождаться и
взять шлюпку на борт, ибо он знал, что если женщина замешана в делах мужчин,
то вместе с ней появляются опасность и деньги.
Итак, на борту появилась женщина, а следовательно — опасность и
деньги: Леонсия, ружья и мешок с золотом. Все, что было в шлюпке, не без
труда попало на шхуну: поскольку ветер был слабым, капитан не потрудился
даже приостановить судно.
— Рад приветствовать вас на борту "Анджелики", сэр, — широко
улыбнулся капитан Трефэзен, здороваясь с Френсисом. — А это кто? — спросил
он, кивая на Генри.
— Мой друг, капитан, мой гость и даже родственник.
— Осмелюсь вас спросить, сэр, а что это за джентльмены с такой
поспешностью скачут там по берегу?
Френсис взглянул на группу всадников, галопом несшихся по песчаному
пляжу, бесцеремонно выхватил из рук капитана бинокль и направил его на
берег.
— Во главе едет сам шеф, — сообщил он, обращаясь к Леонсии и ее
родичам, — а следом за ним жандармы. — Внезапно он издал какое-то
восклицание, потом долго смотрел в бинокль и, наконец, покачал головой: --
Мне показалось, что я увидел с ними нашего друга Торреса.
— С кем, с нашими врагами?! — не веря собственным ушам, вскричала
Леонсия. Она вспомнила, как Торрес, только сегодня утром, на веранде
асьенды, предлагал ей руку и сердце и говорил, что она может распоряжаться
его жизнью и честью.
— Я, должно быть, ошибся, — признался Френсис. — Они как-то все
сбились в кучу. Но шефа я хорошо различил: он скачет головы на две впереди.
— А что за субъект этот Торрес? — резко спросил Генри. — Он с самого
начала мне не понравился, а у вас в доме, Леонсия, его всегда радушно
принимают.
— Прошу прощения, сэр, извините меня, пожалуйста, — вкрадчиво прервал
их капитан Трефэзен, — и разрешите со всем смиреннейшим почтением повторить
мой вопрос, сэр: кто эти всадники, которые так стремительно скачут там вдоль
берега? Кто они такие, сэр?
— Они чуть не повесили меня вчера, — расхохотался Френсис. — А
завтра собирались повесить вот этого моего родственника. Только мы их
надули. И, как видите, вот мы здесь. А теперь, мистер шкипер, прошу обратить
внимание на то, что паруса наши только хлопают по ветру. Мы не двигаемся.
Сколько еще вы намерены торчать тут?
— Мистер Морган, сэр, — последовал ответ, — я с глубочайшей
почтительностью служу вам как клиенту, зафрахтовавшему мое судно. Но должен
поставить вас в известность, что я британский подданный. Король Георг — мой
король, сэр, и ему я прежде всего обязан повиноваться, а также установленным
им законам о плавании в иностранных водах, сэр. Мне ясно, сэр, что вы
нарушили законы этой страны, к берегам которой я доставил вас, — иначе вон
те блюстители порядка не преследовали бы вашу милость с такой
настойчивостью. А кроме того, мне ясно, что вы хотите, чтобы я нарушил
законы мореплавания и помог вам бежать. Однако честь обязывает меня, сэр,
оставаться здесь до тех пор, пока это маленькое недоразумение, которое, по
всей вероятности, произошло на берегу, не будет улажено к удовлетворению
всех заинтересованных сторон, сэр, а также к удовлетворению моего законного
монарха.
— Поднимай паруса и выходи в море, шкипер! — гневно прервал его
Генри.
— Надеюсь, вы всемилостивейше извините меня, сэр, но, к сожалению, я
должен вам сказать две вещи. Во-первых, не вы являетесь лицом,
зафрахтовавшим у меня судно; а во-вторых, не вы мой доблестный король Георг,
которому я присягал служить верой и правдой.
— Но я-то зафрахтовал твое судно, шкипер, — добродушно вмешался
Френсис, научившийся уже ладить с метисом. — Так будь любезен взяться за
штурвал и вывести нас из лагуны Чирикви — да ради бога поскорее, а то ветер
стихает.
— Но в контракте не указано, сэр, что "Анджелика" должна нарушать
законы Панамы и короля Георга.
— Я хорошо заплачу тебе, — пообещал Френсис, начиная терять терпение.
— Берись за дело.
— В таком случае, сэр, вы согласны заключить со мной новый контракт на
сумму в три раза большую?
Френсис утвердительно кивнул.
— Тогда одну минуточку, сэр, я сейчас. Я только сбегаю в каюту за
пером и бумагой, чтоб мы могли составить документ.
— О господи! — простонал Френсис. — Да развернись же и сдвинься хоть
немного с места. Ведь мы можем составить эту бумагу и на ходу, не
обязательно во время стоянки. Смотри! Они стреляют!
Капитан-метис, услышав залп, окинул взглядом развернутые паруса и
обнаружил дырку от пули у самого верха грот-мачты.
— Хорошо, сэр, — согласился он. — Вы джентльмен и человек чести. Я
верю вам на слово и надеюсь, что вы подпишете документ при первой же
возможности... Эй ты, черномазый! Берись за штурвал! Держи руль! Живо,
черные дьяволы, ослабить главный парус! А ты, Персиваль, помоги вон там!
Команда мигом повиновалась. Персиваль, вечно ухмыляющийся негр из
Кингстона, а также другой, которого звали Хуаном, — светло-желтый цвет кожи
и нежные и тонкие, как у девушки, пальцы, свидетельствовали о том, что он
метис — полуиспанец, полуиндеец, — кинулись ослаблять паруса.
— Дай этому черномазому по башке, если он и дальше будет дерзить, --
буркнул Генри, обращаясь к Френсису. — Или поручи это мне, я в два счета с
ним расправлюсь.
Но Френсис покачал головой:
— Он славный малый, только он из ямайских негров, а ты знаешь, какие
они. К тому же в нем есть и индейская кровь. Лучше давай уде ладить с ним,
раз такой это гусь. Ничего плохого у него в мыслях нет — просто хочет
содрать подороже: ведь он рискует своей шхуной, ее могут конфисковать. А
кроме того, он страдает манией vocabularitis: он просто лопнет, если не
будет изрекать всякую мудреную чепуху.
В эту минуту к ним подошел Энрико Солано — ноздри его раздувались, а
пальцы нетерпеливо барабанили по ружью, в то время как глаза то и дело
обращались к берегу, откуда велась беспорядочная стрельба.
— Я серьезно виноват перед вами, сеньор Морган, — сказал он,
протягивая руку Генри. — Я был так удручен смертью моего любимого брата
Альфаро, что, признаюсь, в первую минуту счел вас повинным в его убийстве.
— Тут глаза старого Энрико сверкнули гневом — неистребимым, но
истребляющим. — Это было самое настоящее убийство, коварно совершенное
каким-то трусом, удар в спину под покровом темноты. И как это я сразу не
сообразил! Но я был так сражен горем, а все улики были против вас. Я даже
забыл, что моя горячо любимая и единственная дочь помолвлена с вами; не
подумал, что человек таких нравственных качеств — прямой, мужественный,
храбрый — не способен нанести удар в спину под покровом темноты. Я сожалею
о своей ошибке. Прошу извинить меня. И я снова с гордостью рад принять вас в
нашу семью как будущего мужа моей Леонсии.
Пока Генри Моргана столь чистосердечно принимали обратно в лоно семьи
Солано, Леонсия с раздражением думала: зачем ее отцу нужно следовать этому
глупому латиноамериканскому обычаю и говорить так много пышных слов, когда
достаточно было бы одной-единственной фразы, крепкого рукопожатия и
откровенного взгляда друг другу в глаза? Окажись на месте ее отца Генри или
Френсис, они, несомненно, так и вели бы себя. Ну почему, почему все ее
испанские родичи любят выражаться так цветисто и многословно, совсем как
этот ямайский негр!
Френсис же тем временем изо всех сил старался делать вид, что
происходящее нимало не интересует его; тем не менее он все-таки заметил, что
желтолицый матрос по имени Хуан шепчется о чем-то с остальной командой,
многозначительно пожимает плечами и ожесточенно жестикулирует.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ



— Ну вот, теперь мы упустили обоих этих свиней-гринго! — горестно
воскликнул Альварес Торрес, увидев с берега, как "Анджелика", распустив
паруса, надувшиеся от посвежевшего ветра, стала быстро удаляться и пули с
суши не могли уже теперь ее достать.
— Я бы, кажется, пожертвовал собору на три колокола, — провозгласил
Мариано Веркара-и-Ихос, — только чтобы увидеть их в ста ярдах от моего
ружья. Эх, будь на то моя власть, я бы так быстро отправил всех гринго на
тот свет, что дьяволу в аду пришлось бы изучать английский язык!
Альварес Торрес, задыхаясь от досады и бессильного гнева, несколько раз
ударил кулаком по луке седла.
— Владычица моих грез! — чуть не рыдая, воскликнул он. — Она уехала,
исчезла вместе с обоими Морганами. Я сам видел, как она взбиралась на шхуну.
Что же я теперь скажу Ригану в Нью-Йорке? Ведь если шхуна выберется из
лагуны Чирикви, она может прямым ходом пойти в Нью-Йорк. И тогда окажется,
что эта свинья Френсис не пробыл в отсутствии и месяца, и сеньор Риган не
захочет ничего нам платить.
— Они не выйдут из лагуны Чирикви, — мрачно заявил начальник полиции.
— Что я — безмозглое животное, что ли? Нет, я человек! И я знаю, что они
не выйдут отсюда. Разве я не поклялся мстить им до гроба? Закат такой, что к
ночи ветер явно спадет. По небу это сразу понять можно. Видите эти перистые
облачка? Если ветер и подымется, то небольшой, и наверняка с северо-востока.
Значит, он их погонит прямо в пролив Чоррера. А они никогда не осмелятся
войти в него. Этот черномазый капитан знает лагуну как свои пять пальцев. Он
попытается сделать крюк и пройти мимо Бокас-дель-Торо или через пролив
Картахо. Но и в таком случае мы перехитрим его. Я тоже кое-что соображаю. Да
еще как соображаю-то! Слушайте. Нам предстоит долгий путь верхом. Мы проедем
по берегу до самого Лас-Пальмас. А там сейчас капитан Розаро со своей
"Долорес".
— Это такой паршивенький старый буксир, который даже развернуться как
следует не может? — спросил Торрес.
— Но ведь ночью ветра не будет, да и утром тоже. И мы на этом буксире
захватим "Анджелику", — успокоил его начальник полиции. — Вперед, друзья!
Поскакали! Капитан Розаро — мой приятель. Он окажет нам любую услугу.
На рассвете вконец измученные люди на загнанных лошадях протащились
через заброшенную деревушку Лас-Пальмас к заброшенному причалу, у которого
стоял совсем заброшенный на вид, облезлый буксир, показавшийся им, однако,
лучшим в мире. Из трубы валил дым — признак того, что буксир стоит под
парами; увидев это, начальник полиции, несмотря на усталость, возликовал.
— Доброе утро, сеньор капитан Розаро! Рад вас видеть! — приветствовал
он испанца-шкипера, старого морского волка, который, полулежа на круге
каната, потягивал черный кофе из кружки, и зубы его, всякий раз как он
подносил ее ко рту, выбивали на ней дробь.
— Нечего сказать, доброе утро, когда эта проклятая лихорадка всю душу
из меня вытрясла, — угрюмо проворчал капитан Розаро; руки его и все тело
так дрожали, что горячая жидкость выплескивалась и текла по подбородку и за
ворот расстегнутой рубашки, на волосатую седую грудь. — Да возьми ты это,
чертова скотина! — крикнул он, запуская кружкой вместе с ее содержимым в
мальчика-метиса, по-видимому, его слугу, который, как ни силился, не мог
сдержать смеха.
— Солнце взойдет, лихорадка уймется и оставит вас в покое, — учтиво
сказал начальник полиции, делая вид, что не замечает дурного настроения
капитана. — Ваши дела здесь закончены, вы направляетесь в Бокас-дель-Торо,
и мы поедем с вами, всей компанией, — нам предстоит интереснейшее
приключение. Мы захватим шхуну "Анджелика", которая из-за штиля не могла
ночью выбраться из лагуны, я арестую уйму людей, и вся Панама заговорит,
капитан, о вашей храбрости и находчивости, так что вы и думать забудете о
том, что вас когда-либо донимала лихорадка.
— Сколько? — напрямик спросил капитан Розаро.
— Сколько? — с удивленным видом повторил начальник полиции. — Это же
государственное дело, дорогой друг! И вы все равно идете в Бокас-дель-Торо.
Ведь вам это не будет стоить ни одной лишней лопаты угля!
— Muchacho! [10] Еще кофе! — рявкнул шкипер, обращаясь к мальчику.
Наступила пауза, во время которой Торрес, начальник полиции и все их
утомленные спутники с жадностью смотрели на горячий напиток, принесенный
мальчиком. Зубы капитана Розаро стучали о кружку точно кастаньеты, но он
все-таки сумел глотнуть кофе, не расплескав его, хотя и обжегся при этом.
Какой-то швед с отсутствующим взглядом, в грязном комбинезоне и
засаленной фуражке, на которой значилось: "механик", вылез из люка, закурил
трубку и, присев на борт, казалось, весь ушел в свои мысли.
— Так сколько же? — снова спросил капитан Розаро.
— Давайте отчаливать, дорогой друг, — сказал начальник полиции. — А
потом, когда лихорадка оставит вас в покое, мы с вами разумно обсудим все --
ведь мы же разумные существа, а не какие-нибудь скоты.
— Сколько? — повторил капитан Розаро. — Извините, я не скот. Я
всегда в полном разуме — и когда есть солнце, и когда его нет, и даже когда
меня треплет эта растреклятая лихорадка. Так сколько?
— Ну ладно, отчаливайте. А сколько вы хотите? — сдаваясь, устало
произнес начальник полиции.
— Пятьдесят долларов золотом, — тотчас последовал ответ.
— Но ведь вы все равно туда идете, не так ли, капитан? — мягко
спросил Торрес.
— Я же сказал: пятьдесят долларов золотом.
Начальник полиции безнадежно всплеснул руками и повернулся на каблуках,
делая вид, что собирается уйти.
— Однако вы же поклялись мстить до гроба за разрушение вашей тюрьмы,
— напомнил ему Торрес.
— Но не в том случае, если мне придется платить за это пятьдесят
долларов, — огрызнулся начальник полиции, краешком глаза наблюдая за
дрожавшим от лихорадки капитаном: не начинает ли тот сдаваться.
— Пятьдесят долларов золотом, — сказал капитан, допив кофе и
трясущимися пальцами пытаясь скрутить себе сигарету. Потом он кивнул в
сторону шведа и добавил: — И еще пятерку золотом моему механику. Таков уж:
у нас обычай.
Торрес подошел поближе к начальнику полиции и шепнул:
— Я заплачу за буксир, а с гринго Ригана взыщу лишнюю сотню, разницу
же мы с вами поделим пополам. Так что мы ничего не потеряем. Напротив — еще
останемся в барыше. Риган наказывал мне, чтоб я не скупился на расходы.
Когда солнце поднялось над линией горизонта и ослепительно засверкало в
небе, один из жандармов направился обратно в Лас-Пальмас с измученными
лошадьми, а остальные поднялись на палубу буксира; механик швед спустился в
недра машинного отделения, и капитан Розаро, избавленный от лихорадки
благостными лучами солнца, приказал матросам сняться с причала, а одному из
них стать в рубке у компаса.
На рассвете "Анджелика" все еще дрейфовала недалеко от берега: ветра не
было всю ночь, и ей не удалось выйти в море, хотя она и продвинулась к
северу и находилась сейчас на полпути между Сан-Антонио и проливами
Бокас-дель-Торо и Картахо. Эти два пролива, которые ведут в открытое море,
все еще были милях в двадцати пяти от "Анджелики", а шхуна точно спала на
зеркальной глади лагуны. Душная тропическая ночь заставила всех перебраться
на палубу, и она была положительно устлана спящими. На крыше каюты капитана
лежала Леонсия. В узких проходах, по обеим сторонам каюты, расположились ее
братья и отец. А на носу, между каютой капитана и рубкой рулевого, лежали
рядом оба Моргана; рука Френсиса покоилась на плече Генри, словно оберегая
его. У штурвала, по одну его сторону, обхватив колени руками и положив
голову на руки, сидя спал метис-капитан, а по другую сторону, точно в такой
же позе, спал рулевой — не кто иной, как Персиваль, чернокожий негр из
Кингстона. На шкафуте вповалку лежали матросы, тогда как на носу, на
крошечном полубаке, уткнувшись лицом в скрещенные на груди руки, спал
вахтенный.
Первой проснулась Леонсия. Приподнявшись на локте и подоткнув под него
край плаща, на котором она спала, девушка посмотрела вниз на палубу и
увидела Генри и Френсиса, мирно спавших рядом. Ее влекло к ним обоим — ведь
они были так походки друг на друга; она любила Генри, вспомнила, как он
целовал ее, и, вспомнив об этом, вся затрепетала; она любила и Френсиса,
вспомнила и его поцелуй — и вся залилась краской. Она сама дивилась тому,
что в сердце ее уживается любовь к двум людям сразу. Она уже достаточно
разобралась в своих чувствах и знала, что готова последовать за Генри на
край света, а за Френсисом еще дальше. И ее терзала собственная
безнравственность.
Стремясь бежать от пугавших ее мыслей, Леонсия протянула руку и
кончиком шелкового шарфа начала щекотать нос Френсиса; молодой человек
зашевелился, взмахнул рукой, как бы отгоняя москита или муху, и спросонья
ударил Генри по груди. Таким образом. Генри проснулся первым. Резким
движением он поднялся и сел, разбудив при этом Френсиса.
— Доброе утро, веселый родственничек, — приветствовал его Френсис. --
Что это ты так резвишься?
— Доброе утро, дружище, — проворчал Генри, — да только кто же из нас
резвится? Ведь это ты стукнул меня и разбудил. Мне со сна даже показалось,
будто это палач пришел за мной: ведь как раз сегодня утром меня собирались
вздернуть. — Он зевнул, потянулся, посмотрел через поручни на спящее море
и, толкнув Френсиса, указал ему на спящих капитана и рулевого.
"Какие красавцы эти Морганы", — подумала Леонсия и тут же удивилась,
поймав себя на том, что мысленно произнесла эту фразу не по-испански, а
по-английски. Неужели потому, что они оба завладели ее сердцем, она и думать
стала на их языке, а не на своем родном?
Все было так запутано, что она решила бежать столь запутанных мыслей,
она снова принялась щекотать кончиком шарфа нос Френсиса и была застигнута
врасплох: пришлось ей со смехом признаться, что это она была причиной их
внезапного пробуждения.
Через три часа подкрепившись фруктами и кофе, Леонсия стала у руля, и
Френсис принялся обучать ее, как вести судно и определять путь по компасу.
"Анджелика", повинуясь свежему ветерку, гнавшему ее на север, шла со
скоростью шести узлов. Генри, стоя на наветренной стороне палубы, изучал с
помощью бинокля горизонт, изо всех сил стараясь не замечать, с каким
увлечением занимаются учитель и ученица, хотя втайне ругательски ругал себя
за то, что не ему первому пришла в голову мысль научить Леонсию обращаться с
компасом и рулем. Все же он взял себя в руки и не только не смотрел на них,
но даже и краешком глаза не поглядывал в их сторону.
Зато капитан Трефэзен со свойственным индейцам жестоким любопытством и
с беззастенчивостью негра — подданного короля Георга — был менее
деликатен. Он во все глаза смотрел на молодых людей, и от него не укрылось
неодолимое влечение, которое испытывали друг к другу американец,
зафрахтовавший его судно, и хорошенькая испанка. Они стояли совсем рядом, и
когда оба наклонились над штурвалом, заглядывая в нактоуз, прядь волос
Леонсии коснулась щеки Френсиса; и тотчас они почувствовали, как их словно
пронизало током. И метис-капитан заметил это. Но они почувствовали еще и то,
чего не мог заметить метис-капитан: сильнейшее смущение. Они изумленно
взглянули друг на друга и виновато опустили глаза. Френсис очень быстро и
так громко, что было слышно на другом конце палубы, стал объяснять, как
действует картушка компаса. Но капитан Трефэзен только усмехался, слушая
его.
Налетевший порыв ветра заставил Френсиса схватиться за штурвал. На нем
уже лежала рука Леонсии, и Френсису ничего не оставалось, как положить свою
руку поверх. И снова оба вздрогнули, и снова капитан усмехнулся.
Леонсия подняла глаза на Френсиса и тут же в смущении опустила их. Она
высвободила руку и, давая понять, что урок окончен, медленно отошла от
штурвала, всем своим видом показывая, что руль и компас перестали
интересовать ее. Френсис остался в полном смятении: он понимал, что это
бесчестно, что это предательство, и, невольно взглянув на Генри, стоявшего к
нему в профиль, мысленно пожелал, чтобы тот не видел, что произошло. Леонсия
между тем смотрела невидящими глазами на поросший густым лесом берег,
задумчиво вертя кольцо Генри вокруг пальца.
Однако Генри случайно видел все: он как раз в ту минуту повернулся к
ним, чтобы сообщить, что на горизонте появился какой-то дымок. И
метис-капитан заметил это. Он подошел к Генри и с жестокостью индейца и
беззастенчивостью негра сказал вполголоса:
— Не падайте духом, сэр. У сеньориты доброе сердце, в нем найдется
место для вас обоих — ведь вы такие благородные джентльмены.
В тот же миг ему была преподана одна извечная истина: белые не любят,
когда вмешиваются в их дела; придя в себя, капитан увидел, что лежит на
спине, от сильного удара о палубу у него ныл затылок, а лоб — от не менее
сильного удара, который нанес ему Генри.
И тут в капитане заговорила индейская кровь: вне себя от ярости он
вскочил на ноги, в руке его блеснул нож. Хуан, желтолицый метис, мигом
оказался рядом, в руке его тоже был нож. Подбежало еще несколько бывших
поблизости матросов — образовав полукруг, они стали наступать на Генри; но
тот, с молниеносной быстротой отскочив к борту, ударом руки снизу выбил из
гнезда железный поручень и, поймав его на лету, приготовился к самообороне.
Френсис тотчас бросил штурвал и, выхватив пистолет-автомат, прорвался к
Генри и стал с ним рядом.
— Что он такое сказал? — спросил Френсис своего родственника.
— Я повторю, что я сказал, — угрожающе произнес капитан: сейчас в нем
взяла верх негритянская кровь, и он уже искал путь к компромиссу при помощи
шантажа. — Я сказал...
— Остановись, капитан! — закричал Генри. — Мне очень жаль, что я
ударил тебя. Замнем это дело. Попридержи язык. Забудь. Мне очень жаль, что я
тебя ударил. Я... — Генри невольно сделал паузу и судорожно глотнул: слова
не шли у него с языка. И только потому, что Леонсия стояла тут рядом,
смотрела на него и слушала, он сказал: — Я... я приношу свои извинения,
капитан.
— Вы оскорбили меня, — возмущенным тоном заявил капитан Трефэзен. --
Вы нанесли мне увечья! А никто не имеет права наносить увечья подданному
короля Георга — да благословит его господь! — без денежного возмещения.
Услышав это откровенное требование шантажиста, Генри чуть было не
набросился на него. Но Френсис примирительно положил руку ему на плечо и
удержал. Совладав с собой. Генри издал нечто вроде добродушного смешка,
достал из кармана два золотых по десять долларов и, словно эти деньги жгли
его, сунул их в руку капитану Трефэзену.
— Дешево отделался, — не сдержавшись, вполголоса пробормотал он.
— Ничего, цена вполне приличная, — заверил его капитан. — Двадцать
долларов за расшибленную голову вполне приличная цена. Распоряжайтесь мною,
сэр, я к вашим услугам. Вы, безусловно, джентльмен. За такую сумму можете в
любое время дать мне по уху.
— И мне, сэр, мне тоже! — широко и подобострастно осклабившись,
вставил Персиваль, негр из Кингстона. — За такие деньги, сэр, можете
отлупить меня в любое время. И вообще можете лупить всякий раз, когда у вас
будут лишние деньги...
На этом происшествию и суждено было закончиться, ибо тут послышался
крик впередсмотрящего:
— Дым! Пароход прямо за кормой! Через час все уже знали, что это за
дым и что он означает, так как буксиру "Долорес" не составило особого труда
нагнать "Анджелику", снова попавшую в полосу штиля, и теперь со шхуны,
которую отделяло от буксира всего каких-нибудь полмили, уже можно было
рассмотреть в бинокль его крошечную переднюю палубу, положительно забитую
вооруженными людьми. И Генри и Френсис сразу узнали среди них начальника
полиции и нескольких жандармов.
Ноздри старого Энрико Солано раздувались, — он выстроил своих четырех
сыновей на корме, встал с ними рядом и приготовился к бою. Леонсия,
терзаемая любовью к Генри и любовью к Френсису, была больше увлечена
собственными переживаниями, хоть и не показывала виду: она смеялась вместе
со всеми над жалким суденышком и вместе со всеми радовалась порыву ветра,
накренившему "Анджелику" на левый борт так, что поручни ее чуть не коснулись
воды, и погнавшему вперед со скоростью девяти узлов.
Но погода и ветер были в это утро неустойчивы. Лик лагуны то морщился
от налетавшего ветра, то снова становился гладким, как стекло.
— К сожалению, должен сообщить вам, сэр, что нам не уйти от них, --
заявил капитан Трефэзен Френсису. — Если бы ветер продержался, сэр, мы бы
ушли. Но он все время меняется и то и дело спадает. Нас несет прямо на
берег. Мы загнаны в тупик, сэр, теперь нам не уйти.
Генри опустил бинокль, через который он изучал берег, и посмотрел на
Френсиса.
— А ну, выкладывай! — воскликнул Френсис. — Сразу видно: ты что-то
придумал. Какой же у тебя план? Рассказывай.
— Вон там лежат два островка, именуемые Тигровыми, — принялся
излагать свой план Генри. — Они охраняют узкий вход в бухту Хучитан,
который называют Эль Тигре. И поверьте, зубы у этого тигра не худее, чем у
настоящего. Проходы по обе стороны островков, между ними и сушей, так мелки,
что даже шлюпка садится там на мель. Пройти может лишь тот, кто знает все
изгибы фарватера, а я их знаю. Правда, пролив Эль Тигре между островами
достаточно глубок, но он такой узкий, что в нем и не развернешься. Шхуна
может войти в него только в том случае, если ветер будет с кормы или с
траверза. Сейчас ветер благоприятствует нам, и мы пройдем через пролив. Но
это только половина моего плана...
— А если ветер переменится или спадет, сэр, — ведь прилив и отлив в
бухте бывает такой, что волны горами ходят, это уж мне хорошо известно, --
моя красавица шхуна разобьется о скалы! — запротестовал капитан Трефэзен.
— Если это случится, я уплачу тебе полную ее стоимость, — кратко
заверил его Френсис и, не обращая больше на него внимания, повернулся к
Генри, — Так в чем же заключается вторая половина твоего плана?
— Даже стыдно сказать тебе, — рассмеялся Генри. — Но это вызовет
столько проклятий на испанском языке, сколько не слыхала лагуна Чирикви с
тех пор, как старик сэр Генри разграбил Сан-Антонио и Бокасдель-Торо. Вот
сейчас увидишь.
Леонсия, сверкая глазами, захлопала в ладоши и воскликнула:
— Это должно быть что-то замечательное. Генри! По вашему лицу это
видно. Ну, скажите же хотя бы мне!
Отведя Леонсию в сторону и поддерживая ее за талию, так как палуба
ходила ходуном. Генри стал шептать ей что-то на ухо. Френсис лее, чтобы
скрыть овладевшее им при этом чувство, навел бинокль на своих
преследователей. Капитан Трефэзен лукаво усмехнулся и обменялся
многозначительным взглядом с желтолицым матросом.
— Вот что, шкипер, — сказал Генри, подходя к нему. — Мы сейчас как
раз у входа в Эль Тигре. Возьмись за штурвал и направь судно прямо в пролив.
Кроме того — и pronto! — чтоб мне принесли сюда бухту полудюймового
старого мягкого троса, побольше бечевки и парусных ниток, ящик с пивом, что
стоит в кладовой, кофейник и пятигаллоновый бидон, из которого мы вылили
вчера вечером последние остатки керосина.
— Но я с прискорбием должен обратить ваше внимание, сэр, на то, что
этот канат стоит немалых денег, — заметил капитан Трефэзен, когда Генри
принялся мастерить что-то из доставленных ему разнородных предметов.
— Тебе за это заплатят, — успокоил его Френсис.
— И кофейник тоже почти новый.
— И за него тебе заплатят.
Капитан вздохнул и сдался, но при виде последующих действий Генри,
который принялся откупоривать бутылки с пивом и выливать их содержимое в
шпигаты [11], опять завздыхал.
— Пожалуйста, сэр, — взмолился Персиваль, — если уж вам так нужно
вылить это пиво, вылейте его лучше мне в глотку.
Матросы мигом набросились на драгоценный напиток и вскоре сложили к
ногам Генри пустые бутылки. Он снова заткнул их пробками и стал привязывать
к канату на расстоянии шести футов одну от другой. Потом он отрезал от
каната несколько кусков — каждый в две сажени длиной — и привязал их между
бутылками, чтобы они служили своеобразными буйками. Сюда лее он прикрепил
кофейник и две жестянки из-под кофе. К одному концу каната Генри привязал
бидон из-под керосина, а к другому — ящик из-под пива и, покончив со всем
этим, взглянул на Френсиса.
— О, я понял, что ты затеял, еще пять минут назад, — рассмеялся
Френсис. — Эль Тигре, по-видимому, и в самом деле очень узок — иначе ведь
буксир мог бы обойти твою ловушку.
— Эль Тигре как раз такой ширины, — был ответ. — Есть место, где
проход между мелями не достигает и сорока футов. Если капитан направит свой
буксир мимо нашего капкана, он наткнется на мель. Но его люди в таком случае
вброд доберутся до берега. А теперь надо отнести это сооружение на корму и
приготовиться к спуску его в воду. Ты встань на правом борту, а я встану на
левом, и когда я тебе крикну — бросай ящик за борт как можно дальше.
Хотя ветер немного утих, "Анджелика", шедшая прямо по ветру, все же
делала пять узлов, но "Долорес", которая делала шесть узлов, стала
постепенно нагонять ее. Когда с "Долорес" заговорили ружья, капитан под
руководством Генри и Френсиса соорудил на корме невысокую баррикаду из
мешков с картофелем и луком, старых парусов и бухт каната. Низко нагнувшись
под этим укрытием, рулевой продолжал вести шхуну. Леонсия отказалась
спуститься вниз, но когда стрельба участилась, она, уступая настояниям
родных, прикорнула за каютой. Матросы попрятались в уголках и закоулках,
тогда как старик Солано и его сыновья, залегшие на корме, вели обстрел
буксира.
Генри и Френсис заняли намеченные позиции и в ожидании, пока
"Анджелика" подойдет к самому узкому месту Эль Тигре, тоже приняли участие в
перестрелке.
— Примите мои поздравления, сэр, — сказал капитан Трефэзен Френсису.
Индейская кровь побуждала его время от времени приподнимать голову и
выглядывать из-за поручней, тогда как негритянская кровь принуждала лежать
ничком, точно он прилип к палубе. — Ведь это сам капитан Розаро ведет
судно. А сейчас он так подпрыгнул и схватился за руку, что можно не
сомневаться: вы аккуратно прошили ее пулей. Этот капитан Розаро чрезвычайно
горячий hombre [12], сэр. Мне кажется, я отсюда слышу, как он сыплет
проклятьями.
— Приготовься, Френсис, сейчас подам сигнал, — сказал Генри, кладя
ружье и пристально вглядываясь в низкие берега, обрамлявшие Эль Тигре по обе
стороны судна. — Мы почти добрались до нужного места. Не торопись, жди
сигнала, и когда я скажу: "три" — бросай.
Буксир был всего ярдах в двухстах от них и быстро нагонял шхуну, когда
Генри подал сигнал. Он и Френсис выпрямились и по команде "три!" бросили
свои концы. Ящик из-под пива и бидон из-под керосина упали в море, потащив
за собой канат с привязанными к нему банками, жестянками и бутылками.
Генри и Френсис были так увлечены своей затеей, что продолжали стоять,
наблюдая, как растягивается по вспененной воде их капкан. Залп с буксира
"Долорес" заставил их ничком броситься на палубу, а когда они выглянули
из-за поручней, нос буксира уже подмял под себя канат с буйками. Через
минуту они увидели, как судно замедлило ход и остановилось.
— Недурно мы опутали его винт! — захлопал в ладоши Френсис. — Браво,
Генри!
— Теперь только бы ветер продержался... — скромно заметил Генри.
"Анджелика" поплыла дальше, оставив позади застывший на месте буксир;
он становился все меньше и меньше, и все же с борта шхуны увидели, что
буксир сел на мель, а люди, попрыгав за борт, стали пробираться вброд к
берегу.
— Давайте-ка споем нашу песенку! — весело воскликнул Генри и затянул:
Мы — спина к спине — у мачты...
— Все это очень хорошо, сэр, — прервал их капитан Трефэзен, когда
Морганы закончили первый куплет; он поводил плечами в такт напеву, глаза у
него блестели. — Но ветер упал, сэр. Мы опять заштилили. Как же мы теперь
выберемся из бухты Хучитан? "Долорес — то ведь не получила никаких
повреждений. Мы только задержали ее, и все. Какой-нибудь негр нырнет под
судно, очистит винт, и тогда они мигом нагонят нас.
— Но здесь недалеко до берега, — заметил Генри, смерив взглядом
расстояние, и, обернувшись к Энрико, спросил: — Что тут на берегу, сеньор
Солано? Кто здесь живет: индейцы племени майя или плантаторы?
— Есть и плантаторы, есть и индейцы, — ответил Энрико. — Но я хорошо
знаю эти места. Если на шхуне оставаться опасно, то на берегу, мне думается,
мы будем в безопасности. Там мы достанем и лошадей, и седла, и мясо, и хлеб.
Кордильеры недалеко. Чего нам еще надо?
— А как же Леонсия? — заботливо осведомился Френсис.
— Она прирожденная амазонка, и мало найдется американцев, которых она
не перещеголяла бы в верховой езде, — отвечал Энрико. — Поэтому я
посоветовал бы вам — если вы, конечно, согласны — спустить на воду большую
шлюпку, как только "Долорес" станет нас нагонять.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ



— Все в порядке, шкипер, все в порядке, — заверил Генри
капитана-метиса, который стоял рядом с ними на берегу и, казалось, не
решался проститься и вернуться на "Анджелику", дрейфовавшую неподалеку на
застывшей в мертвом штиле поверхности бухты Хучитан.
— Это, так сказать, отклонение от курса, — пояснил Френсис. --
Приятное словцо — "отклонение". А еще приятнее, если удается отклониться по
задуманному плану.
— А если не удается, — возразил капитан Трефэзен, — тогда это
называется совсем другим словом и весьма неприятным: "катастрофа".
— Вот это как раз и случилось с "Долорес", когда мы опутали ее винт,
— рассмеялся Генри. — Но мы не знаем, что такое катастрофа. Мы называем
это иначе: отклонение от курса. И в доказательство нашей веры в успех
оставляем с вами двух сыновей сеньора Солано. Альварадо и Мартинес знают
фарватер как свои пять пальцев. Они выведут вас отсюда, когда подует
благоприятный ветер. Начальник полиции ведь не за вами гонится. Он нас
преследует. И как только мы двинемся в горы, он бросится за нами со всем
своим отрядом.
— Да неужели ты не понимаешь? — вмешался Френсис. — "Анджелика" в
западне. Если мы останемся на борту, шеф захватит и нас и "Анджелику". Вот
мы и решили отклониться от курса и уйти в горы. Он бросится за нами. И это
даст "Анджелике" возможность скрыться. Ну, а уж нас-то он, конечно, не
поймает.
— А вдруг я потеряю свою шхуну? — не отставал темнокожий шкипер. --
Если она наскочит на скалы, я наверняка потеряю ее: ведь проходы здесь такие
опасные!
— Тогда тебе заплатят за нее, я тебе все время об этом твержу! --
сказал Френсис с возрастающим раздражением.
— А сколько у меня еще было всяких других расходов...
Френсис вытащил блокнот и карандаш, наскоро написал несколько слов и
передал записку капитану.
— Вручишь это сеньору Мельхиору Гонзалесу в Бокас-дель-Торо, — сказал
он. — И получишь у него тысячу золотых. Это банкир, мой агент, — он и
расплатится с тобой.
Капитан Трефэзен недоверчиво посмотрел на записку.
— Не бойся, он вполне платежеспособен, — заверил его Генри.
— Да, сэр, я знаю, сэр, что мистер Френсис Морган известный и богатый
джентльмен. Но вот насколько богатый? Может, все его богатство меньше моего
скромного достояния. У меня вот есть "Анджелика", я за нее никому ни одного
песо не должен. У меня есть два незастроенных городских участка в Колоне и
еще четыре в порту Белене, — я могу на них здорово разбогатеть, когда
"Юнайтед фрут компани" начнет строить там свои склады...
— А ну-ка, Френсис, сколько твой папаша тебе оставил? — спросил
Генри, чтобы поддразнить метиса. — Исчисляя в кругленьких?
Френсис пожал плечами и неопределенно ответил:
— Больше, чем у меня пальцев на руках и на ногах.
— Это долларов, сэр? — спросил капитан.
Генри резко мотнул головой.
— Тысяч, сэр? Генри снова мотнул головой.
— Миллионов, сэр?
— Вот теперь ты попал в точку, — ответил Генри. — Мистер Френсис
Морган достаточно богат, чтобы купить почти всю республику Панаму — без
канала, конечно.
Метис-капитан недоверчиво посмотрел на Энрико Солано.
— Мистер Морган вполне уважаемый джентльмен, — подтвердил тот. — Мне
это хорошо известно. Я получил деньги — тысячу песо — по его записке,
адресованной сеньору Мельхиору Гонзалесу в Бокас-дель-Торо. Эти деньги вон
там, в мешке.
И он кивком указал в ту сторону, где Леонсия, сидя на тюках с багажом,
развлечения ради заряжала винчестер. Мешок, который капитан уже давно
приметил, лежал у ее ног.
— Терпеть не могу путешествовать без денег, — смущенно пояснил
Френсис своим спутникам. — Никогда не знаешь, в какую минуту тебе может
понадобиться доллар. Однажды вечером у меня сломалась машина в
Смит-Ривер-Корнерс, неподалеку от Нью-Йорка; при мне была только чековая
книжка, и, представьте, я остался в этом городишке без сигарет.
— Как-то раз в Барбадосе я поверил было одному белому джентльмену,
который зафрахтовал мое судно, чтобы ловить летающих рыб... — начал
капитан.
— Ну ладно, капитан, до свидания, — оборвал его Генри. --
Отправляйся-ка лучше к себе на борт, а мы сейчас тронемся в путь.
И небольшой отряд во главе с Энрико зашагал в горы, так что капитану
Трефэзену не оставалось ничего иного, как подчиниться. Он помог матросам
столкнуть шлюпку в воду, влез в нее, сел за руль и приказал грести к
"Анджелике". Поглядывая время от времени назад, он видел, как его пассажиры
взвалили на себя поклажу и скоро исчезли в густой зеленой растительности.
Вскоре путники вышли на просеку, где несколько партий пеонов вырубали
девственный тропический лес и выкорчевывали пни, чтобы на этом месте
насадить каучуковые деревья: для автомобильных шин сейчас требовалось много
каучука. Леонсия шагала рядом с отцом во главе отряда. Ее братья, Рикардо и
Алесандро, шли следом, нагруженные тюками, а Френсис и Генри, тоже с ношей,
замыкали шествие.
Высокий худощавый старик с внешностью идальго, сидевший, несмотря на
преклонный возраст, очень прямо в седле, при виде этой странной процессии
пустил свою лошадь вскачь, прямо через поваленные деревья и ямы от
выкорчеванных пней, навстречу путникам.
Узнав Энрико, он спрыгнул с лошади, снял перед Леонсией сомбреро, а с
Энрико обменялся крепким рукопожатием, как старый закадычный друг. В его
приветствиях и взглядах сквозило явное восхищение Леонсией.
Разговор велся по-испански, с быстротой пулемета: тотчас была изложена
просьба помочь лошадьми и получено в ответ любезное согласие; затем
состоялось представление обоих Морганов. По латиноамерика

Сторінки

Подякувати Помилка?

Дочати пiзнiше / подiлитися