Публикация помечена на удаление. Ожидает подтверждения модератора.

Джек Лондон. Сердца трех

сторінка №3

- Нам нужен ты сам, — ответил незнакомый вожак, усы его свирепо
щетинились, а черные бегающие глазки свирепо поблескивали.
— Так, может, вы мне скажете, во имя Адама и Евы и всех распрекрасных
ящеров, кто вы такие?
— Это достопочтенный сеньор Мариано Веркара-и-Ихос, начальник полиции
Сан-Антонио, короче — шеф, — ответил Торрес.
— Ну, пропал! — рассмеялся Френсис, вспомнив, как описывал этого
субъекта Генри. — Должно быть, вы считаете, что я нарушил какое-то правило
стоянки судов или предписание санитарной комиссии, бросив здесь якорь. Но об
этом вам надо говорить с моим капитаном — капитаном Трефэзеном, весьма
почтенным джентльменом. А я — только лицо, зафрахтовавшее шхуну, обычный
пассажир. Вы безусловно убедитесь, что капитан Трефэзен — большой знаток
законов мореплавания и стоянки судов в порту.
— Вы должны держать ответ за убийство Альфаро Солано, — сказал
Торрес. — Вам не удалось одурачить меня, Генри Морган, вашими разговорами в
асьенде о том, что вы якобы кто-то другой. Я знаю этого другого. Его зовут
Френсис Морган, и я смело могу сказать, что он вовсе не убийца, а
джентльмен.
— О боги морских глубин со всеми их рыбами и рыбешками! — воскликнул
Френсис, — Но ведь вы пожали мне руку, сеньор Торрес!
— Я был одурачен, — со скорбной миной признался Торрес, — но только
на какой-то миг. Ну, так сдаетесь вы мирным путем?
— Точно я могу... — Френсис взглянул на шесть ружей и красноречиво
пожал плечами. — Я полагаю, вы будете Судить меня pronto и на заре
повесите?
— Правосудие свершается очень быстро в Панаме, — ответил начальник
полиции по-английски; говорил он более или менее понятно, только с забавным
акцентом. — Но все-таки не так быстро. Мы не повесим вас на Заре, лучше в
десять утра — так для всех будет удобнее. Как вы полагаете?
— О, решайте сами, — ответил Френсис. — Можно и в одиннадцать и в
двенадцать, мне все равно.
— Попрошу вас следовать за нами, сеньор, — сказал Мариано
Веркара-и-Ихос мягким тоном, который, однако, не мог скрыть железной
твердости его намерений. — Хуан! Игнасио! — скомандовал он по-испански, --
Слезайте с коней! Отберите у него оружие! Нет, руки связывать не надо.
Посадите его на лошадь позади Грегорио.
Френсиса втолкнули в аккуратно выбеленную камеру с глинобитными стенами
футов в пять толщиной; на земляном полу спали в разных позах человек шесть
арестантов-пеонов. Прислушиваясь к глухим ударам топора, раздававшимся
где-то неподалеку, Френсис вспомнил только что окончившийся суд и тихо,
протяжно свистнул. Было половина девятого вечера. Суд начался в восемь. А
топоры уже стучали по бревнам, из которых сооружали виселицу, — завтра в
десять часов утра на этом помосте ему обовьют веревкой шею и вздернут.
Разбор дела длился всего тридцать минут, по его часам. Они уложились бы и в
двадцать, если бы в зал не ворвалась Леонсия и не задержала внимания судей
еще на десять минут, любезно предоставленных ей, как даме из знатного рода
Солано.
"Шеф был прав, — заключил про себя Френсис. — Правосудие в Панаме на
самом деле свершается быстро".
Одно то, что в кармане у него нашли письмо от Леонсии на имя Генри
Моргана, уже губило его. Остальное было просто. С полдюжины свидетелей
присягнули в том, что было совершено убийство, и опознали его как убийцу. То
же подтвердил и сам начальник полиции. Единственным светлым моментом было
внезапное появление Леонсии в сопровождении трясущейся от старости дряхлой
тетушки Солано. У Френсиса сладко замерло сердце, когда он увидел, с какой
энергией прелестная девушка ринулась в борьбу за его жизнь, хотя борьба эта
и была заранее обречена на провал.
Первым делом она велела Френсису закатать рукав и показать левую руку,
при этом Френсис заметил, как начальник полиции презрительно передернул
плечами. Затем Леонсия повернулась к Торресу и заговорила по-испански,
страстно доказывая что-то, — что именно, Френсис не мог понять, так как
говорила она слишком быстро. А потом он видел и слышал, как орала и
жестикулировала наполнявшая зал толпа, когда Торрес взял слово.
Но чего он не видел — это как Торрес потихоньку обменялся несколькими
словами с начальником полиции, прежде чем пробраться сквозь толпу к месту,
отведенному для свидетелей. Он не видел этой сценки, как не знал и того, что
Торрес находится на жалованье у Ригана, который платит, чтобы его, Френсиса,
держали вдали от Нью-Йорка как можно дольше, а если удастся, то и всю жизнь.
Не знал Френсис и того, что Торрес влюблен в Леонсию и терзается ревностью,
способной толкнуть его на любой шаг.
Поэтому Френсис не понял всего, что скрывалось за ответами Торреса на
вопросы Леонсии, которая все-таки заставила его признать, что он никогда не
видел шрама на левой руке Френсиса Моргана. Леонсия победоносно посмотрела
на старикашку судью, но тут начальник полиции вышел вперед и, подойдя к
Торресу, громовым голосом спросил:
— А можете ли вы поклясться, что когда-либо видели шрам на руке Генри
Моргана?
Смущенный, сбитый с толку Торрес растерянно посмотрел на судью, потом
умоляюще перевел взгляд на Леонсию и, наконец, молча покачал головой в знак
того, что не может поклясться в этом.
Толпа оборванцев, наполнявшая зал, торжествующе заревела. Судья
произнес приговор, рев усилился, и комиссар с несколькими жандармами
поспешно вывели Френсиса — не без сопротивления с его стороны — из зала
суда и препроводили в камеру, — казалось, они стремились спасти его от
толпы, не желавшей ждать до десяти часов завтрашнего утра, чтобы учинить над
ним расправу.
"Эх, как этот бедняга Торрес попался, когда его стали спрашивать про
шрам Генри!" — дружелюбно размышлял Френсис; вдруг загромыхали засовы,
дверь в его камеру отворилась, и на пороге показалась Леонсия.
Френсис поднялся навстречу ей. Но она, не отвечая на его приветствие,
повернулась к сопровождавшему ее комиссару и обрушилась на него, подкрепляя
свою речь властными жестами. Комиссар, видимо, дал себя уговорить и приказал
тюремщику перевести пеонов в другие камеры, а сам как-то нервно поклонился,
словно извиняясь перед Леонсией, и вышел, прикрыв за собой дверь.
Только тогда самообладание покинуло Леонсию: она бросилась в объятия
Френсиса и разрыдалась у него на плече.
— Проклятая страна, проклятая страна! Нет в ней справедливости!
Держа в объятиях ее гибкое тело, такое волнующе прекрасное, Френсис
вспомнил Генри — босого, в парусиновых штанах и обвисшем сомбреро, который
там, на острове Быка, упорно роет песок в поисках сокровища.
И хотя его влекло к Леонсии, он попытался высвободиться из ее объятий,
но это не вполне удалось ему. И все же он отчасти сумел овладеть собой и
заговорил с ней голосом рассудка, а не сердца, властно напоминавшего о себе.
— Теперь по крайней мере я знаю, что такое сговор, — произнес он,
хотя сердце его в этот миг подсказывало ему совсем иные слова. — Если бы
ваши соотечественники умели спокойно рассуждать, вместо того чтобы
действовать сгоряча, они бы прокладывали железные дороги и развивали свою
страну. Посмотрите на этот суд — ведь он весь был построен на игре
страстей, на сговоре. Те, кто меня судил, заранее знали, что я виновен, и им
так хотелось наказать меня, что они даже не потрудились отыскать
доказательства моей виновности или хотя бы установить личность обвиняемого.
К чему откладывать? Они знали, что Генри Морган пырнул ножом Альфаро. Они
знали, что я Генри Морган. А когда человек знает, чего ради утруждать себя
проверкой?
Не слушая его, Леонсия всхлипывала и все порывалась обнять его, а когда
он умолк, она уже была в его объятиях, головка ее прильнула к его груди,
губы — к его губам; и не успел он опомниться, как уже сам целовал ее.
— Люблю тебя, люблю тебя! — сквозь рыдания шептала она.
— Нет, нет! — сказал он, отталкивая от себя ту, которую больше всего
желал. — Мы просто очень похожи с Генри. Ведь вы любите Генри, а я не
Генри.
Разжав объятия, она сдернула с пальца кольцо Генри и швырнула его на
пол. Френсис совсем потерял голову; он и сам не знал, что могло бы произойти
в следующий момент, если бы его не спасло появление комиссара с часами в
руке, который, не поднимая головы, упорно смотрел на минутную стрелку и
делал вид, что для него больше ничего не существует.
Леонсия горделиво выпрямилась, но когда Френсис снова надел ей на палец
кольцо Генри и на прощание поцеловал руку, она едва не разрыдалась. Уже у
самой двери она обернулась и одними губами беззвучно шепнула: "Люблю тебя".
Ровно в десять, с последним ударом часов, Френсиса вывели на тюремный
двор, где стояла виселица. Все жители Сан-Антонио, а также и многих
окрестных селений собрались здесь; толпа была возбуждена и весело настроена.
Леонсия, Энрико Солано и пять его рослых сыновей были тоже тут. Отец и
братья Леонсии, кипя от негодования, нетерпеливо прохаживались взад и
вперед, но начальник полиции, окруженный жандармами во главе с комиссаром,
оставался невозмутимым. Тщетно пыталась Леонсия пробиться к Френсису, когда
его подвели к виселице, и тщетно пытались родные уговорить девушку покинуть
двор. И так же тщетно протестовали ее отец и братья, утверждая, что Френсис
не тот человек, которого ищет правосудие. Начальник полиции лишь
презрительно усмехнулся и приказал начинать.
Когда Френсис взошел на помост и ступил уже на лестницу, приставленную
к виселице, к нему подошел священник; но Френсис отказался от его
напутствия: он сказал ему по-испански, что если вешают невинного человека,
то он и без чужих молитв попадет в рай, — пусть молятся те, кто его вешает.
Френсису связали ноги и стали вязать руки, на него уже собирались
надеть черный колпак и накинуть на шею петлю, как вдруг из-за тюремной
ограды донесся голос приближающегося певца:
Мы — спина к спине — у мачты,
Против тысячи вдвоем!
Леонсия, находившаяся в полуобморочном состоянии, услышав этот голос,
пришла в себя и даже вскрикнула от радости, увидев Генри Моргана, который,
расталкивая стражу, преграждавшую ему путь, входил в это время во двор.
Один только Торрес огорчился при появлении Генри, но все были так
возбуждены, что никто этого не заметил. Зрители не стали возражать, когда
начальник полиции, пожав плечами, объявил, что ему безразлично, кого из этих
двух вешать, — лишь бы повесить. Зато вся мужская половина семейства Солано
горячо запротестовала, утверждая, что Генри тоже не виновен в убийстве
Альфаро. Однако решил дело Френсис; все еще стоя на помосте, пока ему
развязывали руки и ноги, он крикнул, перекрывая шум толпы:
— Вы судили меня! Вы не судили его! Вы не можете повесить человека без
суда! Раньше должен быть суд!
Френсис спустился с помоста и обеими руками схватил руку Генри, но не
успел он пожать ее, как к ним подошел комиссар, сопутствуемый начальником
полиции, и с соблюдением всех формальностей арестовал Генри Моргана за
убийство Альфаро Солано.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ



— Надо действовать быстро — это главное, — заявил Френсис, обращаясь
к небольшому семейному совету, собравшемуся на веранде асьенды Солано.
— Главное — укоризненно воскликнула Леонсия, перестав взволнованно
мерить шагами веранду. — Главное — спасти его!
И она возмущенно потрясла пальцем перед носом Френсиса, как бы
подчеркивая значение сказанного. Не удовольствовавшись этим, она потрясла
пальцем и перед носом всех своих родных — отца и каждого из братьев.
— И быстро! — с жаром продолжала она. — Мы должны действовать
быстро, а не то... — И голос ее оборвался от несказанного ужаса,
охватившего ее при мысли о том, что может произойти с Генри, если они не
будут действовать быстро.
— Для шефа все гринго одинаковы, — в тон ей заметил Френсис, а сам
при этом подумал: "Какая она красивая и чудесная". — Шеф безусловно царь и
бог в Сан-Антонио, — продолжал он, — и привык действовать не раздумывая.
Он даст Генри не больше сроку, чем дал мне. Мы должны сегодня же вызволить
беднягу из тюрьмы.
— Слушайте! — снова заговорила Леонсия. — Мы, Солано, не можем
допустить этой... этой казни. Наша гордость... наша честь... Мы не можем
допустить этого. Ну, говорите же! Да говорите же кто-нибудь! Хоть ты, отец.
Предложи что-нибудь...
А пока шло обсуждение, Френсис молча слушавший их дебаты, терзался
глубокой печалью. С каким великолепным пылом говорила Леонсия, но пыл этот
был вызван чувством к другому человеку, что, конечно, не могло порадовать
Френсиса. Сцена, разыгравшаяся на тюремном дворе после того, как его
выпустили, а Генри арестовали, все еще стояла у него перед глазами. Он точно
сейчас видел — и сердце его заныло при воспоминании об этом, — как Леонсия
бросилась в объятия Генри, а тот отыскал ее руку, чтобы убедиться, на месте
ли его кольцо, и, убедившись, крепко обнял девушку и поцеловал долгим
поцелуем.
"Ну ладно, хватит", — со вздохом подумал Френсис. Во всяком случае, он
сделал все, что мог. Разве после того, как Генри увели, он не сказал Леонсии
— спокойно и даже холодно, — что Генри ее жених и возлюбленный и что
лучшего выбора дочь Солано и сделать не могла?
Но от этих воспоминаний он ничуть не становился счастливее, как и от
сознания, что поступил правильно. Да, правильно. Он ни разу в этом не
усомнился, и это позволяло ему глушить в себе чувство к Леонсии. Однако
сознания собственной правоты, как он обнаружил в данном случае, еще далеко
не достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым.
Но на что же иное мог он рассчитывать? Просто ему не повезло: он
приехал в Центральную Америку слишком поздно — вот и все; приехал, когда
эта прелестная девушка уже отдала свое сердце тому, кто пришел до него, --
человеку, ничуть не хуже его самого, а может быть, как подсказывало ему
чувство справедливости, даже и лучше. И это чувство справедливости
требовало, чтобы он честно относился к Генри — своему кровному родственнику
Генри Моргану, необузданному потомку необузданного предка, человеку в
парусиновых штанах и обвисшем сомбреро, неравнодушному к ушам незнакомых
молодых людей, питающемуся сухарями и черепашьими яйцами и готовому
перекопать целых два острова — Быка и Тельца — в поисках клада старого
пирата.
Энрико Солано и его сыновья, сидя на широкой веранде своего дома,
строили планы спасения Генри, а Френсис рассеянно слушал их; в это время из
комнат вышла служанка, прошептала что-то на ухо Леонсии и повела ее за угол
дома, на другой конец веранды, где произошла сцена, которая немало насмешила
бы и разъярила Френсиса, присутствуй он при ней.
Завернув за угол дома, Леонсия увидела Альвареса Торреса, разодетого в
пышный средневековый костюм богатого плантатора, какие еще носят в Латинской
Америке; Торрес снял сомбреро и, держа его в руке, склонился перед девушкой
чуть не до земли, затем подвел ее к плетеному диванчику из индейского
тростника и усадил. Леонсия грустно ответила на его приветствие, хотя в тоне
ее прозвучало любопытство — точно она надеялась услышать от него
какую-нибудь обнадеживающую весть.
— Суд закончился, Леонсия, — сказал Торрес тихо и печально, словно
говорил о покойнике. — Он приговорен. Завтра в десять утра — казнь. Все
это очень грустно, чрезвычайно грустно, но... — Он пожал плечами. — Нет, я
не стану говорить о нем ничего дурного. Он был достойный человек.
Единственный его недостаток — характер. Слишком он был горяч, слишком
вспыльчив. Это и погубило его, заставив погрешить против чести. Будь он в ту
минуту спокойнее и хладнокровнее, никогда бы он не всадил нож в Альфаро...
— Это не он убил моего дядю! — воскликнула Леонсия, поднимая голову и
глядя на него.
— Все это весьма печально, — мягко и грустно продолжал Торрес,
избегая перечить ей. — Судья, народ, начальник полиции — все, к сожалению,
в один голос утверждают, что он виновен. Весьма печально, конечно. Но не об
этом я пришел с вами говорить. Я пришел предложить вам мои услуги.
Располагайте мной, как вам угодно. Моя жизнь, моя честь — в вашем
распоряжении. Приказывайте. Я ваш раб.
И Торрес вдруг грациозно опустился перед ней на одно колено; взяв ее
левую руку, он, видимо, собирался продолжать свою цветистую речь, но в эту
минуту взгляд его упал на кольцо с брильянтом, украшавшее безымянный палец
Леонсии. Он нахмурился и опустил голову; затем, поспешно придав своему лицу
обычное выражение, заговорил:
— Я знал вас, когда вы были еще совсем дитя, Леонсия, прелестная
очаровательная крошка, и я уже тогда любил вас. Нет, выслушайте меня! Прошу
вас. Я должен излить свое сердце. Выслушайте меня до конца. Я всегда любил
вас. Но когда вы вернулись из-за границы, из этого монастыря, где вы
учились, — вернулись уже взрослой, благородной и важной дамой, какой и
подобает быть хозяйке дома Солано, — о, тогда я был просто сражен вашей
красотой. Я был терпелив. Я не говорил вам о своих чувствах. Но вы могли
догадаться о них. И вы, конечно, догадывались. С тех самых пор я воспылал к
вам страстью. Меня пожирало пламя, зажженное вашей красотой, вашей душой,
которая еще прекрасней вашей красоты.
Леонсия знала, что остановить поток его излияний невозможно, и потому
терпеливо слушала, глядя на склоненную голову Торреса и от нечего делать
думая о том, почему у него волосы так некрасиво подстрижены и где он в
последний раз стригся — в Нью-Йорке или в Сан-Антонио.
— Знаете ли вы, чем вы были для меня с тех пор, как вернулись?
Она не отвечала и не пыталась отнять у него руку, хотя он так сильно
сжимал ее, что кольцо Генри Моргана впилось ей в пальцы, причиняя острую
боль. Она не слышала речей Торреса, все дальше и дальше уносясь в мыслях. И
первая ее мысль была о том, что вовсе не такими выспренними тирадами сказал
ей Генри Морган о своей любви и завоевал ее взаимность. И почему это испанцы
всегда так высокопарно и многословно выражают свои чувства? Генри вел себя
совсем иначе. Он вообще почти ни слова не сказал ей. Он действовал.
Поддавшись ее обаянию, чувствуя, что и она неравнодушна к нему, он без
всякого предупреждения — так он был уверен, что не удивит и не испугает
свою любимую, — обнял ее и прижался губами к ее губам. И она не испугалась
и не осталась равнодушной. Только после этого первого поцелуя, продолжая
держать ее в объятиях. Генри заговорил о своей любви.
А о чем совещаются сейчас там, на другом конце террасы, ее родные и
Френсис Морган, что они придумали? Мысли ее текли дальше — она была глуха к
мольбам своего поклонника. Френсис! Ах!.. Она даже вздохнула: почему,
несмотря на любовь к Генри, этот чужой гринго так волнует ее сердце? Неужели
она такая уж безнравственная? Кто же из них ей более мил? Этот? Или тот? Или
вообще любой мужчина может ее увлечь? Нет! Нет! Она не легкомысленна и не
вероломна. И все же?.. Может быть, это потому, что Френсис и Генри так
похожи друг на друга и ее бедное глупое любящее сердечко не в состоянии их
различить? Прежде ей казалось, что она готова последовать за Генри на край
света, делить с ним радости и горе; однако сейчас ей казалось, что она
готова последовать за Френсисом еще дальше. Она безусловно любит Генри --
сердце говорит ей это. Но она любит и Френсиса и почти уверена, что Френсис
любит ее: ей не забыть, с каким пылом они целовались там, в тюремной камере.
И хотя любила она этих двух людей по-разному, чувство это не укладывалось в
ее сознании, а порой даже вынуждало прийти к позорному выводу: что она --
последняя и единственная представительница женской линии в роду Солано --
безнравственная женщина.
Кольцо Генри сильно врезалось в палец Леонсии — Торрес в приливе
страсти опять крепко сжал ей руку, — и это вернуло ее к действительности,
волей-неволей заставив слушать его излияния.
— Вы шип дивной розы, вонзившийся мне в сердце, острая шпора,
терзающая мне грудь, но это раны любви, мучительно-сладостные. Я мечтал о
вас... и о том, что совершу ради вас. И у меня было для вас особое имя,
всегда только одно: владычица моих грез! И вы выйдете за меня замуж, моя
Леонсия! Мы забудем этого сумасшедшего гринго, который сейчас уже все равно
что мертв. Я буду с вами нежен и добр. Я буду вечно любить вас. И никогда
образ того, другого, не встанет между нами. Что до меня, то я не позволю
себе вспоминать о нем. Что же до вас... я буду любить вас так сильно: вы
забудете об этом человеке, и воспоминание о нем ни на миг не даст вашему
сердечку заныть.
Леонсия молчала, обдумывая про себя, как ей поступить, и молчание это
только разжигало надежды Торреса. Леонсия чувствовала, что надо выиграть
время и не отвечать сразу. Если браться за спасение Генри... ведь Торрес
предлагает ей свои услуги! Зачем же его отталкивать, когда от него,
возможно, зависит жизнь человека.
— Говорите! Я сгораю!.. — молил прерывающимся голосом Торрес.
— Не надо! Не надо! — мягко сказала она. — Ну как же я могу слушать
про чью-то любовь, когда тот, кого я любила, еще жив?
Любила!.. Она даже вздрогнула, произнеся это слово в прошедшем времени.
Вздрогнул и Торрес — и надежда разгорелась в нем еще более ярким пламенем.
Он считал Леонсию уже почти своей. Ведь она сказала: "любила", значит, она
уже больше не любит Генри. Она любила его, но теперь это все в прошлом. И,
конечно, женщина с такой нежной и чуткой душой, как она, не может говорить с
ним о любви, пока тот, другой, еще жив. Какая тонкость чувств! Торрес с
гордостью подумал и о тонкости собственных чувств и даже поздравил себя в
душе с тем, что сумел так правильно разгадать сокровенные мысли Леонсии. И
уде он теперь позаботится, решил Торрес, чтобы этот человек, которому
предстоит умереть на следующий день в десять утра, не был помилован и не
сбежал из тюрьмы. Для него было ясно одно: чем скорее Генри Морган умрет,
тем скорее он получит Леонсию.
— Не будем больше об этом говорить... пока, — сказал он с рыцарской
галантностью, не менее галантно пожав руку Леонсии; потом встал с колен и
долгим взглядом посмотрел на нее.
Она ответила ему благодарным рукопожатием и, высвободив свою руку из
его руки, тоже поднялась.
— Пойдемте, — сказала она, — посмотрим, что делают остальные. Ведь
они сейчас разрабатывают — или, вернее, пытаются разработать — план
спасения Генри Моргана.
Когда они подошли к сидевшим на террасе, разговор тотчас прекратился,
словно присутствие Торреса вызвало недоверие собеседников.
— Ну как, придумали что-нибудь? — спросила Леонсия.
Старик Энрико, который, несмотря на свой возраст, был такой же прямой,
стройный и ловкий, как любой из его сыновей, только покачал головой.
— Я могу, если вы позволите, предложить вам один план, — начал было
Торрес, но тут же умолк, поймав предостерегающий взгляд Алесандро.
На аллее, у самой веранды, появилось двое мальчишек-оборванцев. По
росту им нельзя было дать более десяти лет, но по хитрому выражению глаз и
лиц они казались куда старше. Одеты они были весьма необычно: поделили между
собой рубашку и штаны, так что каждому досталось по одежке. Но какая
рубашка! И какие штаны! Были они старые, парусиновые и в свое время
принадлежали рослому мужчине; мальчишка натянул их на себя до подбородка и
обвязал бечевкой вокруг шеи, чтобы они не могли с него соскользнуть, а руки
продел в дыры, зиявшие на месте боковых карманов; внизу штаны были обрезаны
ножом — по его росту. На другом мальчишке была мужская рубаха, подол
которой волочился по земле.
— Пошли вон! — рявкнул на них Алесандро.
Но мальчишка в штанах с самым невозмутимым видом снял камень, который
он нес на голове, и извлек из-под него письмо. Алесандро перегнулся через
балюстраду, взял письмо и, взглянув на конверт, передал Леонсии, а мальчишки
принялись клянчить деньги. Френсис, глядя на это забавное зрелище, невольно
рассмеялся, бросил несколько серебряных монеток, и рубашка со штанами тотчас
помчались прочь по аллее.
Письмо было от Генри, и Леонсия быстро пробежала его глазами. Письмо
это нельзя было назвать прощальным, ибо писал он его как человек, который и
не думает умирать, если, конечно, не произойдет чего-то непредвиденного.
Однако, поскольку такая непредвиденность могла случиться. Генри считал своим
долгом попрощаться с Леонсией; при этом он в шутку просил ее не забывать
Френсиса, который заслуживает внимания хотя бы уже потому, что так похож на
него. Генри.
Сначала Леонсия хотела было показать письмо всем остальным, но строки о
Френсисе заставили ее отказаться от своего намерения.
— Это от Генри, — сказала она, пряча записку за корсаж. — Ничего
существенного он не пишет. Но, видимо, ни на минуту не сомневается, что так
или иначе ему удастся спастись.
— Мы уж постараемся, чтоб ему это удалось, — решительно заявил
Френсис.
Благодарно улыбнувшись ему и с улыбкой же вопросительно взглянув на
Торреса, Леонсия сказала:
— Вы говорили, что у вас есть какой-то план, сеньор Торрес?
Торрес осклабился, подкрутил усы и принял важный вид.
— Существует только один способ — способ гринго, к которому обычно
прибегают англосаксы, прямой и действенный. Именно прямой и действенный. Мы
поедем и выкрадем Генри из тюрьмы — нагло, грубо и открыто, как это делают
гринго. Уж этого-то они там никак не ожидают, а потому операция наверняка
удастся. На побережье можно найти достаточно бандитов, по которым плачет
веревка, и с их помощью атаковать тюрьму. Пообещайте им хорошо заплатить,
только не все деньги давайте сразу, и дело будет сделано.
Леонсия восторженно закивала головой. У старика Энрико заблестели
глаза, а ноздри раздулись, точно он уже почуял запах пороха. Глядя на него,
молодежь тоже загорелась. Все взоры обратились к Френсису: что думает он об
этом, согласен ли? Он медленно покачал головой, и возмущенная Леонсия даже
выкрикнула что-то резкое по его адресу.
— Этот план безнадежен, — сказал Френсис. — Ну зачем всем нам
рисковать головой, пускаясь на эту безумную авантюру, которая заранее
обречена в провал? — Говоря это, он поднялся со своего места подле Леонсии
и, подойдя к балюстраде, стал так, чтобы очутиться между Торресом и
остальными; улучив минуту, он бросил предостерегающий взгляд Энрико и его
сыновьям. — Что же до Генри, то похоже, что его песенка спета...
— Иными словами, вы не доверяете мне? — рассердился Торрес.
— Помилуйте, что вы! — запротестовал Френсис.
Но Торрес, не обращая на него внимания, продолжал:
— Значит, по-вашему, я не должен участвовать в семейном совете Солано,
моих старейших и наиболее уважаемых друзей? И этот запрет накладываете вы --
человек, с которым я едва знаком?
Старый Энрико, заметив, как вспыхнуло гневом лицо Леонсии, поспешил
предостеречь ее взглядом и, любезным жестом прервав тираду Торреса, сказал:
— У Солано не может быть такого семейного совета, на который вы не
были бы допущены, сеньор Торрес. Ведь вы действительно давний друг нашей
семьи. Ваш покойный отец и я были товарищами и дружили, как братья. Но все
это — уж вы простите старику, если он откровенно выскажет вам свое мнение,
— не мешает сеньору Моргану быть правым, когда он говорит о безнадежности
вашего плана. Штурмовать тюрьму — чистейшее безумие. Поглядите на толщину
ее стен. Они могут выдержать многонедельную осаду. Впрочем, должен
признаться, ваша мысль вначале очень подкупила меня. Когда я был еще совсем
молодым человеком и сражался с индейцами в Кордильерах, у нас был такой
случай. Сядемте поудобнее, и я расскажу вам эту историю...
Но Торрес, которому предстояло немало дел, отклонил приглашение,
дружески пожал всем руки, в нескольких словах извинился перед Френсисом и,
сев на свою лошадь, седло и уздечка которой были отделаны серебром, поскакал
в Сан-Антонио. Одним из таких важных дел была телеграфная переписка, которую
он поддерживал с конторой Томаса Ригана на Уолл-стрите. Он имел тайный
доступ на радиостанцию панамского правительства в Сан-Антонио и мог
передавать депеши на телеграф в Вера-Крус. Союз с Риганом был не только
выгоден ему, но и совпадал с его собственными планами в отношении Леонсии и
Морганов.
— Что вы имеете против сеньора Торреса и почему вы отклонили его план
и так рассердили его? — спросила Леонсия Френсиса.
— Ничего, — отвечал тот, — просто мы не нуждаемся в нем, и он не
внушает мне особой приязни. Он дурак и потому способен погубить любой план.
Вспомните, как он сел в калошу, давая показания по моему делу на суде. А
может быть, ему и вообще доверять нельзя? Не знаю. Как бы то ни было, зачем
доверять ему, раз он нам не нужен? Ну, а план его правильный. Мы так и
поступим: отправимся прямо в тюрьму и выкрадем оттуда Генри, если все вы
согласны. И нам вовсе не надо поручать это висельникам, по которым плачет
веревка, и всяким оборванцам с побережья. Нас шестеро мужчин. Если мы своими
силами не сумеем справиться с этим делом, значит, надо на нем ставить крест.
— Но у тюрьмы всегда околачивается с десяток часовых, — возразил брат
Леонсии, восемнадцатилетний Рикардо.
Леонсия, снова было оживившаяся, с укоризной посмотрела на него; но
Френсис поддержал юношу.
— Правильно сказано! — согласился он. — Мы устраним часовых.
— А стены толщиной в пять футов? — напомнил Мартинес Солано, один из
близнецов.
— Мы пройдем сквозь них, — ответил Френсис.
— Но как? — воскликнула Леонсия.
— Вот к этому-то я сейчас и подходку. Скажите, сеньор Солано, у вас
много верховых лошадей? Отлично! А вы, Алесандро, случайно не могли бы
достать несколько шашек динамита где-нибудь на плантации? Отлично!
Великолепно! Ну, а вы, Леонсия, как хозяйка асьенды, должны, конечно, знать,
есть ли у вас в кладовой достаточный запас виски "Три звездочки"?
— Ага, заговор начинает созревать, — рассмеялся он, получив от
Леонсии утвердительный ответ. — Теперь у нас есть все атрибуты для
приключенческого романа в духе Райдера Хаггарда или Рекса Бича. Так
слушайте... А впрочем, подождите. Я сначала хочу поговорить с вами, Леонсия,
о некоторых частностях этого представления...


ГЛАВА ПЯТАЯ



Было далеко за полдень; Генри стоял у зарешеченного окна своей камеры,
смотрел на улицу и ждал, когда же, наконец, с лагуны Чирикви подует ветерок
и хоть немного охладит раскаленный воздух. Улица была пыльная и грязная, --
грязная потому, что со времени основания города, немало столетий назад,
никто, кроме бродячих псов и отвратительных сарычей, которые даже и сейчас
парили в небе и прыгали по отбросам, не очищал ее. Низкие, выбеленные
известкой дома из камня или обожженной глины превращали эту улицу в
настоящее пекло.
От белизны и пыли у Генри даже заломило глаза, и он уже собирался
отойти от окошка, как вдруг заметил, что несколько оборванцев, дремавших в
дверной амбразуре дома напротив, встрепенулись и с интересом стали смотреть
куда-то вдоль улицы. Генри ничего не было видно, но до него доносился грохот
несшейся вскачь повозки. Затем в поле его зрения показался небольшой ветхий
фургон, который мчала закусившая удила лошадь. Седобородый и седовласый
старец, сидевший на козлах, тщетно пытался сдержать ее.
Генри с улыбкой подивился тому, как еще не развалился ветхий фургон --
так его подбрасывало на глубоких выбоинах, покосившиеся колеса еле держались
на оси и вращались вразнобой. Но если фургон еще с грехом пополам держался,
то как не разлетелась на куски ветхая упряжь, — это уж, по мнению Генри,
было просто чудом. Поравнявшись с окном, у которого стоял Генри, старик
сделал еще одну отчаянную попытку остановить лошадь; он приподнялся с козел
и натянул вожжи. Одна вожжа оказалась гнилой и тут же лопнула. Возница
повалился на сиденье, оставшаяся в его руках вожжа натянулась, и лошадь,
повинуясь ей, круто повернула вправо. Что произошло затем — сломалось ли
колесо, или сначала отскочило, а уж потом сломалось, — Генри не мог
разобрать. Одно было несомненно: фургон разлетелся на части. Старик упал и,
протащившись по пыльной мостовой, но упрямо не выпуская из рук оставшуюся
вожжу, заставил лошадь описать круг, и она, фыркая, стала мордой к нему.
Когда он поднялся на ноги, вокруг уже собралась толпа. Но любопытных
быстро раскидали вправо и влево выскочившие из тюрьмы жандармы. Генри
продолжал стоять у окна и с интересом, поистине удивительным для человека,
которому осталось жить всего несколько часов, смотрел на разыгравшуюся перед
ним сценку и прислушивался к долетавшим до него репликам.
Старик дал жандармам подержать лошадь и, даже не стряхнув грязь и пыль
с одежды, поспешно заковылял к фургону и принялся осматривать груз,
состоявший из нескольких ящиков — большого и маленьких. Особенно заботился
он о большом, даже попробовал приподнять его и, приподнимая, словно
прислушивался.
Тут один из жандармов окликнул его; старик выпрямился и стал отвечать
охотно и многословно:
— Вы спрашиваете, кто я? Я старый человек, сеньоры, и живу далеко
отсюда. Меня зовут Леопольде Нарваэс. Мать моя была немкой — да хранят все
святые ее покой! — зато отца звали Балтазар де Хесус-и-Сервальос-и-Нарваэс,
а его отец был доблестный генерал Нарваэс, сражавшийся под началом самого
великого Боливара [8]. А я — я теперь совсем пропал и даже домой не сумею
добраться.
Подстрекаемый вопросами, перемежавшимися с вежливыми выражениями
сочувствия, в которых не бывает недостатка даже у самых жалких оборванцев,
он несколько приободрился и с благодарностью продолжал свой рассказ:
— Я приехал из Бокас-дель-Торо. Дорога заняла у меня пять дней, и пока
я ничего не продал. Живу я в Колоне, и лучше было мне не выезжать оттуда. Но
ведь даже и благородный Нарваэс может стать странствующим торговцем, а
торговец тоже должен жить. Разве не так, сеньоры? Теперь скажите, не знаете
ли вы такого Томаса Ромеро, который живет в вашем прекрасном Сан-Антонио?
— В любом городе Панамы сколько угодно Томасов Ромеро, — расхохотался
Педро Зурита, помощник начальника тюрьмы. — Придется вам описать его
поподробнее.
— Он двоюродный брат моей второй жены, — с надеждой в голосе произнес
старец и, казалось, очень удивился, услышав взрыв хохота.
— Да ведь не меньше десятка всяких Томасов Ромеро живет в Сан-Антонио
и его окрестностях, — возразил ему помощник начальника тюрьмы, — и любой
из них может быть двоюродным братом вашей второй жены, сеньор. У нас тут
есть Томас Ромеро пьяница. Есть Томас Ромеро вор. Есть Томас Ромеро...
впрочем, нет, этот был повешен с месяц назад за убийство с ограблением. Есть
Томас Ромеро богач, у которого большие стада в горах. Есть...
При каждом новом имени Леопольде Нарваэс лишь сокрушенно мотал головой,
но при упоминании скотовода лицо его засветилось надеждой, и он прервал
говорившего:
— Извините меня, сеньор, это, по-видимому, он и есть! Во всяком
случае, он должен быть кем-то в этом роде. Я разыщу его. Если бы можно было
где-нибудь оставить на хранение мой драгоценный товар, я бы тут же
отправился его искать. Хорошо еще, что эта беда приключилась со мной именно
здесь. Я могу доверить свой груз вам — достаточно одного взгляда, чтобы
понять, что вы честный и почтенный человек. — Говоря это, старик порылся в
кармане, извлек оттуда два серебряных песо и протянул тюремщику. — Вот вам.
Надеюсь, вы и ваши люди не пожалеете, что оказали мне помощь.
Генри усмехнулся, заметив, с каким повышенным интересом и уважением
стали относиться к старику Педро Зурита и жандармы после появления монет.
Оттеснив от сломанного фургона любопытных, они тотчас принялись
перетаскивать ящики в помещение тюрьмы.
— Осторожнее, сеньоры, осторожнее, — умолял их старик, пришедший в
неописуемое волнение, когда они взялись за большой ящик. — Несите его
тихонько. Это очень ценный товар и уж больно хрупкий.
Пока содержимое фургона переносили в тюрьму, старик снял с лошади всю
сбрую, кроме уздечки, и положил ее в фургон.
Но Педро Зурита, бросив красноречивый взгляд на столпившихся вокруг
оборванцев, приказал внести и сбрую в тюрьму.
— Стоит нам отвернуться, как мигом все исчезнет — вплоть до
последнего ремешка и пряжки, — пояснил он.
Взобравшись на обломки фургона, старик с помощью Педро Зуриты и стражи
кое-как взгромоздился затем на лошадь.
— Вот и отлично, — сказал он и с благодарностью добавил: — Тысячу
раз спасибо, сеньоры. Как мне повезло, что я встретил таких честных людей, у
которых мой товар будет в целости и сохранности. Правда, товар-то
никудышный, — сами знаете, какой у странствующего торговца может быть
товар, но для меня каждая малость имеет значение. Очень было приятно с вами
познакомиться. Завтра я вернусь со своим родственником, которого я, конечно,
найду, и избавлю вас от труда хранить мое жалкое достояние — Тут он снял
шляпу. — Adios, сеньоры, adios!
И он не спеша двинулся в путь, с некоторой недоверчивостью косясь на
свою лошадь — виновницу всей катастрофы. Но Педро Зурита окликнул его.
Старик натянул поводья и повернул голову.
— Поищите на кладбище, сеньор Нарваэс, — посоветовал помощник
начальника тюрьмы. — Там найдете целую сотню Томасов Ромеро.
— А вы, сеньор, очень вас прошу, особенно берегите большой ящик, --
крикнул в ответ торговец.
На глазах у Генри улица опустела; жандармы поспешили разойтись и
собравшаяся толпа тоже — уж очень сильно пекло солнце. Ничего нет
удивительного, подумал Генри, что в интонациях старого торговца ему
послышалось что-то знакомое. Ведь он только наполовину испанец,
следовательно, и язык у него наполовину испанский, а наполовину немецкий,
поскольку мать его была немка. Говорит он все-таки как местный житель. "Ну и
обворуют его как местного жителя, если в этом тяжелом ящике, который он
оставил на хранение в тюрьме, есть что-то ценное!" — заключил про себя
Генри и перестал думать о происшедшем.
А в караульне, в каких-нибудь пятидесяти футах от камеры Генри, тем
временем грабили Леопольде Нарваэса. Начало положил Педро Зурита,
внимательно и всесторонне осмотревший большой ящик. Он приподнял ящик за
один конец, чтобы составить себе представление о его весе, и, найдя щель,
стал принюхиваться, точно собака, в надежде по запаху определить, что
находится внутри.
— Оставь ты в покое ящик, Педро, — со смехом сказал ему один из
жандармов. — Тебе же заплатили два песо за то, чтобы ты был честен.
Помощник начальника тюрьмы вздохнул, отошел на несколько шагов, присел,
снова посмотрел на ящик и опять вздохнул. Разговор не клеился. Жандармы то и
дело поглядывали на ящик. Даже засаленная колода карт не могла отвлечь их
внимание. Игра не клеилась. Жандарм, который подшучивал над Педро, сам
теперь подошел к ящику и понюхал:
— Ничего не чувствую, — объявил он. — От этого ящика ничем не
пахнет. Что бы это такое могло быть? Кабальеро сказал, что в нем ценный
товар!
— Кабальеро! — фыркнул другой жандарм. — Папаша этого старика скорее
всего торговал жареной рыбой на улицах Колона, и дед его небось тоже. Все
эти вруны-нищие утверждают, будто они прямые потомки конкистадоров.
— А почему бы и нет, Рафаэль? — парировал Педро Зурита. — Разве все
мы не их потомки?
— Само собой, — поспешил согласиться Рафаэль. — Конкистадоры
перебили немало народу.
— И стали предками тех, кто выжил, — докончил за него Педро. Все
расхохотались. — А знаете, я, пожалуй, готов отдать одно из этих двух песо,
только бы узнать, что в ящике.
— А вот и Игнасио! — воскликнул Рафаэль, приветствуя вошедшего
тюремщика, опухшие глаза которого были явным доказательством того, что он
только-только встал после сиесты [9]. — Ему ведь не платили за то, чтобы он
был честным. Иди сюда, Игнасио, удовлетвори наше любопытство и скажи нам,
что в этом ящике.
— А я почем знаю? — ответил Игнасио, хлопая глазами и глядя на
предмет всеобщего внимания. — Я только сейчас проснулся.
— Значит, тебе не платили за то, чтобы ты был честным? — спросил
Рафаэль.
— Всемилостивая матерь божья, да кто же мне станет платить за
честность! — воскликнул тюремщик.
— В таком случае возьми вон там топор и вскрой ящик, — довел свою
мысль до конца Рафаэль. — Мы этого сделать не можем: ведь Педро должен
поделиться с нами своими двумя песо, значит, нам тоже заплатили за
честность. Вскрывай ящик, Игнасио, а не то все мы помрем от любопытства.
— Мы только посмотрим, только посмотрим, — в волнении пробормотал
Педро, когда Игнасио поддел одну из досок острием топора. — Потом мы снова
закроем ящик и... Да просунь лее туда руку, Игнасио! Ну, что там такое, а?..
На что похоже?
Игнасио долго дергал и вытягивал что-то; наконец, показалась его рука,
в которой был зажат картонный футляр.
— Ага! Доставай аккуратно: ведь придется обратно класть, --
предупредил его Педро.
Когда футляр и бесчисленные обертки были сняты, жандармы увидели
большую бутылку с рисовой водкой.
— Вот так упаковка! — в изумлении пробормотал Педро. — Должно быть,
очень хорошее виски, раз его хранят с такими предосторожностями.
— Американское! — вздохнул другой жандарм. — Только один раз в
Сантосе мне довелось попробовать американского виски. Замечательная штука!
Такая у меня сразу появилась от него храбрость, что я выскочил прямо на
арену во время боя быков и с голыми руками бросился на разъяренного быка.
Правда, бык меня сшиб, но на арену-то я все-таки прыгнул!
Педро взял бутылку и хотел было отбить горлышко.
— Стой! — воскликнул Рафаэль. — Тебе же заплатили за то, чтоб ты был
честным.
— Заплатить-то заплатили, да разве тот, кто дал мне деньги, сам
честный? — возразил Педро. — Это же контрабанда. Старик наверняка не
платил таможенной пошлины. У него контрабандный товар. Поэтому давайте
возблагодарим судьбу и с чистой совестью вступим во владение им. Мы его
конфискуем и уничтожим.
Не дожидаясь, пока бутылка обойдет круг, Игнасио и Рафаэль достали еще
несколько бутылок и отбили горлышки.
— "Три звездочки", самое лучшее виски! — в наступившем молчании
провозгласил Педро Зурита, показывая на торговую марку. — Понимаете, у
гринго не бывает плохого виски... Одна звездочка означает, что это виски
очень хорошее; две звездочки — отличное; а три звездочки — великолепное,
замечательное, лучше быть не может. Уж я-то знаю. Гринго — мастаки по части
крепких напитков. Наша пулька их не устроит.
— А четыре звездочки? — спросил Игнасио; голос его звучал хрипло от
водки, глаза маслянисто блестели.
— Четыре звездочки? Друг Игнасио, четыре звездочки — это либо
мгновенная смерть, либо вечное блаженство.
Не прошло и нескольких минут, как Рафаэль, обняв другого жандарма, уже
называл его "братец" и утверждал, что человеку очень мало нужно здесь, на
этой земле, для полного счастья.
— Старик — дурак, трижды дурак и еще трижды три раза дурак, --
отважился вставить Аугустино, жандарм с мрачной физиономией, который впервые
за все это время раскрыл рот.
— Да здравствует Аугустино! — воскликнул Рафаэль. — Смотрите, какое
чудо сделали три звездочки! Сняли замок со рта Аугустино!
— И еще раз трижды три раза дурак ваш старик! — орал пьяным голосом
Аугустино. — Этот божественный напиток был при нем, в полном его
распоряжении, он целых пять дней ехал из Бокас-дель-Торо и ни разу не
приложился! Да таких дураков надо голышом сажать на муравейник, вот что я
вам скажу!
— Старик — жулик, — прокудахтал Педро. — Когда он завтра утром
явится сюда за своими "тремя звездочками", я арестую его как контрабандиста.
Это всем нам будет зачтено в заслугу.
— Если мы уничтожим доказательства — вот так? — спросил Аугустино,
отбивая горлышко еще у одной бутылки.
— Мы оставим доказательства — вот так! — возразил ему Педро, хватив
пустой бутылкой о каменный пол. — Слушайте, друзья, давайте договоримся.
Ящик был очень тяжелый. Его уронили. Бутылки разбились. Виски вытекло — и
таким образом мы узнали о контрабанде. Ящик и разбитые бутылки будут
достаточным доказательством.
По мере того как запас спиртного уменьшался, шум все возрастал. Один
жандарм затеял ссору с Игнасио по поводу забытого долга в десять сентаво.
Двое других, усевшись в обнимку на полу, горючими слезами оплакивали свою
несчастную семейную жизнь. Аугустино витиевато и многословно излагал
собственные философские воззрения, в основе которых лежала мысль, что
молчание — золото. А Педро Зурита, расчувствовавшись, доказывал, что все
люди — братья.
— Даже арестантов я люблю, как братьев, — еле ворочая языком, говорил
он. — Жизнь — грустная штука. — Слезы брызнули у него из глаз; он умолк и
глотнул еще виски. — Арестанты для меня — все равно что родные дети. У
меня сердце кровью исходит за них. Смотрите! Я плачу. Давайте поделимся с
ними. Пусть и они познают хоть минуту счастья. Игнасио, возлюбленный брат
мой, сделай мне одолжение — видишь, я рыдаю на твоем плече. Отнеси
бутылочку этого эликсира гринго Моргану. Скажи ему, что я очень горюю: мне
так грустно, что он завтра будет повешен. Передай ему мой привет и попроси
выпить: пусть он будет счастлив сегодня.
Игнасио отправился выполнять поручение, а жандарм, который однажды
спрыгнул на арену во время боя быков в Сантосе, заревел:
— Быка мне сюда! Быка!
— Ему хочется, этому славному малому, обнять быка и сказать, как он
его любит, — пояснил Педро Зурита, проливая потоки слез. — Я тоже люблю
быков. Я люблю всех божьих тварей. Я люблю даже москитов. Мир прекрасен. В
нем царит любовь. Мне б хотелось иметь льва, чтоб я мог играть с ним...
Мотив старой пиратской песни, которую кто-то громко насвистывал на
улице, привлек внимание Генри, он бросился было к окну, но, услышав скрежет
ключа в дверном замке, поспешно лег на пол и притворился спящим. В камеру,
пошатываясь, ввалился пьяный Игнасио и торжественно протянул Генри бутылку.
— С наилучшими пожеланиями от нашего добрейшего начальника Педро
Зуриты, — пробормотал жандарм. — Он сказал, чтоб ты напился и забыл, что
завтра ему придется вздернуть тебя.
— Мои наилучшие пожелания сеньору Педро Зурите, и скажи ему от моего
имени, чтоб он убирался к черту вместе со своим виски, — ответил Генри.
Тюремщик выпрямился и даже перестал пошатываться, точно сразу
протрезвел.
— Очень хорошо, сеньор, — сказал он, вышел из камеры и запер за собой
дверь.
Генри стремглав кинулся к окну и очутился лицом к лицу с Френсисом,
который тотчас просунул ему сквозь решетку револьвер.
— Привет, дружище, — сказал Френсис. — Мы тебя мигом отсюда
вызволим. — В руках он держал две шашки динамита с взрывателями и
капсюлями. — Смотри, что я принес, — это лучше всякого лома. Беги в самый
дальний угол — pronto! — в этой стенке скоро будет такая дыра, что через
нее даже наша "Анджелика" сможет пройти. Кстати, "Анджелика" стоит тут
рядом, у берега, и ждет тебя. А ну отойди. Я сейчас заложу шашку. Шнур
совсем короткий.
Не успел Генри отбежать в дальний угол камеры, как заскрежетал ключ,
которым чья-то неверная рука тыкала в скважину, дверь распахнулась, и в
камеру ворвался гул голосов. Генри услышал беспорядочные выкрики и отчетливо
различил неизменный боевой клич латиноамериканцов: "Бей гринго!"
Генри слышал также, как Рафаэль и Педро, входя в камеру, что-то
бормотали. "Он не признает всеобщего братства", — возмущался один, а
другой: "Он сказал, чтоб я убирался к черту? Правда, он так сказал,
Игнасио?"
В руках у жандармов были ружья; позади них толпились пьяные солдаты,
вооруженные чем попало — кто тесаком, кто старинным пистолетом, кто
топориком, а кто — просто бутылкой. При виде револьвера в руках Генри они
остановились, и Педро, нетвердой рукой ощупывая свое ружье, провозгласил:
— Сеньор Морган, вы сейчас по всем правилам будете отправлены в ад.
Но Игнасио не стал додать. Прижав винтовку к бедру для устойчивости, он
выстрелил наугад и промахнулся: пуля ударила в стенку как раз посреди
камеры, тогда как сам он в ту же секунду упал от пули Генри. Остальные
поспешно отступили в коридор и, укрывшись там, принялись обстреливать
камеру.
"Слава богу, что стены такие толстые, только бы пуля не ударила
рикошетом", — думал Генри, продолжая стоять в углу за выступом стены в
ожидании взрыва.
И дождался: в той стене, где было окно, теперь зияла огромная дыра. Но
в эту минуту отлетевший обломок ударил Генри по голове, все поплыло у него
перед глазами, и он тяжело рухнул на пол. Когда же пыль, поднятая взрывом, и
пороховой дым рассеялись. Генри смутно различил Френсиса, который, казалось,
прямо вплыл к нему в камеру. Френсис схватил его на руки и сквозь пробоину в
стене вынес на улицу. Тут Генри сразу почувствовал себя лучше. Он увидел
Энрико Солано и его младшего сына Рикардо, которые ружьями сдерживали толпу,
запрудившую верхнюю часть улицы, тогда как два брата-близнеца, Альварадо и
Мартинес, сдерживали толпу в нижней части улицы.
Но жители сбежались сюда просто из любопытства, никто из них и не
собирался рисковать жизнью и преграждать путь таким могущественным людям,
которые взрывают стены и штурмуют тюрьмы среди бела дня. А потому толпа
почтительно расступилась перед небольшой группой, когда та направилась вниз
по улице.
— Лошади ждут нас в соседнем переулке, — сказал Френсис, на ходу
отвечая на рукопожатие Генри. — И Леонсия там же. За четверть часа мы
доскачем до берега, где нас ожидает шхуна.
— Послушай-ка, а ведь недурной я выучил тебя песенке, — с улыбкой
заметил Генри. — Когда ты начал ее насвистывать, мне пока

Сторінки

Подякувати Помилка?

Дочати пiзнiше / подiлитися