Андрей Белый. Петербург
страница №14
...од ноги себе — смотрит: на все ту жетолпу; нет предела презрению в старом камне очей; пресыщению — нет предела;
и нет предела отчаянью.
326
И, о, если бы силу!
Распрямились бы мускулистые руки на взлетевших над каменной головою
локтях; и резцом иссеченное темя рванулось бы бешено; в гулком реве, в
протяжно-отчаянном реве,-- разорвался бы рот; ты сказал бы: "То рев урагана"
(так ревели черные тысячи картузов городских громил на погромах); как из
свистка паровоза, паром обдало б улицу; привскочил бы над улицей ею
оторванный от стены сам балконный карниз; и распался б на крепкие
громко-гремящие камни (очень скоро потом разбивали камнями окна земских
управ и губернских земских собраний); каменным градом на улицу оборвалося бы
старое изваяние это, описавши в мрачнеющем воздухе и стремительную, и
ослепительную дугу; и кровавясь осколками, улеглось бы оно на испуганных
котелках, проходивших здесь — мертвенно, монотонно, медлительно...
...............................................................
В этот серенький петербургский денечек распахнулась тяжелая, роскошная
дверь: серый бритый лакей с золотым галуном на отворотах бросился из
передней подавать знаки кучеру; кони кинулись на подъезд, подкатили лаковую
карету; серый, бритый лакей поглупел и вытянулся в струну, когда Аполлон
Аполлонович Аблеухов, сутуловатый, согбенный, небритый, с болезненно опухшим
лицом и с отвисшей губой прикоснулся к краю цилиндра (цвета воронова крыла)
перчатками (цвета воронова крыла).
Аполлон Аполлонович Аблеухов бросил мгновенный, исполненный равнодушия
взгляд на вытянутого лакея, на карету, на кучера, на большой черный мост, на
равнодушные пространства Невы, где так блекло чертились туманные,
многотрубные дали и где пепельно встал неотчетливый Васильевский Остров с
бастовавшими десятками тысяч.
Вытянутый лакей захлопнул каретную дверцу, на которой изображался
стародворянский герб: единорог, прободающий рыцаря; карета стремительно
пролетела в грязноватый туман — мимо матово намечавшегося черноватого
храма, Исакия, мимо конного памятника императора Николая — на Невский, где
сроилась толпа, гДе, отрывался от деревянного древка, гребнями
разрывались по воздуху, где трепались и рвались — легкосвистящие лопасти
красного кумачового полотнища;
327
черный контур кареты, абрис треуголки лакея и разлетевшихся в воздухе
крыльев шинели неожиданно врезался в черную, косматую гущу, где манджурские
шапки, околыши, картузы, сроившись, грянули в стекла кареты отчетливым
пением.
Карета остановилась в толпе.
ПОШЕЛ ПРОЧЬ, ТОМ!
— "Mais j'espre..." * (*Я надеюсь... (фр.). -- Ред.)
— "Вы надеетесь?"
— "Mais j'espre que oui" ** (**Я надеюсь, что так будет (фр.). -
Ред.),--
дзенкнула из-за двери речь иностранца.
Шаги Александра Ивановича простучали по доскам терраски с намеренной
твердостью; Александр Иванович подслушивать не любил. Дверь, ведущая в
комнаты, была полуоткрыта.
Темнело: синело.
Его шагов не расслышали. Александр Иванович Дудкин решил не
подслушивать; поэтому переступил порог двери он.
В комнате стояло тяжелое благовоние; смесь парфюмерии с какою-то
терпкою кислотою: с медикаментами.
Зоя Захаровна Флейш 25 любезничала, как всегда. В кресло
силилась она усадить какого-то захожего иностранца; иностранец отнекивался.
Темнело: синело.
— "Ах, как рада вас видеть... Очень, очень рада вас видеть: оботрите
ноги, разденьтесь..."
Но ответной радости не последовало; Александр Иванович пожал Зоину
руку.
— "Вы, надеюсь, вынесли прекрасное впечатление о России... Не правда
ли...",-- обратилась она к поджарому иностранцу.-- "Какой небывалый подъем?"
И француз сухо дзенкнул:
-- "Mais j'espre..."
Зоя Захаровна Флейш, потирая пухлые пальцы, попеременно обращала свой
ласковый, немного растерянный взор то на француза, то на Александра
Ивановича; у нее были выпуклые глаза: они вылезали из орбит. Зое Захаровне
казалось лет сорок; Зоя Захаровна была большеголовой брюнеткой; 328
эмалированы были ее крепкие щеки; со щек сыпалась пудра.
- "А его еще нет... Ведь вам его надо?"-- спросила она невзначай
Александра Ивановича; в этом беглом вопросе обнаружилась затаиваемая
тревога; может быть, затаилась враждебность; а может быть, ненависть; но
тревогу, враждебность и ненависть ласково покрывали: улыбка и взор; так
скрывается в подаваемых липко-сладких конфетах вся отвратная грязь
непроветряемых кондитерских кухонь.
— "Ну, я все-таки его подожду".
Александр Иванович поклонился французу; он потянулся за грушею (на
столе стояла ваза с дюшесами); Зоя Захаровна Флейш от Александра Ивановича
тут отставила вазу: Александр Иванович так любил груши 26.
Груши грушами, но не в них была сила.
Сила — в голосе: в голосе, запевавшем откуда-то; голос был совершенно
надорванный, невозможно крикливый и сладкий; и при этом: голос был с
недопустимым акцентом. На заре двадцатого века так петь невозможно; просто
как-то бесстыдно; в Европе так не поют. Александру Ивановичу померещилось,
что поющий--сладострастный, жгучий брюнет; брюнет — непременно; у него
такая вот впалая грудь, провалившаяся между плеч, и такие вот глаза
совершенного таракана; может быть, он чахоточный; и, вероятно, южанин:
одессит или даже — болгарин из Варны (пожалуй, так будет лучше); ходит он в
не совсем опрятном белье; пропагандирует что-нибудь, ненавидит деревню.
Строя мысли свои о, невидимом исполнителе песенки, Александр Иванович
потянулся вторично за грушею.
Между тем Зоя Захаровна Флейш ни на минуту от себя не отпускала
француза:
— "Да, да, да: мы переживаем события исторической важности... Всюду
бодрость и молодость... Будущий историк напишет... Не верите? Походите на
митинги... Послушайте пылкие излияния чувств, поглядите: всюду — восторг".
Но француз не желал поддерживать разговор.
— "Pardon, madame, monsier viendra-t-il bientt?"* (*Прошу прощения,
мадам, скоро ли придет мосье? (фр.) -- Ред.)
Чтоб не быть свидетелем этого неприятного разговора, почему-то
унизившего его национальное чувство,
329
Александр Иванович подошел вплотную к окошку, чуть было не споткнувшись
о косматого сенбернара, на полуглодавшего кость.
Дачка окнами выходила на море: темнело, синело.
Повернулся глаз маяка; заморгал огонечек "раз-два-три" — и потух;
полоскался по ветру там темный плащ отдаленного пешехода; еще дальше
курчавились гребни; световою крупою порассыпались береговые огни;
многоглазое взморье ощетинилось тростником; издали заны-вала сирена. Какой
ветер!
— "Вот вам пепельница..."
Пепельница опустилась под носом Александра Ивановича: но Александр
Иванович был обидчивый человек, так что ткнул окурком он в цветочную вазу:
ткнул из духа протеста.
— "А поет-то там, кто?"
Зоя Захаровна сделала жест, из которого явствовало, что Александр
Иванович отстал: недопустимо отстал.
— "Как? Вы не знаете?.. Да, конечно: не знаете... Ну, так знайте:
Шишнарфиев... Вот что значит сидеть бирюком... Шишнарфиев, — он со всеми
нами освоился..."
— "Где-то фамилию слышал..."
— "Шишнарфиев замечательно артистичен..."
Зоя Захаровна произнесла эту фразу с видом решительным — с таким
видом, как будто он, Александр Иванович, издавна над артистичностью всем
известного, со всеми дружащего обладателя имени поставил не-уместнейший
вопросительный знак. Но Александр Иванович талантов этого самого господина
не намеревался
оспаривать.
Он спросил всего-навсего:
— "Армянин? Болгарин? Грузин?"
— "Нет и нет..."
— "Хорват? Персианин?"
— "Персианин из Шемахи, чуть было недавно не павший жертвою резни в
Испагани..." 27
— "А... младоперс?" 28
— "Разумеется... Вы не знали?.. Стыдитесь..."
Взгляд сожаления, снисхождения в его сторону, и — Зоя Захаровна Флейш
повернулась к французу.
Александр Иванович, естественно, разговора не слушал: слушал он
безнадежно сорванный тенор; деятель младой Персии пел там страстный
цыганский романс и
330
навеивал на душу все какие-то невеселые думы. Между прочим: Александр
Иванович вскользь подумал о том, что черты лица Зои Флейш по справедливости
были сняты с лиц самых разнообразных красавиц; нос — с одной, рот — с
другой, уши — с третьей красавицы.
Вместе ж взятые, решительно они раздражали. И казалась Зоя Захаровна
сшитою из многих красавиц, будучи сама далеко не красива — ей, ей! Но
существеннейшею чертою ее была принадлежность к категории, что называется,
жгучих восточных брюнеток.
Трескучая болтовня Зои Захаровны тем не менее долетала и настигала
Александра Ивановича:
— "Это вы о деньгах?"
Молчание.
"Деньги из-за границы — понадобятся..."
Нетерпеливое движение локтя.
— "Вашему редактору лучше не приезжать после разгрома организации Т.
Т. ..."
Но француз — ни гу-гу.
— "Потому что найдены документы".
Если бы Александр Иванович мог подумать о деле, то известие о разгроме
Т. Т. могло бы (это скажем мы) сшибить его с ног; но он слушал,-- как
деятель младой Персии заливался романсом. Француз этим временем, выведенный
из себя так и лезшею к нему Зоей Флейш, осадил:
— "Je serai bien triste d'avoir manqu l'ocassion de parler monsier"
*.(*Мне будет очень грустно не воспользоваться случаем поговорить с
господином (фр.). - Ред.)
— "Все равно: говорите со мною..."
— "Excusez, dans certains cas je prefre parler personellement!"...**
(**Извините меня, в некоторых случаях я предпочитаю говорить лично... (фр.).
- Ред.)
В окне бился куст.
Меж ветвями куста было видно, как пенились волны Да раскачивалось
парусное судно, вечеровое и синее; тонким слоем резало оно мглу
острокрылатыми парусами; на поверхности паруса медленно уплотнялась
синеватая ночь.
Казалось, что вовсе стирается парус. К садику в это время подъехал
извозчик; тело грузного толстяка, страдающего явно одышкой, неторопливо
331
вываливалось из пролетки; обремененная полудюжиной на веревочках
заколебавшихся свертков, неповоротливая рука медлительно как-то стала
возиться над кожаным кошельком; из-под мышки над лужею косолапо выпал мешок;
налету разрывая бумагу, антоновки покатились по грязи.
Господин завозился над лужею, подбирая антоновки; пальто его
распахнулось; он, очевидно, кряхтел; затворяя калитку, он вновь едва не
рассыпал покупочки. Господин приблизился к дачке по садовой желтой дорожке
между двух рядов в ветре изогнутых кустиков; распространилась вокруг та
гнетущая знакомая атмосфера; покрытая шапкой с наушниками, круто как-то на
грудь оседала зловещая голова; глубоко в орбитах сидящие глазки на этот раз
не бегали вовсе (как бегали они перед всяким пристальным взором) глубоко
сидящие глазки устало уставились в стекла.
Александр Иванович успел подсмотреть в этих глазках (представьте себе!)
какую-то особую, свою радость, смешанную с усталостью и печалью — чисто
животную радость: отогреться, выспаться и плотно поужинать после стольких
перенесенных трудов. Так зверь кровожадный: возвращаясь в берлогу, кажется
зверь кровожадный домашним и кротким, обнаружив беззлобие, на какое способен
и он; дружелюбно обнюхивает тогда этот зверь свою самку; и облизывает
заскуливших щенят.
Неужели это особа?
Да: это — особа; и особа на этот раз не ужасная; вид ее --
прозаический; но это — особа.
...............................................................
"Вот и он!"
"Enfin..."* (* Наконец-то... (фр.).-- Ред.)
— "Липпанченко!.."
— "Здравствуйте..."
Желтый пес, сенбернар, с радостным ревом метнулся чрез комнату и,
подпрыгнув, пал мохнатыми лапами прямо особе на грудь.
— "Пошел прочь, Том!.."
Особа не имела даже и времени заприметить своих незваных гостей,
защищая отчаянно от мохнатого сенбернара покупочки; на широкоплоском,
квадратном
332
отпечатлелась смесь юмора с беспомощной злостью; проскользнула --
просто какая-то детскость:
— "Опять обслюнявил".
И беспомощно повернувшись от Тома, особа воскликнула:
— "Зоя Захаровна, освободите ж меня..."
Но широкий песий язык неуважительно облизнул кончик особина носа; тут
особа пронзительно вскрикнула — беспомощно вскрикнула (в то же время она,
представьте себе,-- улыбалась)...
— "Томка же!"
Но увидев, что — гости, и что гости-то — ждут, нетерпеливо
посмеиваясь на идиллию домашнего быта, особа перестала смеяться и отрезала
безо всякой учтивости:
— "Позвольте, позвольте! Сейчас: вот я только..."
И при этом обидчиво дрогнула отвисающая губа; на губе же было написано:
— "И тут нет покою..."
Особа бросилась в угол; там топталась — в углу: все не снимались
калоши — новые и несколько тесные; долго еще она стояла в углу, медля снять
пальтецо и рукой копаясь в туго набитом кармане (будто там был запрятан
двенадцатизарядный браунинг); наконец, рука вылезла из кармана — с детской
куколкою, с Ванькой-Встанькой.
Куколку эту она швырнула на стол.
— "А это вот Акулининой Маньке..."
Гости, признаться, тут разинули рты. После же, потирая озябшие руки,
она обратилась к французу с робеющей подозрительностью:
"Пожалуйте... Вот сюда... Вот сюда".
И — кинула Дудкину:
— "Повремените..."
ЛОБНЫЕ КОСТИ
— "Зоя Захаровна..."
— "А?"
— "Шишнарфиев — это я понимаю: деятель младой Персии, пылкая
артистическая натура; но вот — при чем тут француз?"
"Много станете знать — скоро станете стары",-- не по-русски ответила
та, и чрезмерные перси ее заходили над туго затянутым лифом; пощипывал в
руке пульверизатор.
333
В комнате слышалось тяжелое благовоние: смесь парфюмерии с искусственно
приготовляемым зубом (кто сиживал в зубоврачебных квартирах, тот запах этот
знает наверное — запах не из приятных).
Зоя Захаровна тут придвинулась к Александру Ивановичу.
— "А вы все... отшельником..."
Губы Александра Ивановича как-то криво поджались:
— "Ваш же сожитель давно уже постарался об этом..."
— "?"
— "Коли я не буду отшельником, все равно: кто-нибудь отшельником да уж
будет..."
Направление разговора Зое Захаровне не понравилось явно, так что снова
нервически стал в руках ее пошипы-вать пульверизатор; Александр Иванович
улыбнулся нехорошей улыбкой, и — поправился.
— "Да и то сказать: мне рассеяние не к лицу".
Это новое течение мыслей Зоя Захаровна приняла; и
поспешила сострить она:
— "Оттого-то вы так рассеянны: пеплом мне засыпали скатерть?"
— "Простите..."
— "Ничего: вот вам пепельница..."
Александр Иванович протянулся за новою грушею; и, проделавши это
движение, Александр Иванович себе с досадой сказал:
— "Экая скряга..."
Он увидел, что вазы с дюшесами (он таки дюшесы любил) — вазы с
дюшесами не было.
— Вы что? Вот вам пепельница..."
— "Знаю: я — за дюшесом..."
Зоя Захаровна не предложила дюшесов.
Двери в ту дальнюю комнату были не вовсе притворены: в полуоткрытую
дверь с ненасытимою жадностью он смотрел; там виднелися два сидящие
очертания. Французик растараторился; и казалось, что дзенькает; а особа
глухо бубукала, перебивала французика; нетерпеливо хваталась она в разговоре
за письменные принадлежности — то за ту, то за эту; и чесала затылок
угловатым жестом руки; видимо, сообщеньем француза особа была взволнована не
на шутку; жест просто самообороны какой-то подметил Александр Иванович.
"Бу-бу-бу..." Так раздавалось оттуда.
334
А сенбернар Том на клетчатое колено особе положил свою слюнявую морду;
и особа рассеянно гладила его шерсть. Тут наблюдения Александра Ивановича
перебили: перебила Зоя Захаровна.
— "Отчего это вы перестали бывать у нас?" Он рассеянно посмотрел на ее
оскаленный рот: посмотрел и заметил:
— "Да так себе: сами же вы сказали — отшельник я..."
Золото пломбы проблистало в ответ:
— "Не отвертывайтесь".
— "Да нисколько..."
— "Просто вы обижены на него..."
— "Вот еще..." — попытался было возразить Александр Иванович и
оборвал свои оправдания: вышло — неубедительно.
— "Просто вы обижены на него. Все на него обижаются. И тут вмешался
Липпанченко... Этот Липпанченко!.. Портит ему репутацию... Да поймите ж:
Липпанченко — необходимая, взятая роль... Без Липпанченко давно бы он был
уж схвачен... Липпанченкой он покрывает всех нас... Но все верят в
Липпанченко..."
Некоторые существа имеют печальное свойство: дурной запах во рту...
Александр Иванович отодвинулся.
— "Все на него обижаются... А скажите",-- Зоя Захаровна ухватилась за
пульверизатор,-- "где сыщете вы такого работника?.. А? Где сыщете?.. Кто
согласится, скажите, как он, отказавшись от всех естественных сантиментов,
быть Липпанченкой — до конца..."
Александр Иваныч подумал, что особа была что-то уж слишком
Липпанченкой: но возражать не хотел.
— "Уверяю вас..." Но она перебила:
— "Как же вам не стыдно так его оставлять, так таиться, скрываться;
ведь Колечка мучается; рвать все прошлые, интимные связи..."
Александр Иванович с изумлением вспомнил, что особа-то — Колечка:
сколько месяцев этого он, признаться, не вспомнил?
— "Ну, если там он и выпьет, нагрубиянит; и — ну, там — увлечения...
Так ведь: лучшие же спивались, развратничали... И по личной охоте. Колечка
же делает это отвода лишь глаз — как Липпанченко: для безопасности, 335
гласности, пред полицией, для общего дела он так губит себя".
Александр Иваныч усмехнулся невольно, но поймал на себе недоверчивый,
озлобленный взгляд:
"Что..."
И поспешил:
— "Нет... ничего я..."
— "Тут ведь самая страшная жертва... Не поверите ли, ведь ему грозит
многое; от насильственных частых попоек, от обязательных в его положении
кутежей преждевременно Николай погубит себя..."
Александр Иванович знал, что Зоя Захаровна подозревает его в том, что
он слишком часто бывает с Лип-панченко в ресторанчиках, приучая
Липпанченко... к многому...
— "Это может ведь кончиться плохо..."
Ну и жизнь: здесь — может кончиться плохо; он, Александр Иванович,
медленно сходит с ума. Николая Аполлоновича придавили тяжелые
обстоятельства; что-то такое неладное завелось у них в душах; тут ни --
полиция, ни — произвол, ни — опасность, а какая-то душевная гнилость;
можно ли, не очистившись, приступать к великому народному делу? Вспомнилось:
"Со страхом Божиим и верою приступите" 29. А они приступали без
всякого страха. И — с верой ли? И так приступая, преступали какой-то
душевный закон: становились преступниками, не в том смысле конечно..., а --
иначе. Все же они преступали.
— "Вспомните Гельсингфорс и катанье на лодках...",-- в голосе Зои
Захаровны тут послышалась неподдельная грусть.-- "И потом: эти сплетни..."
— "А какие?"
Он заинтересовался, он вздрогнул.
— "О Колечке сплетни!.. Вы думаете, не подозревает он, не терзается,
не кричит по ночам" (Александр Иваныч запомнил, что — кричит по ночам) --
"как они о нем говорят после столького. И — нет благодарности, нет
сознания, что человек пожертвовал всем... Он все знает: молчит, убивается...
Оттого-то он мрачен... Он душою кривить не умеет. Выглядит он всегда
неприятно",-- в голосе Зои Захаровны послышался чуть не плач,-- "выглядит
неприятно... с этой... несчастной наружностью. Верите: он — ребенок,
ребенок..."
"Ребенок?"
336
"А вам удивительно?"
— "Нет",-- замялся он,-- "только, знаете, как-то странно мне это
слышать, все-таки представление о Николае Степановиче не вяжется как-то..."
_ "Настоящий ребенок! Посмотрите: куколка — Ванька-Встанька",-- рукою
она показала на куколку, просверкавши браслетом...-- "Вы вот уйдете:
наговорите ему неприятностей, а он — он..!
— "?"
— "Он посадит к себе на колени кухаркину дочку и играет с ней в
куклы... Видите? А они его упрекают в коварстве... Господи, он играет в
солдатики!.,"
— "Вот так-так!"
— "В оловянные: покупает персов, выписывает из Нюренберга коробочки...
Только — это секрет... Вот какой он!.. Но",-- брови ее резко сдвинулись --
"но... в детской запальчивости он способен на все".
Александр Иванович все более убеждался из слов, что особа-то
скомпрометирована не на шутку; а он этого, признаться, не знал; эти намеки
на что-то теперь принял он к сведению, уплывая взором туда, где сидели
они...
Круто как-то на грудь падала узколобая голова; в орбитах глубоко
затаились пытливо сверлящие глазки, перепархивающие от предмета к предмету;
чуть вздрагивала и посасывала воздух губа. Многое было в лице: отвращением
необоримым лицо стало пред Дудкиным, складываясь в то самое странное целое,
уносимое памятью на чердак, чтобы ночью там зашагать, забубукать --
сверлить, посасывать, перепархивать и выдавливать из себя невыразимые
смыслы, не существующие нигде.
Он теперь внимательно всматривался в гнетущие и самою природою тяжело
построенные черты.
Эта лобная кость...--
Эта лобная кость выдавалась наружу в одном крепком упорстве — понять:
что бы ни было, какою угодно ценою — понять, или... разлететься на части.
Ни ума, ни ярости, ни предательства не выдавала лобная кость; лишь усилие --
без мысли, без чувства: понять... И лобные кости понять не могли; лоб был
жалобен: узенький, в поперечных морщинах: казалось, он плачет 30.
Пытливо сверлящие глазки...--
Пытливо сверлящие глазки (приподнять бы им веки) — стали бы и они...
так себе... глазками.
337
И они были грустными.
А посасывающая воздух губа напоминала — ну, право же!-- губку
полуторагодовалого молокососа (только не было соски); если б в губы ему
настоящую соску, то не былб б удивительно, что губа все посасывает; без
соски же это движение придавало лицу прескверный оттеночек.
Ишь ведь — тоже: играет в солдатики!
Так внимательный разбор чудовищной головы выдавал лишь одно: голова
была — головой недоноска; чей-то хиленький мозг оброс ранее срока жировыми
и костяными наростами; и в то время как лобная кость выдавалась чрезмерно
наружу надбровными дугами (посмотрите на череп гориллы), в это время под
костью, может быть, протекал неприятный процесс, называемый в общежитии
размягчением мозга.
Сочетание внутренней хилости с носорожьим упорством — неужели это вот
сочетание в Александре Ивановиче и сложило химеру 32, а химера
росла — по ночам: на куске темно-желтых обой усмехалась она настоящим
монголом.
Так он думал; в ушах же его затвердилось:
— "Ванька-Встанька... Кричит по ночам... Выписывает из Нюренберга
коробочки... Настоящий ребенок..." И прибавилось от себя:
— "Расшибает лбом лбы... Занимается вампиризмом... Предается
разврату... И — тащит к погибели..." И опять затвердилось:
— "Ребенок..."
Но затвердилось только в ушах: Зоя Захаровна уже вышла из комнаты.
НЕ ХОРОШО...
Странное дело!
Доселе в отношении к Александру Ивановичу поведение некой особы искони
носило характер лишь одних сплошных обязательств, и обязательств навязчивых;
многомесячно, многократно, многоразлично разводила особа свой орнамент из
лести вокруг Александра Ивановича: лести той хотелось верить.
И лести той верилось.
Он особой гнушался; он к ней чувствовал физиологическое отвращение;
более того: Александр
338
Иванович Дудкин убегал от о с о б ы все эти последние дни, переживая
мучительный кризис разуверенья во всем. Но особа его настигала повсюду;
часто он бросал ей насмешливо слишком уже откровенные вызовы; вызовы эти
принимала особа стоически — с циническим смехом, если бы он о с о б у
спросил, почему этот смех, то особа ответила б:
— "Это — по вашему адресу".
Но он знал, что особа хохочет над общим их делом.
Он особе твердил, что программа их партии несостоятельна, отвлеченна,
слепа; и она — соглашалась; он же знал, что в выработке программы особа
участвовала; если бы он спросил, не провокация ли замешалась в программу, то
особа ответила б:
— "Нет, и нет: дерзновение..."
Наконец он пытался е е поразить своим мистическим credo, утверждением,
что Общественность, Революция — не категории разума, а божественные
Ипостаси вселенной; против мистики ничего не имела особа: слушала со
вниманием; и — даже: старалась понять.
Но понять не могла.
Только — только: особа стояла пред ним; все протесты его и все крайние
выводы принимала с покорным молчанием; трепала его по плечу и тащила в
трактирчик; там, за столиком, они тянули коньяк; иногда под бубен машины ему
говорила особа:
— "Что ж? Я — что: ничего... Я всего лишь подводная лодка; вы у нас
— броненосец, кораблю большому и плавание..."
Тем не менее она его загнала на чердак: и, загнав на чердак, там
запрятала; броненосец стоял на верфи без команды, без пушек; плавания
Александра Ивановича все последние эти недели ограничивались плаванием от
трактира к трактиру: можно сказать, что за эти недели протеста Александра
Ивановича превратила особа в пропойцу.
Гостеприимно она встречала его; от всех бывших бесед у него осталось
одно несомненное впечатление: если бы Александру Ивановичу вдруг
понадобилась бы серьезная помощь, эту помощь особа была ему должна оказать;
все это подразумевалось само собою, конечно; но услуги, но помощи для себя
Александр Иванович боялся.
Лишь сегодня представился случай. .....
339
Аблеухову он дал слово распутать; и распутает он: при помощи, конечно,
особы. Роковое смешение обстоятельств Аблеухова бросило просто в какую-то
абракадабру; абракадабру он расскажет особе, а особа, он верил, уже сумеет
распутать тут все.
Появление его здесь было вызвано только словом, данным им Аблеухову; и
вот — нате же...
Тон особы к нему переменился обидно; это он заметил с первого появления
особы на дачке; неузнаваемым стал тон особы к нему,-- неприятным, обидным,
натянутым (таким тоном начальники учреждений встречают просителей, таким
тоном встречает редактор газеты газетного репортера, собирателя сведений о
пожарах и кражах; и так попечитель говорит с кандидатом на место учителя
в... Сольвычегодске, в Сарепте...).
Вот — нате же!..
Так: после беседы с французом (француз теперь удалился) особа вопреки
всей манере держаться с Александром Ивановичем из кабинета не вышла, а
продолжала сидеть — там, за письменным столиком; и — обидно так вышло:
будто бы его, Александра Ивановича, и нет вовсе тут; будто бы он не
знакомый, а — черт знает что! — неизвестный проситель, располагающий своим
временем. Александр Иванович Дудкин был все же — Неуловимый; партийная его
кличка гремела в России и за границей; да и, кроме всего: по происхождению
был он все же потомственный дворянин, а особа, особа-- гм-гм; появление свое
у особы он считал особе за честь...
Темнело: синело.
А в темнеющем всем, в полусумраке кабинетика, пиджаком отвратительно
прожелтилась особа; вовсе к столику принагнулась квадратная голова (над
спиною виднелся лишь крашеный кок), подставляя широкую мускулистую спину с,
должно быть, невымытой шеей; спина как-то выдавилась, подставлялся взору; и
подставляясь не так: не прилично, а... как-то... глумливо. И ему отсюда
казалось, что насмешливо разнахальничались оттуда, из полусумерок
кабинетика, сутулосогбенные - плечо и спина; и он мысленно их
раздел; представилась жирная кожа, разрезаемая с такою же легкостью, как
кожа поросенка под хреном; проползал таракан (видно здесь водились они в
изобилии); ему стало противно, он — сплюнул.
340
Вдруг безликой улыбкой повыдавилась меж спиной и затылком жировая
шейная складка: точно в кресле там засело чудовище; и представилась шея
лицом; точно в кресле засело чудовище с безносой, безглазою харею; и
представилась шейная складка — беззубо разорванным ртом.
Там, на вывернутых ногах, неестественно запрокинулось косолапое чудище
— в полусумерках комнаты, фу, пакость!
Александр Иванович передернул плечом и подставил спине свою спину; он
принялся выщипывать усики с независимым видом; он хотел бы представиться
оскорбленным, а представился независимым только; он выщипывал усики с таким
видом, будто он сам по себе, а спина сама по себе. Ему бы уйти, хлопнув
дверью; а уйти невозможно: от этого разговора зависело спокойствие жизни
Николая Аполлоновича; и стало быть: уйти, хлопнув дверью, нельзя; и стало
быть, он все-таки от особы зависел.
Александр Иванович, сказали мы, подставил спине свою спину; но спина с
шейной складкой была все же спиной притягательной; и он на нее повернулся:
не повернуться не мог... Тут особа, в свою очередь, повернулась круто на
стуле: поглядела в упор наклоненная узколобая голова, напоминая дикого
кабана, готового вонзить клык в какого угодно преследователя; повернулась и
опять отвернулась. Жест этого поворота красноречиво кричал — сплошным
желанием нанести оскорбление. Но и не только это выразил жест. Должно быть,
особа подметила кое-что в устремленном ей в спину взоре, потому что взгляд
моргающих глазок язвительно выразил:
"Э, э, э... Так-то вы, батенька?.."
Александр Иванович сжал в кармане кулак. И опять отвернулся.
Часы тикали. Александр Иванович крякнул два раза, чтобы слуха особы
коснулось его нетерпение (надо было и себя отстоять, и не слишком обидеть
особы; обидь он особу, Николай Аполлонович от обиды той ведь мог
потерпеть)... Но кряхтенье Александра Ивановича вышло робеющей спазмой
приготовишки перед школьным учителем. Что такое случилось с ним? Откуда
возникла та робость? Особы он не боялся ничуть: он боялся галлюцинации,
возникающей там, на обоях,-- не особы же...
341
Особа писать продолжала.
Александр Иванович крякнул еще. И еще. На этот раз особа отозвалась.
"Повремените..."
Что за тон? Что за сухость?
Наконец особа привстала и повернулась; грузная ладонь описала в воздухе
пригласительный жест:
— "Пожалуйте..."
Александр Иванович как-то весь растерялся; гнев его, перешедший все
грани, выразился в суетливом забвении общеупотребительных слов:
— "Я... видите ли... пришел..."
— "?"
— "Как вы знаете, или впрочем... Что за черт!.." — И вдруг коротко
так отрезал он:
— "Дело есть..."
Но особа, откинувшись в кресло (он ее готов был без жалости придушить в
этом кресле), с уничтожающим видом пробарабанила по столу обкусанным
пальцем; и — глухо бубукнула:
— "Должен предупредить вас... Времени у меня нет сегодня, чтоб слушать
пространные разъяснения. А потому..."
Каково!
— "Потому я просил бы вас, мой милейший, выражаться точнее и
кратче..."
И в кадык вдавив подбородок, особа уставилась в окна; и пустое от света
пространство оттуда кидало шелестящие горсточки своего листопада.
— "А скажите, с какой поры у вас этот... такой тон",-- вырвалось у
Александра Ивановича не иронически только, а как-то даже растерянно.
Но особа опять его перебила: перебила неприятнейшим образом:
— "Ну те-с?"
И скрестила руки у себя на груди.
"Дело мое..."-- и запнулся...
"Ну те-с..."
"Стало большой важности..."
Но особа в третий раз перебила:
"Степень важности мы обсудим потом".
И прищурила глазки.
Александр Иванович Дудкин, непонятным образом растерявшись, покраснел и
почувствовал, что больше
342
не выдавить фразы. Александр Иванович молчал.
Молчала особа.
В окна бил листопад: красные листья, ударяясь о стекла облетая,
шушукались; там суки — сухие скелеты — образовали черновато-туманную сеть;
был на улице ветер: черноватая сеть начинала качаться; черноватая сеть
начинала гудеть. Бестолково, беспомощно, путаясь в выражениях, Александр
Иванович излагал аблеухов-ский инцидент. Но по мере того, как он
вдохновлялся рассказом, преодолевая ухабы в построении своей речи, суше,
суровее становилась особа: бесстрастнее выступал и потом разгладился лоб;
пухлые губки перестали посасывать; а в том месте рассказа, где выступил
провокатор Морковин, особа значительно вскинула брови и дернула носом: точно
она до этого места все старалась действовать на совесть рассказчика, будто с
этого места рассказчик стал и вовсе бессовестным, так что все пределы
терпимости, на какие способна о с о б а, в этом месте перейдены; и терпение
ее — окончательно лопнуло:
"А?.. Видите?.. А вы говорили?.."
Александр Иванович вздрогнул.
— "А что такое я говорил?"
— "Ничего: продолжайте..."
Александр Иваныч вскричал в совершенном отчаяньи:
— "Да я все сказал! Что же еще мне прибавить!"
И в кадык вдавив подбородок, особа потупилась, покраснела, вздохнула,
укоризненно впилась в Александра Ивановича теперь неморгающим взглядом
(взгляд был грустный); и — прошептала чуть-чуть:
— "Нехорошо... Очень, очень нехорошо... Как вам не стыдно!.."
В смежной комнате появилась Зоя Захаровна с лампою; прислуга, Маланья,
накрывала на стол: и ставились рюмочки; господин Шишнарфиев появился в
столовой; рассыпался мелким бисером его тенорок, но весь этот бисер давил...
акцент младоперса; сам Шишнарфиев был от взора укрыт цветочною вазою; все то
Александр Иванович подметил издалека, и — будто сквозь сон.
Александр Иванович чувствовал трепетание в сердце; и — ужас; при
словах "как вам не стыдно" он слышал, как яркий румянец заливал его щеки;
явная угроза в словах страшного собеседника притаилась губительно; Александр
Иванович невольно заерзал на стуле, припоминая какую-то им не совершенную
вовсе вину.
343
Странно: он не осмелился переспрашивать, что значит скрытая в тоне
особы угроза и что значит по его адресу "стыдно ". "С т ы д н о" это он
так-таки проглотил.
— "Что же мне передать Аблеухову относительно провокаторской этой
записки?"
Тут лобные кости приблизились к его лбу:
— "Какой такой провокаторской? Не провокаторской вовсе... Должен вас
охладить. Письмо к Аблеухову написано мною самим".
Эта тирада произнеслась с достоинством, превозмогшим и гнев, и упрек, и
обиду; с достоинством, превозмогшим себя и теперь снизошедшим до...
уничижающей кротости.
— "Как? Письмо написано вами?"
— "И шло — через вас: помните?.. Или забыли?"
Слова "з а б ы л и" особа произнесла с таким видом, как будто бы
Александр Иванович все это прекрасно сам знал, но для чего-то прикидывался
незнающим; вообще особа явно ему давала понять, что теперь она собирается с
его притворством играть, как с мышкою кошка...
— "Помните: это письмо передал я вам, там — в трактирчике..."
— "Но я его передал, уверяю вас, не Аблеухову, а Варваре
Евграфовне..."
— "Полноте, Александр Иванович, полноте, батенька: ну, чего нам, своим
людям, хитрить: письмо нашло адресата... А остальное — увертки..."
— "И вы — автор письма?"
Сердце Александра Ивановича так трепетало, так билось, и казалось, что
— выбьется; точно бык, замычало; и — побежало вперед.
А особа значительно стукнула по столу пальцем, сменяя свой вид
равнодушия на гранитную твердость, особа вскричала:
— "Что же вас удивляет тут?.. Что письмо Аблеухову написано мною?.."
— "Конечно..."
— "Извините меня, но я сказал бы, что изумление ваше граничит уже с
откровенным притворством..."
Из-за вазы, оттуда, выставился черный профиль Шишнарфиева; Зоя
Захаровна профилю зашептала, а профиль кивал головой; и потом уставился на
Александра
344
Ивановича. Но Алексадр Иванович ничего не видал. Он только воскликнул,
кидаясь к о с о б е:
__ "Или я сошел с ума, или — вы!.."
Особа ему подмигнула:
_ "Ну те-ка?"
Вид же ее говорил:
— "Э, э, э, батенька: давеча я видел, как ты посматривал... Думаешь,
что со мной эдак можно?.."
Нечто произошло: бодро, как-то весело даже, как-то даже с придурковатым
задором особа прищелкнула языком, будто хотела воскликнуть:
— "Батенька, да подлость-то, право, с тобою — только с тобой: не со
мной..."
Но она сказала лишь:
— "А?... А?.."
Потом, сделавши вид, что свой сардонический хохот она с трудом
подавила, строго, внушительно, снисходительно положила особа свою тяжелую
руку на плечо к Александру Ивановичу. Задумалась и прибавила:
— "Нехорошо... Очень, очень нехорошо..."
И то самое, странное, гнетущее и знакомое состояние охватило Александра
Ивановича: состояние гибели пред куском темно-желтых обой, на которых --
вот-вот — появится роковое. Александр Иванович тут почувствовал за собой
незнаемую вину; посмотрел, и будто бы облако понависло над ним, окуривая его
из того направления, где сидела особа, и выкуриваясь из особы.
А особа уставилась на него узколобою головой; все сидела и все
повторяла:
— "Нехорошо..."
Наступило тягостное молчание.
— "Впрочем, конечно, соответствующих данных я все еще подожду; нельзя
же без данных... А впрочем: обвинение — тяжкое; обвинение, скажу прямо вам,
столь тяжко, что..."-- тут особа вздохнула.
— "Но какие же данные?"
— "Вас лично пока не хочу я судить... Мы в партии Действуем, как вы
знаете, на основании фактов... А факты, а факты..."
— "Да какие же факты?"
— "Факты о вас собираются..."
Этого не хватало лишь!
Вставши с кресла, особа обрезала кончик гаванской сигары, двусмысленно
замымыкала песенку; непроницаемо она замкнулась теперь в 345
свое благодушие; прошагала в столовую, дружелюбно хватила Шишнарфиева
по плечу.
Крикнула по направлению к кухне, откуда потягивало таким вкусным
жаркоем.
— "Смерть как хочется есть..." Оглядела стол и заметила:
— "Наливочки бы..."
Потом прошагала обратно она в кабинетик.
...............................................................
— "Ваши сидения в дворницкой... Ваша дружба с домовой полицией, с
дворником... Наконец: попойки ваши с участковым писцом Воронковым..."
И на вопросительный, недоумевающий взгляд — взгляд, полный ужаса --
Липпанченко, то есть особа, продолжала язвительный, многосмысленный шепот,
полагая ладонь на плечо к Александру Ивановичу.
— "Будто сами не знаете? Строите удивленные взоры? Не знаете, кто
такой Воронков?"
— "Кто такой Воронков? Воронков?!.. Позвольте... да что ж из этого...
Что ж тут такого?.."
Но особа, Липпанченко, хохотала, схватясь за бока:
— "Не знаете?.."
— "Я не утверждаю этого: знаю..."
— "Прелестно!.."
— "Воронков — писец из участка: посещает домового дворника Матвея
Моржова..."
— "С сыщиком изволите выдеться, с сыщиком изволите распивать, как не
знаю кто, как последний шпичишко..."
— "Позвольте!.."
— "Ни слова, ни слова",--замахала особа, видя попытку Александра
Ивановича, перепуганного не на шутку, что-то такое сказать.
— "Повторяю: факт вашего явного участия в провокации не установлен
еще, но... предупреждаю — предупреждаю по дружбе: Александр Иванович,
родной мой, вы затеяли что-то неладное..."
— "Я?"
— "Отступите: не поздно..."
На мгновение Александру Ивановичу представилось явно, что слова
"отступите, не поздно" есть своего рода условие некой особы: не настаивать
на разъяснении инцидента с Николаем Аполлоновичем;
346
показалось еще кое-что — о с о б а-т о (вспомнил он) и сама была
чем-то крупно ославлена; что-то такое случилось тут — было явно: давешние
намеки Зои Захаровны Флейш — о чем же еще!
Но едва это Александр Иванович подумал и, подумав, приободрился
немного, как знакомое, зловещее выражение той самой галлюцинации --
мимолетно скользнуло на лице толстяка; и лобные кости напружились в одном
крепком упорстве — сломать его волю: во что бы ни стало, какою угодно ценою
— сломать, или... разлететься на части.
И лобные кости сломали.
Александр Иванович как-то сонно и угнетенно поник, а особа, мстящая за
только что бывшее мгновение противления своей воле, уже опять наступала;
квадратная голова наклонилась так низко.
Глазки — глазки хотели сказать:
"Э, э, э, батенька... Да ты вот как?"
И слюною брызгался рот:
— "Не прикидывайтесь таким простаком..."
— "Я не прикидываюсь..."
— "Весь Петербург это знает..."
— "Что знает?"
— "О провале Т... Т..."
— "Как?!"
— "Да, да..."
Если бы особа хотела сознательно отвлечь мысль Александра Ивановича от
могущего произойти в нем открытия подлинных мотивов поведения особы, то она
совершенно успела, потому что известие о провале Т... Т... поразило, как
громом, слабого Александра Ивановича:
— "Господи Иисусе Христе!.."
— "Иисусе Христе!" — издевалась особа.-- "Это ж вам известно прежде
всех нас... До показания экспертов допустим, что так это... Только: не
усугубляйте же на себя подозрений: и ни слова об Аблеухове".
Должно быть, у Александра Ивановича в ту минуту выл крайне идиотический
вид, потому что особа продолжала все хохотать и дразнила черным оскалом
широко раскрытого рта: тем же самым оскалом из мясной глядит на нас кровавая
звериная туша с ободранной кожею.
347
— "Не прикидывайтесь, родной мой, будто роль Аблеухова неизвестна вам;
и будто вам неизвестны причины, которые и заставили меня казнить Аблеухова
данным ему поручением; будто вам неизвестно, как этот паскудный паршивец
разыграл свою роль: роль, заметьте разыграна ловко; и расчетец был
правильный,-- расчетец на сантиментальности эти, слюнтяйство, например, в
роде вашего",-- смягчилась особа: признанием, что и Александр Иваныч
страдает — слюнтяйством она великодушно снимала с Александра Ивановича
взведенное за минуту пред тем обвинение; верно, вот отчего при слове
"слюнтяйство" что-то свалилось с души Александра Иваныча; он уже глухо-глухо
старался уверить себя, что относительно особы — ошибся он.
— "Да расчетец был правильный: благородный де сын ненавидит отца,
собирается де отца укокошить, а тем временем шныряет среди нас с
рефератиками и прочею белибердою; собирает бумажки, а когда накопляется у
него коллекция этих бумажек, то коллекцию эту он — преподносит папаше... А
у всех у вас к гадине этой какое-то неизъяснимое тяготение..."
— "Да ведь он, Николай Степаныч, он — плакал..."
— "Что же, слезы вас удивили... Чудак же вы: слезы — это обычное
состояние интеллигентного сыщика; интеллигентный же сыщик, когда
расплачется, то думает, что расплакался искренне: и, пожалуй, даже он
жалеет, что — сыщик; только нам от этих интеллигенческих слез нисколько не
легче... И вы, Александр Иванович,-- тоже вот плачете... Я вовсе не хочу
сказать, что и вы виноваты" (неправда: только что особа твердила тут о вине;
и эта неправда на мгновение ужаснула Александра Ивановича; подсознательно в
душе его, как молния, сверкнуло одно: "Совершается торг: мне предлагается
поверить отвратительной клевете, или, точнее, не веря, с клеветою этою
согласиться ценой снятия клеветы с меня самого..." Все это сверкнуло за
порогом сознания, потому что ужасную правду заперли за этот порог над
глазами склоненные лобные кости особы и гнетущая атмосфера грозы, и блеск
маленьких глазок с их "э, э, — батенька"... И он думал, что начинает он
клевете этой верить).
— "Вы, уверен я, вы, Александр Иваныч, чисты, но — что касается
Аблеухова: тут вот, в этом вот ящике
348
у меня на храненье досье: я представлю впоследствии досье на суд
партии". Тут особа отчаянно затопталась по кабинетику — из угла в угол — и
забила косолапо ладонью в перекрахмаленную свою грудь. В тоне же послышалось
неподдельное огорчение, отчаяние — просто какое-то благородство (видно,
торг заключен был удачно).
_ "Впоследствии-то меня, верьте, поймут: теперь положение меня
вынуждает стремительно вырвать с корнем заразу... Да... я действую, как
диктатор, единственной волею... Но — верьте мне — жалко: жалко было
подписывать ему приговор, но... гибнут десятки... из-за вашего...
сенаторского сынка: гибнут десятки!.. И Пеппович, и Пепп уже арестованы...
Вспомните,сами вы когда-то едва не погибли (Александр Иваныч подумал, что
он-то — погиб уже)... Кабы не я... Якутскую область-ка вспомните!.. А вы
заступаетесь, соболезнуете... Плачьте же, плачьте! Есть о чем плакать:
гибнут десятки!!!.."
Тут особа вскинула быстрыми глазками и вышла из кабинетика.
Стемнело: была чернота.
...............................................................
Темнота напала; и встала она между всеми предметами комнаты; столики,
шкафы, кресла — все ушло в глубокую темноту; в темноте посиживал Александр
Иванович — один-одинешенек; темнота вошла в его душу: он — плакал.
Александр Иванович припомнил все оттенки речи особы и нашел все эти
оттенки оттенками искренними; особа, наверное, не лгала; а подозрения,
ненависть — все это могло найти объяснение в том болезненном состоянии
Александра Ивановича: какой-нибудь случайный полуночный кошмар, в котором
главную роль играла особа, мог случайно связаться каким-нибудь случайным
двусмысленным выраженьем особы; и пища для душевной болезни на почве
алкоголизма готова; галлюцинация же монгола и бессмысленный в ночи им
слышанный шепот: "Енфраншиш" — все это докончило остальное. Ну, что такое
монгол на стене? Бред. И пресловутое слово.
"Енфраншиш, енфраншиш..." — что такое?
Абракадабра, ассоциация звуков — не более.
Правда, к некой особе питал он и прежде недобрые чувства; но правда и
то: особе был он обязан — особа его выручала; отвращение, ужас 349
были ничем не оправданы, разве что... бредом: пятном на обоях.
Э, да болен он, болен.
Темнота нападала: напала, обстала; с какой-то серьезною грозностью
выступали — стол, кресло, шкаф; темнота вошла в его душу — он плакал:
нравственный облик Николая Аполлоновича встал теперь впервые в своем
истинном свете. Как он мог его не понять?
Вспомнилась первая встреча с ним (Николай Аполлонович у общих знакомых
тогда читал рефератик, в котором ниспровергались все ценности): впечатление
вышло не из приятных; и — далее: Николай Аполлонович, правду сказать,
выказывал особое любопытство ко всем партийным секретам; с рассеянным видом
мешковатого выродка во все тыкал нос: ведь рассеянность эта могла и быть
напускной. Александр Иваныч подумал: провокатор высшего типа уж конечно бы
мог обладать наружностью Аблеухова — этим грустно-задумчивым видом
(избегающим взора ответного) и лягушечьим выражением этих растянутых губ;
Александр Иванович медленно убеждался: Николай Аполлонович во всем этом деле
повел себя странно; и гибли — десятки...
По мере того, как он уверял себя в причастности Аблеухова в деле
провала Т. Т., грозовое, гнетущее чувство, овладевавшее им в беседе с
особою, пропадало; что-то легкое, почти беззаботное вошло в его душу.
Александр Иванович издавна почему-то особенно ненавидел сенатора: Аполлон
Аполлонович внушал ему особое отвращение, подобное отвращению, которое нам
внушает фаланга или даже тарантул 33; Николая же Аполлоновича он
временами любил; теперь же сенаторский сын для него объединился с сенатором
в одном приступе отвращения и в желании тарантуловое это отродье --
искоренить, истребить.
— "О, погань!.. Гибнут десятки... О, погань..."
Лучше даже мокрицы, кусок темно-желтых обой, лучше даже особа: в особе
есть по крайней мере хоть величие ненависти; с особою можно все же слиться в
желании — истребить пауков:
— "О, погань!.."
Через комнату от него гостеприимно уже поблескивал столик; на столике
были уставлены вкусности: колбаса, сиг и холодные телячьи
350
котлеты; издали доносилось довольное гымкание вконец уставшей особы да
Шишнарфиева; этот последний прощался; наконец он ушел.
Скоро в комнату ввалилась особа, подошла к Александру Ивановичу,
положила тяжелую на его плечи ладонь:
__ "Так-то! Лучше нам не ругаться, Александр Иванович; если свои будут
в ссоре, так... как же иначе?.."
...............................................................
— "Ну, пойдемте же кушать... Откушайте с нами... Только давайте за
ужином об этом всем уж ни слова... Все это невесело... Да и Зое Захаровне
это нечего знать: устала она у меня... Да и я порядком устал... Все мы
порядком устали... И все это — нервы... Мы с вами нервные люди... Ну --
ужинать, ужинать..."
Гостеприимно поблескивал столик.
ОПЯТЬ ПЕЧАЛЬНЫЙ И ГРУСТНЫЙ
Александр Иванович звонился множество раз.
Александр Иванович звонился у ворот своего сурового дома; дворник не
отворял ему; за воротами на звонок лишь ответствовал лаем пес; издали
одиноко подал голос на полночь полуночный петух; и — замер. Восемнадцатая
линия убегала — туда: в глубину, в пустоту.
Пустота.
Александр Иванович испытывал нечто, подобное удовольствию, в самом
деле: отсрочивался его приход в сих плачевных стенах; в сих плачевных стенах
раздавались всю ночь шорохи, трески и писки.
Наконец — и что главное: надо было осилить во мраке двенадцать
холодных ступенек; повернувшись, отсчитать снова ровное их число.
Это делал Александр Иваныч четырежды.
Итого — девяносто шесть каменных, гулких ступеней; Далее: надо было
стоять перед войлочной дверью; надо было со страхом вложить полуржавый в
скважину ключ. Спичку рискованно было зажечь в этом мраке кромешном;
спичечный огонек мог осветить неожиданно самую разнообразную дрянь; вроде
мыши; и еще кой-чего...
Так подумал Александр Иванович.
Поэтому-то все медлил он под воротами своего сур...
