Андрей Белый. Петербург
страница №20
...ом и грудями он с размаху расплющился на двери (онзабыл, что дверь запер); тут его рванули обратно; горячая струя кипятка
полоснула его по голой спине от лопаток до зада; падая на постель, понял он,
что ему разрезали спину: разрезается так белая безволосая кожа холодного
поросенка под хреном; и едва понял он, что случилось со спиною, как
почувствовал ту струю кипятка — у себя под пупком.
И оттуда что-то такое прошипело насмешливо; и подумалось где-то, что --
газы, потому что живот был распорот; склонив голову над колыхавшимся
животом, неосмысленно глядящим в пространство, он весь сонно осел, ощупывая
текущие липкости — на животе и на простыне.
476
Это было последним сознательным впечатлением обыденной
действительности; теперь сознание ширилось; чудовищная периферия его внутрь
себя всосала планеты; и ощущала их — друг от друга разъятыми органами;
солнце плавало в расширениях сердца; позвоночник калился прикосновением
сатурновых масс; в животе открылся вулкан.
В это время тело сидело бессмысленно с упадающей на грудь головой и
глазами уставилось в рассеченный живот свой; вдруг оно завалилось — животом
в простыню; рука свесилась над окровавленным ковриком, отливая в луне
рыжеватою шерстью; голова с висящею челюстью откинулась по направлению к
двери и глядела на дверь не моргавшим зрачком; надбровные дуги безброво
залоснились; на простыне проступал отпечаток пяти окровавленных пальцев; и
торчала толстая пятка.
Куст кипел: белогривые полосы полетели с залива; •они подлетали у
берега клочковатою пеной; они облизывали пески; будто тонкие и стеклянные
лезвия, они неслись по пескам; доплескивались до соленого озерца, наливали в
него раствор соли; и бежали обратно. Меж ветвями куста было видно, как
раскачивалось парусное судно,-- бирюзоватое, призрачное; тонким слоем
срезало пространства острокрылатыми парусами; на поверхности паруса
уплотнялся туманный дымок.
...............................................................
Когда утром вошли, то Липпанченки уже не было, а была — лужа крови;
был — труп; и была тут фигурка мужчины — с усмехнувшимся белым лицом, вне
себя; у нее были усики; они вздернулись кверху; очень странно: мужчина на
мертвеца сел верхом; он сжимал в руке ножницы; руку эту простер он
48; по его лицу — через нос, по губам — уползало пятно
таракана.
Видимо, он рехнулся.
Конец седьмой главы
ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
и последняя
Минувшее проходит предо мною...
Давно ль оно неслось, событий полно,
Волнуяся, как море-окиян?
Теперь оно безмолвно и спокойно:
Не много лиц мне память сохранила,
Не много слов доходит до меня...
А. Пушкин1
НО СПЕРВА...
Анна Петровна!
О ней позабыли мы: а Анна Петровна вернулась; и теперь ожидала она...
но сперва: --
— эти двадцать четыре часа! --
— эти двадцать четыре часа в повествовании нашем расширились и
раскидались в душевных пространствах: безобразнейшим сном; и закрыли кругом
кругозор; и в душевных пространствах запутался авторский взор; он закрылся.
С ним скрылась и Анна Петровна. Как суровые, свинцовые облака,
мозговые, свинцовые игры тащилися в замкнутом кругозоре, по кругу,
очерченному нами, — безвыходно, безысходно, дотошно --
— в эти двадцать четыре часа!..
А по этим сурово плывущим и бесцелебным событиям весть об Анне Петровне
пропорхнула отблесками мягкого какого-то света — откуда-то. Мы тогда
призадумались грустно — на один только миг; и — забыли; а должно бы
помнить... что Анна Петровна — вернулась.
Эти двадцать четыре часа!
То есть сутки: понятие — относительное, понятие,-- состоящее из
многообразия мигов, где миг --
— минимальный отрезок ли времени, или — что-либо там, ну, иное,
душевное, определяемое полнотою душевных событий,-- не цифрой; если ж
цифрой, он — точен, он — две десятых секунды; и — в этом случае
478
неизменен; определяемый полнотою душевных событий он — час, либо --
ноль: переживание разрастается в миге, или — отсутствует в миге --
— где миг в повествовании нашем походил на полную чашу событий.
Но прибытие Анны Петровны есть факт; и — огромный; правда, нет в нем
ужасного содержания, как в других отмеченных фактах; потому-то мы, автор, об
Анне Петровне забыли; и, как водится, вслед за нами об Анне Петровне забыли
и герои романа.
И все-таки...--
Анна Петровна вернулась; событий, описанных нами, не видала она; о
событиях этих — не подозревала, не знала; одно происшествие только
волновало ее: ее возвращенье; и должно бы оно взволновать мной описанных
лиц; лица эти должны бы ведь тотчас же отозваться на происшествие это;
осыпать ее записками, письмами, выражением радости или гнева; но записок,
посыльных к ней не было: на огромное происшествие не обратили внимание — ни
Николай Аполлонович, ни Аполлон Аполлонович.
И — Анна Петровна грустила.
...............................................................
Наружу не выходила она; великолепного тона гостиница заключила ее в
своем маленьком номерочке; и Анна Петровна часами сидела на единственном
стуле; и Анна Петровна часами сидела, уставившись в крапы обой; эти крапы
лезли в глаза; глаза она переводила к окну; а окно выходило в нахально
глядящую стену каких-то оливковатых оттенков; вместо неба был желтый дым;
лишь в окошке там, наискось, виделись груды грязных тарелок, лохань, рукава
засученных рук через отблески стекол...
Ни — письма, ни — визита: от мужа, от сына.
Иногда звонила она; какая-то появлялась вертунья в бабочкообразном
чепце.
И Анна Петровна — в который раз! — изволила спрашивать:
— "В комнату, пожалуйста, th complet"* (*Чай с хлебом, маслом,
вареньем (фр.; фразеологизм). — Ред.)
Появлялся лакей в черном фраке, в крахмале, в блистающем свежестью
галстухе — с преогромным подносом, поставленным четко: на ладонь и плечо;
он презрительно
479
окидывал номерок, неумело подшитое платье его обитательницы, пестрые
испанские тряпки, лежащие на двуспальной постели, и потрепанный чемоданчик;
непочтительно, но бесшумно, он срывал с своих плеч преогромный поднос; и без
всякого шума на стол упадал "th complet". И без всякого шума лакей
удалялся.
Никого, ничего: те же крапы обой; те же хохот, возня из соседнего
номера, разговор двух горничных в коридоре; рояль — откуда-то снизу (в
номере заезжей пьянистки, собиравшейся дать свой концерт); и глаза — в
который раз — переводила к окну, а окно выходило в нахально глядящую стену
каких-то оливковатых оттенков; вместо неба был дым, лишь в окошке там,
наискось, виделись через отблески стекол --
— (вдруг раздался стук в дверь; вдруг Анна Петровна растерянно
расплескала свой чай на чистейшие салфетки подноса) --
— лишь в окошке там, наискось, виделись груды грязных салфеток,
лохань, рукава засученных рук.
Влетевшая горничная подала ей визитную карточку; Анна Петровна вся
вспыхнула; шумно приподнялась из-за столика; первым жестом ее был тот жест,
усвоенный смолоду: быстрое движение руки, оправляющей волосы.
— "Где они?"
— "Ждут-с в коридоре".
Вспыхнувши, проведя рукой от волос к подбородку (жест, усвоенный лишь
недавно и обусловленный, вероятно, одышкою), Анна Петровна сказала:
— "Просите".
Задышала и покраснела.
Слышались — хохот, возня из соседнего номера, разговор двух горничных
в коридоре и рояль откуда-то снизу; слышались быстро-быстро бегущие к двери
шаги; дверь отворилась; Аполлон Аполлонович Аблеухов, не переступая порога,
тщетно силился что-либо разобрать в полусумерках номерочка; и первое, что
увидел он, оказалось стеною оливковатых оттенков, глядящею за окном; и --
дым вместо неба; лишь в окошке там, наискось виделись через отблески стекол
груды грязных тарелок, лохань, рукава засученных рук, перемывающих что-то.
...............................................................
480
Первое, что бросилось на него, было скудною обстановкою дешевого
номерочка (тени падали так, что Анна Петровна стушевалася как-то); эдакий
номерок и — в перворазрядном отеле! Что ж такого? Тут нечему удивляться;
номерочки такие бывают во всех перворазрядных отелях — перворазрядных
столиц: на отель их приходится по одному, много по два; но анонсы о них
оповещают во всех указателях. Вы читаете, например: "Savoy Premier odre.
Chambres depuis 3 fr." * (*"Савой. Первый разряд. Комнаты, начиная с 3
франков" — (фр.) Ред. ). Это значит: минимальные цены за сносную комнату --
не менее пятнадцати франков; но для виду где-нибудь в антресолях неизменно
пустующий угол, неприбранный, грязный, найдете вы — во всех перворазрядных
отелях перворазрядных столиц; и о нем-то вот гласит указатель "depuis trois
francs" ** (** "начиная с трех франков" (фр.).- Ред.); этот номер в загоне;
остановиться нельзя в нем (вместо него попадаете вы в пятнадцатифранковый
номер); в "depuis trois francs" же отсутствуют и воздух, и свет; и прислуга
бы им погнушалась, не то что вы, барин; обстановка и что бы то ни было --
отсутствуют тоже; горе вам, если вы остановитесь: запрезирает вас
многочисленный штат горничных, официантов и отельных мальчишек.
И вы съедете в гостиницу второго разряда, где за семь-восемь франков
будете вы отдыхать в чистоте, комфорте, почете.
"Premier odre - depuis 3 francs" — Боже вас сохрани!
Вот — постель, стол и стул; в беспорядке разбросаны на постели
ридикюльчик, ремни, кружевной черный веер, граненая венецианская вазочка,
перевернутая — представьте же — длинным чулочком (чистейшего шелка), плед,
ремни да комок лимонного цвета кричащих испанских лоскутьев; все это, по
мнению Аполлона Аполлоновича, должно было быть дорожными принадлежностями и
сувенирами из Гренады, Толедо, по всей вероятности дорогими когда-то и
теперь потерявшими всякий вид, всякий лоск,--
— три же тысячи рублей серебром, высланные так недавно в Гренаду, не
могли быть, как видно, получены --
— так что даме ее положения в
481
свете было неловко с собою возить эту старую рвань; и — сердце в нем
сжалось.
Тут увидел он стол, блистающий парою чистейших салфеток и блистающий
"th complet": принадлежность отеля, небрежно сюда занесенная. Из теней же
выступил силуэт: сердце сжалось вторично, потому что на стуле --
— и нет, не на стуле! --
— вставшую он увидел со стула — ту самую ль? — Анну Петровну,
осевшую, пополневшую, и — с сильнейшею проседью; первое, что он понял, был
прискорбнейший факт: за два с половиною года пребывания в Испании (и — еще
где, еще?) — явственней выступил из-под ворота двойной подбородок, а из-под
низа корсета явственней выступил округленный живот; только два лазурью
наполненных глаза когда-то прекрасного и недавно красивого личика там
блистали по-прежнему; в глубине их теперь разыгрались сложнейшие чувства:
робость, гнев, сочувствие, гордость, униженность убогою обстановкою номера,
затаенная горечь и... страх.
Аполлон Аполлонович этого взгляда не вынес: опустил он глаза и мял в
руке шляпу. Да, года пребывания с итальянским артистом изменили ее; и куда
девалась солидность, врожденное чувство достоинства, любовь к чистоте и
порядку; Аполлон Аполлонович глазами забегал по комнате: в беспорядке
разбросаны были — ридикюльчик, ремни кружевной черный веер, чулочек да
комок лимонно-желтых лоскутьев, вероятно, испанских.
...............................................................
Перед Анной Петровной...-- да он ли то? Два с половиною года и его
изменили; два с половиною года в последний раз перед собой она видела
отчетливо выточенное из серого камня лицо, холодно на нее посмотревшее над
перламутровым столиком (во время последнего объяснения); каждая черточка в
нее врезалась отчетливо леденящим морозом; а теперь, на лице — полное
отсутствие черт.
(От себя же мы скажем: черты еще были недавно; и в начале повествования
нашего обрисовали мы их...).
482
Два с половиною года тому назад Аполлон Аполлонович, правда, уже был
стариком, но... в нем было что-то безлетное; и он выглядел — мужем; а
теперь — где государственный человек? Где железная воля, где камен-ность
взора, струящая одни только вихри, холодные, бесплодные, мозговые (не
чувства) — где каменность взора? Нет, все отступало перед старостью; старик
перевешивал все: положение в свете и волю; поражала страшная худоба;
поражала сутуловатость; поражали — и дрожание нижней челюсти, и дрожание
пальцев; и главное — цвет пальтеца: никогда он при ней не заказывал этого
цвета одежды.
Так стояли они друг против друга: Аполлон Аполлонович,-- не переступая
порога; и Анна Петровна — над столиком: с дрожащею и полурасплесканной
чашкою крепкого чая в руках (чай она расплескала на скатерть).
Наконец Аполлон Аполлонович на нее поднял голову; пожевал он губами и
сказал, запинаясь:
— "Анна Петровна!"
Он теперь отчетливо осмотрел ее всю (к полусумеркам привыкли глаза);
видел он: все черты ее на мгновение просветились прекрасно; и потом опять на
черты набежали морщиночки, одутловатости, жировые мешочки: ясную красоту
детских черт они облагали-таки огрубением старости: но на миг все черты ее
просветились прекрасно, а именно,-- когда резким движением от себя
оттолкнула она сервированный чай; и вся как-то рванулась навстречу; но все
же: не тронулась с места; и лишь бросила из-за столика там губами жующему
старику:
— "Аполлон Аполлонович!"
Аполлон Аполлонович побежал ей навстречу (так же он бегал навстречу и
два с половиною года, чтоб просунуть два пальца, отдернуть их и облить
холодной водой); побежал к ней, как есть, через комнату — в пальтеце, со
шляпой в руке; лицо ее наклонилося к лысине; голая, как колено, поверхность
громадного черепа да два оттопыренных уха ей напомнили что-то, а когда
холодные губы коснулись руки ее, замоченной расплесканным чаем, то сложное
выражение черт у нее тут сменилось нескрываемым чувством довольства: вы
представьте себе,-- что-то детское вспыхнуло, проиграло и затаилось в
глазах.
А когда разогнулся он, то фигурка его перед ней
483
выдавалась даже с чрезмерной отчетливостью, обвисая брючками, пальтецом
(никогда не бывшего цвета) и множеством новых морщинок, двумя, разрывавшими
все лицо и новыми какими-то взорами; эти два вылезающих глаза не показались,
как прежде, ей двумя прозрачными камнями; проступили в них: неизвестная сила
и крепость.
Но глаза опустились. Аполлон Аполлонович, порхая глазами, искал
выражений:
— "Я, знае...-- подумал он и кончил: --"те ли..."
— "?"
— "Приехал засвидетельствовать вам, Анна Петровна, почтение..."
— "И поздравить с приездом..."
И Анна Петровна поймала растерянный, недоумевающий, просто мягкий
какой-то, сочувственный взгляд — темного василькового цвета, точно теплого
весеннего воздуха.
Из соседнего номера раздавались: хохот, возня; из-за двери — разговор
тех же горничных; и рояль — откуда-то снизу; в беспорядке разбросаны были:
ремни, ридикюльчик, кружевной черный веер, граненая венецианская вазочка да
комок кричащих лимонных лоскутьев, оказавшихся кофточкой; уставлялись крапы
обой; уставлялось окно, выходящее в нахально глядящую стену каких-то
оливковатых оттенков; вместо неба был — дым, а в дыму — Петербург: улицы и
проспекты; тротуары и крыши; изморось приседала на жестяной подоконник там;
низвергались холодные струечки с жестяных желобов.
— "А у нас..." --
— "Не хотите ли чаю?.."
— "Начинается забастовка..."
КАЧАЛОСЬ НАД ГРУДОЙ ПРЕДМЕТОВ...
Дверь распахнулась.
Николай Аполлонович очутился в передней, из которой с такою
поспешностью он бежал спозаранку; на стенах разблистался орнамент из
старинных оружии: здесь ржавели мечи; там — склоненные алебарды: Николай
Аполлонович выглядел вне себя; резким взмахом руки он сорвал с себя
итальянскую шляпу с полями; шапка белольняных волос смягчала холодную 484
эту почти суровую внешность с напечатленным упрямством (трудно было
встретить волосы такого оттенка у взрослого человека; часто встречается этот
оттенок у крестьянских младенцев — особенно в Белоруссии); сухо, холодно,
четко выступили линии совершенно белого лика, подобного иконописному, когда
на мгновенье задумался он, устремляя взор свой туда, где под ржаво-зеленым
щитом блистала своим шишаком литовская шапка и проискрилась крестообразная
рукоять рыцарского меча.
Вот он вспыхнул; и в мокрой, измятой накидке он, прихрамывая, взлетел
по ступеням коврами устланной лестницы; почему же временами он вспыхивал,
рдея румянцем, чего никогда не бывало с ним? И он — кашлял; и он --
задыхался; лихорадка трясла его: нельзя безнаказанно в самом деле
простаивать под дождем; любопытнее всего, что с колена ноги, на которую он
прихрамывал, сукно было содрано; и — трепался лоскут; был приподнят
студенческий сюртучок под накидкой, горбя спину и грудь; между целою и
оторванной сюртучною фалдой пляшущий хлястик выдавался наружу; право, право
же: выглядел Николай Аполлонович хромоногим, горбатым, и — с хвостиком,
когда полетел что есть мочи он по мягкой ступенчатой лестнице, провеявши
шапкою белольняных волос — мимо стен, где клонились пистоль с шестопером.
Поскользнулся пред дверью с граненой хрустальною ручкою; а когда он
бежал мимо блещущих лаками комнат, то казалось, что строилась вкруг него
лишь иллюзия комнат; и потом разлеталась бесследно, воздвигая за гранью
сознания свои туманные плоскости; и когда за собою захлопнул он коридорную
дверь и стучал каблуками по гулкому коридору, то казалось ему, что колотятся
его височные жилки: быстрая пульсация этих жилок явственно отмечала на лбу
преждевременный склероз.
Он влетел сам не свой в свою пеструю комнату: и отчаянно вскрикнули в
клетке и забили крылами зеленые попугайчики; этот крик перервал его бег; на
мгновенье уставился он пред собой; и увидел: пестрого леопарда, брошенного к
ногам с разинутой пастью; и — зашарил в карманах (он отыскивал ключик от
письменного стола).
— "А?"
— "Черт возьми..."
— "Потерял?"
— "Оставил!?"
485
— "Скажите, пожалуйста".
И беспомощно заметался по комнате, разыскивая им забытый предательский
ключик, перебирая совершенно неподходящие предметы убранства, схвативши
трехногую золотую курильницу в виде истыканного отверстия шара с полумесяцем
наверху и бормоча сам с собой: Николай Аполлонович так же, как и Аполлон
Аполлонович, сам с собой разговаривал.
С испугом он кинулся в соседнюю комнату — к письменному столу: на ходу
зацепил он ногою за арабскую табуретку с инкрустацией из слоновой кости; она
грохнула на пол; его поразило, что стол был не заперт; выдавался
предательски ящик; он был полувыдвинут; сердце упало в нем: как мог он в
неосторожности позабыть запереть? Он дернул ящик... И-и-и...
Нет: да нет же!
В ящике в беспорядке лежали предметы; на столе лежал брошенный наискось
портрет кабинетных размеров; а... сардинницы не было; яростно, ожесточенно,
испуганно выступали над ящиком линии побагровевшего лика с синевою вокруг
громадных черных каких-то очей: черных — от расширенности зрачков; так
стоял он меж креслом темно-зеленой обивки и бюстом: разумеется, Канта.
Он — к другому столу. Он — выдвинул ящик, в ящике в совершенном
порядке лежали предметы: связки писем, бумаги; он все это — на стол;
но...-- сардинницы не было... Тут ноги его подкосились; и, как есть, в
итальянской накидке, в калошах,-- он упал на колени, роняя горящую голову на
холодные, мокрые, дождем просыревшие руки; на мгновение — так замер он:
шапка льняных волос мертвенела так странно там, неподвижно, желтоватым
пятном в полусумерках комнаты среди кресел темно-зеленой обивки.
Да — как вскочит! Да — к шкафу! И шкаф — распахнулся; кое-как на
ковер полетели предметы; но и там — сардинницы не было; он, как вихрь,
заметался по комнате, напоминая юркую обезьянку и стремительностью движений
(как у его высокопревосходительного папаши), и невзрачным росточком. В самом
деле: подшутила судьба; из комнаты — в комнату; от постели (здесь рылся он
под подушками, одеялом, матрасом) — к камину: здесь руки он перепачкал в
золе; от камина — к рядам книжных полок (и на медных колесиках заскользил
486
легкий шелк, закрывающий корешки); здесь просовывал руки он меж томами;
и многие томы с шелестением, с грохотом полетели на пол.
Но нигде сардинницы не было.
Скоро лицо его, перепачканное золою и пылью, уж без всякого толка и
смысла качалось над кучей предметов, сваленных в бестолковую груду и
перебираемых длинными, какими-то паучьими пальцами, выбегающими на дрожащих
руках; руки эти ерзали по полу из стлавшейся итальянской накидки; в этой
согнутой позе, весь дрожащий и потный, с налитыми шейными жилами,
право-право, напомнил бы всякому он толстобрюхого паука, поедателя мух; так,
когда разорвет наблюдатель тонкую паутину, то видит он зрелище:
обеспокоенное громадное насекомое, продрожав на серебряной ниточке в
пространстве от потолка и до полу, неуклюже забегает по полу на мохнатых
ногах.
В такой-то вот позе — над грудой предметов — Николай Аполлонович был
застигнут врасплох: вбежавшим Семенычем.
— "Николай Аполлонович!.. Барчук!.."
Николай Аполлонович, все еще сидя на корточках, повернулся; увидев
Семеныча, он в стремительном жесте накидкою накрыл груду сваленных вкучу
предметов — листики и раскрывшие зевы тома,-- напоминая наседку на яйцах:
шапка льняных волос мертвенела так странно там, неподвижно,-- желтоватым
пятном в полусумерках комнаты.
— "Что такое?.."
— "Осмелюсь я доложить..."
— "Оставьте: видите, что... я занят..."
Растянувши рот до ушей, весь напомнил он голову пестрого леопарда, там
оскаленного на полу:
-- "Разбираю, вот, книги".
Но Семеныч угомониться не мог:
— "Пожалуйте: там... просят вас..."
— "?"
— "Семейная радость: так что матушка-барыня, Анна Петровна, сами
изволили к нам пожаловать".
Николай Аполлонович машинально привстал; с него слетела накидка; на
перепачканном золою контуре иконописного лика — сквозь пепел и пыль --
молнией вспыхнул румянец; Николай Аполлонович представлял собой нелепую и
смешную фигурку в растопыренном
487
двумя горбами студенческом сюртуке об одной только фалде — и с
пляшущим хлястиком, когда он — закашлялся; хрипло как-то, сквозь кашель,
воскликнул он:
— "Мама? Анна Петровна?"
— "С Аполлоном с Аполлоновичем они там-с; в гостиной... Только что вот
изволили..."
— "Меня зовут?"
— "Аполлон Аполлонович просят-с".
— "Так, сейчас... Я сейчас... Вот только..."
...............................................................
В этой комнате так недавно еще Николай Аполлонович вырастал в себе
самому предоставленный центр — в серию из центра истекающих логических
предпосылок, предопределяющих все: душу, мысль и это вот кресло; так недавно
еще он являлся здесь единственным центром вселенной; но прошло десять дней;
и самосознание его позорно увязло в этой сваленной куче предметов: так
свободная муха, перебегающая по краю тарелки на шести своих лапках,
безысходно вдруг увязает и лапкой, и крылышком в липкой гуще медовой.
...............................................................
— "Тсс! Семеныч, Семеныч — послушайте",-- Николай Аполлонович прытко
выюркнул тут из двери, нагоняя Семеныча, перепрыгнул чрез опрокинутую
табуретку и вцепился в рукав старика (ну и цепкие ж пальцы!).
— "Не видали ль вы здесь — дело в том, что..." — запутался он,
приседая к земле и оттягивая старика от коридорной от двери — "забыл я...
Эдакого здесь предмета не видали ли вы? Здесь, в комнате... Предмета такого:
игрушку..."
— "Игрушку-с..."
— "Детскую игрушку... сардинницу..."
— "Сардинницу?"
— "Да, игрушку (в виде сардинницы) — тяжелую весом, с заводом: еще
тикают часики... Я ее положил тут: игрушку..."
Семеныч медленно повернулся, высвободил свой рукав от прицепившихся
пальцев, на мгновение уставился в стену (на стене висел щит — негритянский:
из брони когда-то павшего носорога), подумал и неуважительно так отрезал:
— "Нет!"
Даже не "нет-с": просто — "нет"...
— "А я, таки, думал..."
488
Вот подите: благополучие, семейная радость; сияет сам барин, министер:
для такого случая... А тут нате: сардинница... тяжелая весом... с
заводом... игрушка: сам же — с оторванной фалдою!..
— "Так позволите доложить?"
— "Я — сейчас, я — сейчас..."
И дверь затворилась: Николай Аполлонович тут стоял, не понимая, где он,
— у опрокинутой темно-коричневой табуретки, перед кальянным прибором; перед
ним на стене висел щит, негритянский, толстой кожи павшего носорога и с
привешенной сбоку суданскою ржавой стрелой.
Не понимая, что делает, поспешил он сменить предательский сюртучок на
сюртук совсем новенький; предварительно же отмыл руки он и лицо от золы;
умываясь и одеваясь, приговаривал он:
— "Как же это такое, что же это такое... Куда же я в самом деле
упрятал..."
Николай Аполлонович не сознавал еще всей полноты на него напавшего
ужаса, вытекающего из случайной пропажи сардинницы; хорошо еще, что пока не
пришло ему в голову: в отсутствие его в комнате побывали и, открывши
сардинницу ужасного содержания, сардинницу эту предупредительно унесли от
него.
УДИВИЛИСЬ ЛАКЕИ
И такие же точно там возвышались дома, и такие же серые проходили там
токи людские, и такой же стоял там зелено-желтый туман; сосредоточенно
побежали там лица, тротуары шептались и шаркали — под ватагою каменных
великанов-домов; им навстречу летели — проспект за проспектом; и
сферическая поверхность планеты казалась охваченной, как змеиными кольцами,
черновато-серыми домовыми кубами; и сеть параллельных проспектов,
пересеченная сетью проспектов, в мировые ширилась бездны поверхностями
квадратов и кубов: по квадрату на обывателя.
Но Аполлон Аполлонович не глядел на любимую свою фигуру; квадрат; не
предавался бездумному созерцанию каменных параллелепипедов, кубов;
покачиваясь на мягких подушках сиденья наемной кареты, он с волненьем
489
поглядывал на Анну Петровну, которую вез он сам — в лакированный дом;
что такое за чаем они говорили там в номере, навсегда осталось для всех
непроницаемой тайной; после этого разговора и порешили они: Анна Петровна
завтра же переедет на Набережную; а сегодня вез Аполлон Аполлонович Анну
Петровну — на свидание с сыном.
И Анна Петровна конфузилась.
В карете не говорили они; Анна Петровна глядела там в окна кареты: два
с половиною года не видала она этих серых проспектов: там, за окнами,
виднелась домовая нумерация; и шла циркуляция; там, оттуда — в ясные дни,
издалека-далека, сверкали слепительно: золотая игла, облака, луч багровый
заката; там, оттуда, в туманные дни — никого, ничего.
Аполлон Аполлонович с нескрываемым удовольствием привалился к стенкам
кареты, отграниченный от уличной мрази в этом замкнутом кубе; здесь он был
отделен от протекающих людских толп, от тоскливо мокнущих красных обертков,
продаваемых вон с того перекрестка; и порхал он глазами; иногда только Анна
Петровна ловила: растерянный, недоумевающий взор, и представьте себе --
просто мягкий какой-то: синий-синий, ребяческий, неосмысленный даже (не
впадал ли он в детство?).
— "Слышала я, Аполлон Аполлонович: вас прочат в министры?"
Но Аполлон Аполлонович перебил:
— "Вы теперь откуда же, Анна Петровна?"
— "Да я из Гренады..."
— "Так-с, так-с, так-с..." — и, сморкаясь,-- прибавил...-- "Да знаете
ли, дела: служебные, знаете, неприятности..."
И — что такое? На руке своей ощутил он теплую руку: его погладили по
руке... Гм-гм-гм: Аполлон Аполлонович растерялся; сконфузился, перепугался
даже он как-то; даже стало ему неприятно... Гм-гм: лет пятнадцать уже не
обращались с ним так... Таки прямо погладила... Этого он, признаться, не
ждал от особы... гм-гм... (Аполлон Аполлонович эти два с половиною года ведь
особу эту считал за... особу... легкого... поведения...).
— "Выхожу, вот, в отставку..."
Неужели же мозговая игра, разделявшая их столько лет и зловеще
490
сгущенная за два с половиною года, — вырвалась наконец из упорного
мозга? И вне мозга уже тучами посгущалась над ними? Наконец разразилась
вокруг небывалыми бурями? Но разражаясь вне мозга, она истощилась в мозгу;
медленно мозг очищался; в тучах так иногда вы увидите сбоку бегущий и
лазурный пролет — сквозь полосы ливня; пусть же ливень хлещет над вами;
пусть с грохотом разрываются темные облака клубы багровою молнией! Лазурный
пролет набегает; ослепительно скоро выглянет солнце; вы уже ожидаете
окончания грозы; вдруг — как вспыхнет, как бацнет: в сосну ударила молния.
В окна кареты врывалося зеленоватое освещение дня, потоки людские
бежали там волнообразным прибоем; и прибой тот людской — был прибой
громовой.
Здесь вот видел он разночинца; здесь глаза разночинца заблестели,
узнали, тому назад — дней уж десять (да, всего десять дней: за десять дней
переменилося все; изменилась Россия!)...
Леты и грохоты пролетавших пролеток! Мелодичные возгласы автомобильных
рулад! И — наряд полицейских!...
Там, где взвесилась только одна бледно-серая гнилость, матово намечался
сперва и потом наметился вовсе: грязноватый, черновато-серый Исакий... И
ушел обратно в туман. И — открылся простор: глубина, зеленоватая муть, куда
убегал черный мост, где туман занавесил холодные многотрубные дали и откуда
бежала волна набегающих облаков.
...............................................................
В самом деле: ведь вот — удивились лакеи! Так рассказывал после в
передней дежуривший сонный Гришка-мальчишка:
— "Я сижу это, да считаю по пальцам: ведь вот от Покрова от самого --
до самого до Рождества Богородицы... Это значит выходит... От Рождества
Богородицы — до Николы до Зимнего..." 2
— "Да рассказывай ты: Рождество Богородицы, Рождество Богородицы!"
— "А я — что? Рождество Богородицы деревенский наш праздник --
престольный...3 Так что — будет: считаю... Тут слышь --
подъехали; я — к дверям. Распахнул, значит, дверь: и — ах, батюшки! Так
что барин сам, в наемной каретишке (и плохая ж каретишка!); так что с ним
барыня лет почтенных в дешевеньком ватерпруфе4.
491
— "Не ватерпруфе, пострел: нынче ватерпруфов не носят".
— "Не смущайте его: он и так обалдел".
— "Одним словом — в пальте. Барин же суетился: с извозчика — тьфу, с
кареты — он соскочил, руку барыне протянул,-- улыбается: кавалерственно
эдак; всякую помощь оказывает".
— "Ишь ты..."
— "То же..."
— "Я думаю; не видались два года",-- раздались вокруг голоса.
— "Само собой: барыня из кареты выходит; только барыня — вижу я --
смущены при таком при случае: улыбаются там — не в своем в полном виде;
себя самих для куражу: за подбородок хватаются; ну, бедно, скажу вам, одеты;
на перчатках-то дыры; не заштопаны, вижу, перчатки: может, некому штопать; в
Гишпании, может, не штопают..."
— "Рассказывай, ладно уж!.."
— "Я и так говорю: барин же, барин наш Аполлон Аполлонович, всякую
авантажность посбросили; стоят у кареты, над лужею, под дождем; дождь — Бог
ты мой! Барин ежится, будто на месте забегали, притопатывают на месте
носками; а как барыня при сходе с подножки вся на руку на их навалилась --
ведь барыня грузная — барин наш так весь даже присел; крохотного барин
росточка; ну, куды же им, думаю, грузную такую сдержать! Силенки не
хватит..."
— "Не плети белиндрясов; рассказывай".
— "Я не плету белиндрясов; я и так говорю, да и што говорить... Тут
вот Митрий Семеныч расскажет: они повстречали в передней... Что
рассказывать-то? Барин барыне только всего и сказали: мол, милости просим,
сказали — пожалуйте, мол, Анна Петровна... Тут я их и признал".
— "Ну и что ж?"
— Постарели... Спервоначалу-то не узнал; а потом их узнал, потому еще
помню: гостинцем кормила".
Так впоследствии говорили лакеи.
...............................................................
Но действительно!
Неожиданный, непредвиденный факт: тому назад два с половиною года, как
Анна Петровна уехала от супруга с итальянским артистом; и вот через два с
половиною
492
года, покинутая итальянским артистом, от гренадских прекрасных дворцов
через цепь Пиренеев, чрез Альпы, чрез горы Тироля примчалась с экспрессом
обратно; но всего удивительней то, что сенатору было нельзя заикнуться об
Анне Петровне ни два с лишним года, ни даже тому назад — два с половиною
дня (еще вчера он топорщился!); два с половиною года Аполлон Аполлонович
сознанием избегал даже мысли об Анне Петровне (и все-таки думал о ней);
самое звукосочетание "Анна Петровна" разбивалось о барабанную перепонку ушей
точно так, как о лоб учительский разбивается брошенная из-под парты
хлопушка; только школьный учитель по кафедре разгневанно простучит кулаком;
Аполлон Аполлонович же поджимал презрительно губы при звукосочетании этом.
Отчего ж при известии о ее возвращении обыкновенный поджим сухих губ
разорвался в взволнованно-гневном дрожании челюстей (вчера ночью — при
разговоре с Николенькой); отчего не спал ночь? Отчего в течение полусуток
тот гнев испарялся куда-то и сменялся щемящей тоскою, переходящей в тревогу?
Почему сам не выдержал ожидания, сам поехал в гостиницу? Уговаривал — сам:
сам — привез. Что такое случилось там — в гостиничном номере; свое
строгое обещание забыла и Анна Петровна: обещание это дала она себе --
здесь, вчера: здесь в лакированном доме (посетивши его и никого не застав).
Дала обещание: но — вернулась.
Анна Петровна и Аполлон Аполлонович были взволнованы и сконфужены
объясненьем друг с другом; поэтому при вступлении в лакированный дом не
обменялись они обильными излияниями чувств; Анна Петровна искоса посмотрела
на мужа: Аполлон Аполлонович стал сморкаться... под ржавою алебардою;
испустив трубный звук, стал пофыркивать в бачки. Анна Петровна милостиво
изволила отвечать на почтительные поклоны лакеев, проявляя сдержанность,
которой мы только что не видели в ней; только Семеныча она обняла и как
будто хотела поплакать; но, бросивши перепуганный, растерянный взгляд на
Аполлона Аполлоновича, она себя пересилила: пальцы ее потянулися к
ридикюльчику, но платка не достали.
Аполлон Аполлонович, стоя над ней на ступеньках, бросал на лакеев
повелительно строгие взгляды; взгляды такие бросал он в минуты
растерянности: а в обычные
493
времена Аполлон Аполлонович был с лакеями до обидности отменно вежлив и
чопорен (за исключением шуток). Он, пока тут стояла прислуга, выдерживал тон
равнодушия: ничего не случилось — до этой поры проживала барыня за
границей, для поправленья здоровья; более ничего: и барыня, вот,
вернулась... Что ж такое? Ну, вот — и прекрасно!..
Впрочем, был тут лакей (все другие сменились, за исключеньем Семеныча
да Гришки, мальчишки); этот — помнил, что помнил: помнил, какими манерами
совершала барыня свой заграничный отъезд — без всякого предупрежденья
прислуги: с маленьким саквояжем в руках (и это — на два с половиною года!);
накануне ж отъезда — запиралась от барина; дня же два до отбытия все сидел
у нее этот самый, с усами: черноглазый их посетитель — как его? Миндалини
(звали его Манталини 5), который певал у них нерусские какие-то
песни: "Тра-ла-ла... Тра-ла-ла..." И на чай не давал.
Этот самый лакей, что-то такое запомнив, с особенным уважением
приложился к превосходительной ручке, чувствуя за собою вину, что
подробности бегства — отъезда то есть — не изгладились у него в голове; не
на шутку боялся ведь он, что сочтены его дни пребывания в лакированном доме
— по случаю счастливого возвращения их высокопревосходительств в
лакированный дом.
Вот они — в зале; перед ними паркет, точно зеркало, разблистался
квадратиками: эти два с половиною года здесь редко топили; безотчетную
грусть вызывали пространства этой комнатной анфилады; Аполлон Аполлонович
более все сидел у себя в кабинете, запираясь на ключ; все казалось ему, что
отсюда — туда прибежит к нему кто-то знакомый и грустный; и теперь он
подумал, что вот он — не один; не один будет он здесь расхаживать по
квадратикам паркетного пола, а... с Анной Петровной.
По квадратикам паркетного пола с Николенькой Аполлон Аполлонович
расхаживал редко.
Согнув кренделем руку, повел Аполлон Аполлонович через зал свою гостью:
хорошо еще, что подставил он правую руку; левая — и стреляла, и ныла от
сердечных, стремительных, неугомонных толчков; Анна Петровна же остановила
его, подвела его к стенке, показывая на бледнотонную живопись, улыбнулась
ему:
— "Ах, все те же!.. Помните, Аполлон Аполлонович, эту вот фреску?"
494
И — чуть-чуть покосилась, чуть-чуть покраснела; васильковые взоры его
тут уставились в два лазурью наполненных глаза; и — взгляд, взгляд: что-то
милое, бывшее, стародавнее, что все люди забыли, но что никого не забыло и
стоит при дверях — что-то такое вдруг встало между взглядами их; это не
было в них; и возникло — не в них; но стояло — меж ними: будто ветром
весенним овеяло. Пусть простит мне читатель: сущность этого взгляда выражу я
банальнейшим словом: любовь.
— "Помните?"
— "Как же-с: помню..."
— "Где?"
— "В Венеции..."
— "Прошло тридцать лет!.."
Воспоминание о туманной лагуне, об арии, рыдающей в отдалении, охватило
его: тому назад тридцать лет. Воспоминания о Венеции и ее охватили,
раздвоились: тому назад — тридцать лет; и тому назад — два с половиною
года; тут она покраснела от воспоминанья некстати, которое она прогнала; и
другое нахлынуло: Коленька. За последние два часа о Коленьке позабыла она;
разговор с сенатором вытеснил все иное до времени; но за два часа перед тем
только о Коленьке она и думала с нежностью; с нежностью и досадой, что от
Коленьки — ни привета, ни отзыва.
— "Коленька..."
Они вступили в гостиную; отовсюду бросились горки фарфоровых
безделушек; разблистались листики инкрустации — перламутра и бронзы — на
коробочках, полочках, выходящих из стен.
— "Коленька, Анна Петровна, ничего себе... так себе... поживает
прекрасно",-- и отбежал — как-то вбок.
— "А он дома?"
Аполлон Аполлонович, только что упавший в ампирное кресло, где на
бледно-лазурном атласе сидений завивались веночки, нехотя приподнялся из
кресла, нажимая кнопку звонка:
— "Отчего он ко мне не приехал?"
— "Он, Анна Петровна... мме-емме... был, в свою очередь,
очень-очень",-- запутался как-то странно сенатор, и потом достал свой
платок: с трубными какими-то звуками очень долго сморкался; фыркая в бачки,
очень долго в карманы запихивал носовой свой платок:
495
— "Словом, был он обрадован"
Наступило молчание. Лысая голова там качалась под холодною и
длинноногою бронзою; ламповый абажур не сверкал фиолетовым тоном,
расписанным тонко: секрет этой краски девятнадцатый век утерял; стекло
потемнело от времени; тонкая роспись потемнела от времени тоже.
На звонок появился Семеныч:
— "Николай Аполлонович дома?"
— "Точно так-с..."
— "Мм... послушайте: скажите ему, что Анна Петровна--у нас; и --
просит пожаловать..."
— "Может быть, мы сами пойдем к нему",-- заволновалась Анна Петровна и
с несвойственною ее годам быстротой приподнялась она с кресла; но Аполлон
Аполлонович, повернувшись круто к Семенычу, тут ее перебил:
— "Ме-емме... Семеныч: скажу-ка я..."
— "Слушаю-с!.."
— "Ведь жена то халдея — полагаю я — кто?"
— "Полагаю-с,-- халдейка..."
— "Нет — халда!.."
...............................................................
— "Хе-хе-хе-с..."
...............................................................
— "Коленькой, Анна Петровна, я недоволен..."
— "Да что вы?"
— "Коленька уж давно ведет себя — не волнуйтесь — ведет себя:
прямо-таки — не волнуйтесь же — странно..."
— "? "
Золотые трюмо из простенков отовсюду глотали гостиную зеленоватыми
поверхностями зеркал.
— "Коленька стал как-то скрытен... Кхе-кхе",-- и, закашлявшись,
Аполлон Аполлонович, пробарабанил рукою по столику, что-то вспомнил — свое,
нахмурился, стал рукой тереть переносицу; впрочем, быстро опомнился: и с
чрезмерной веселостью почти выкрикнул он:
— "Впрочем — нет: ничего-с... Пустяки".
Меж трюмо отовсюду поблескивал перламутровый столик.
496
БЫЛО СПЛОШНОЕ БЕССМЫСЛИЕ
Николай Аполлонович, перемогая сильнейшую боль в подколенном суставе
(он таки порасшибся), чуть прихрамывал: перебегал гулкое коридора
пространство.
Свидание с матерью!..
Вихри мыслей и смыслов обуревали его; или даже не вихри мыслей и
смыслов: просто вихри бессмыслия; так частицы кометы, проницая планету, не
вызовут даже изменения в планетном составе, пролетев с потрясающей
быстротой; проницая сердца, не вызовут даже изменения в ритме сердечных
ударов; но замедлись кометная скорость: разорвутся сердца: самая разорвется
планета; и все станет газом; если бы мы хоть на миг задержали крутящийся
бессмысленный вихрь в голове Аблеухова, то бессмыслие это разрядилось бы
бурно вспухшими мыслями.
И — вот эти мысли.
Мысль, во-первых, об ужасе его положения; ужасное положение --
создавалось теперь (вследствие пропажи сардинницы); сардинница, то есть
бомба, пропала; ясное дело — пропала; и, стало быть: кто-то бомбу унес;,
кто же, кто? Кто-нибудь из лакеев; и — стало быть: бомба попала в полицию;
и его — арестуют; но это — не главное, главное: бомбу унес — Аполлон
Аполлонович сам; и унес в тот момент, когда с бомбою счеты были покончены; и
он — знает: все знает.
Все — что такое? Ничего-то ведь не было; план убийства? Не было плана
убийства; Николай Аполлонович этот план отрицает решительно: гнусная клевета
— этот план.
Остается факт найденной бомбы.
Раз отец его призывает, раз мать его — нет, не может знать: и бомбы не
уносил он из комнаты. Да и лакеи... Лакеи бы уж давно обнаружили все. А
никто — ничего. Нет, про бомбу не знают. Но — где она, где она? Точно ли
он засунул ее в этот стол, не подложил ли куда-нибудь под ковер, машинально,
случайно?
С ним такое бывало.
Чрез неделю сама собой обнаружится... Впрочем, нет: о своем присутствии
где-нибудь она заявит сегодня — ужаснейшим грохотом (грохотов Аблеуховы
решительно не могли выносить).
Где-нибудь, может быть,-- под ковром, под подушкой, на полочке о себе
заявит: загрохочет и лопнет; надо
497
бомбу найти; а теперь вот и времени у него нет на поиски: приехала Анна
Петровна.
Во-вторых: его оскорбили; в-третьих: этот паршивенький Павел
Яковлевич,-- он как будто бы только что где-то видел его, возвращаясь с
квартирки на Мойке; Пепп же Пеппович Пепп — вот в — четвертых: Пепп --
ужасное расширение тела, растяжение жил, кипяток в голове...
Ах, все спуталось: вихри мыслей крутились с нечеловеческой быстротою и
шумели в ушах, так что мыслей и не было: было сплошное бессмыслие.
И вот с этим-то бессмысленным кипятком в голове Николай Аполлонович
бежал по гулкому коридору, не обдернув наспех надетого сюртучка и являясь
для взора грудогорбым каким-то хромцом, припадающим на правую ногу с
болезненно ноющим подколенным суставом.
МАМА
Он открыл дверь в гостиную.
Первое, что увидел он, было... было... Но что тут сказать: лицо матери
он увидел из кресла и протянутых две руки: лицо постарело, а руки дрожали в
кружеве золотых фонарей, только что зажженных — за окнами.
И услышал он голос:
— "Коленька: мой родной, мой любимый!"
Он не выдержал больше и устремился весь к ней:
— "Ты ли, мой мальчик..."
Нет, не выдержал больше: опустившись пред ней на колени, цепкими стан
ее охватил он руками; он лицом прижался к коленям, судорожными разразился
рыданьями — рыданьями неизвестно о чем: безотчетно, бесстыдно, безудержно
заходили широкие плечи (вспомним же: Николай Аполлонович не испытывал ласки
за эти последние три года).
— "Мама, мама..."
Она плакала тоже.
Аполлон Аполлонович там стоял, в полусумерках ниши; и потрогивал
пальцем он куколку из фарфора — китайца: китаец качал головой; Аполлон
Аполлонович вышел там из полусумерок ниши; и тихонько покрякивал он; мелкими
придвигался шажками к той плачущей паре; и неожиданно загудел он над
креслом.
— "Успокойтесь, друзья мои!"
498
Он, признаться, не мог ожидать этих чувств от холодного, скрытного
сына, — на лице которого эти два с половиною года он видел одни лишь
ужимочки; рот, разорванный до ушей, и опущенный взор; и потом, повернувшись,
озабоченно побежал Аполлон Аполлонович вон из комнаты — за каким-то
предметом.
— "Мама... Мама..."
Страх, унижения всех этих суток, пропажа сардин-ницы, наконец, чувство
полной ничтожности, все это, крутясь, развивалось мгновенными мыслями;
утопало во влаге свидания:
— "Любимый, мой мальчик".
...............................................................
Ледяное прикосновение пальцев к руке привело его в чувство:
— "Вот тебе, Коленька: отпей глоточек воды".
И когда он поднял с колен свой заплаканный лик, он увидел какие-то
ребенкины взоры шестидесятивосьмилетнего старика: маленький Аполлон
Аполлонович тут стоял в пиджачке со стаканом воды; его пальцы плясали;
Николая Аполлоновича он скорее пытался трепать, чем трепал,-- по спине, по
плечу, по щекам; вдруг погладил рукой белольняные волосы. Анна Петровна
смеялась; совершенно некстати рукой оправляла свой ворот; опьяненные от
счастья глаза переводила она: с Николеньки — на Аполлона Аполлоновича; и
обратно: с него на Николеньку.
Николай Аполлонович медленно приподнялся с колен:
— "Извините, мамаша: я так себе..."
— "Это, это — от неожиданности..."
— "Я — сейчас... Ничего... Спасибо, папа..."
И отпил воды.
— "Вот".
На перламутровый столик Аполлон Аполлонович поставил стакан; и вдруг --
старчески рассмеялся чему-то, как смеются мальчишки проказам веселого дяди,
локоточками толкая друг друга; два старинных, родимых лица!
— "Так-с..."
— "Так-с..."
— "Так-с..."
Аполлон Аполлонович там стоял у трюмо, которое увенчивал
499
крылышком золотощекий амурчик: под амурчиком лавры и розаны прободали
тяжелые пламена факелов.
Но молнией прорезала память: сардинница!..
Как же так? Что же это такое? И порыв переломался в нем снова.
— "Я сейчас... Я приду..."
— "Что с тобою, мой милый?"
— "Ничего-с... Оставьте его, Анна Петровна... Я советую тебе,
Коленька, побыть с собою самим... пять минут... Да, знаешь ли... И потом --
приходи..."
И чуть-чуть симулируя только что с ним бывший порыв, Николай
Аполлонович пошатнулся, театрально как-то опять лицо уронил в свои пальцы:
шапка льняных волос промертвенела так странно там, в полусумерках комнаты.
Он, шатаяся, вышел.
Удивленно отец поглядел на счастливую мать.
...............................................................
— "Собственно говоря, я его не узнал... Эти, эти... Эти, так сказать,
чувства",-- Аполлон Аполлонович перебежал от зеркала к подоконнику...--
"Эти, эти... порывы",-- и потрепал себе бачки.
— "Показывают",-- повернулся он круто и приподнял носки, мгновение
балансируя на каблучках и потом припадая всем телом на упавшие к полу носки
— "Показывают",-- заложил руки за спину (под пиджачок) и вращал за
спиною рукою (отчего пиджачок завилял); и казалось — Аполлон Аполлонович
бегает по гостиной с виляющим хвостиком:
— "Показывают в нем естественность чувства и, так сказать",-- тут
пожал он плечами,-- "хорошие свойства натуры"...
— "Не ожидал-с я никак..."
Лежащая на столике табакерка поразила внимание именитого мужа; и желая
придать ее положению на столе более симметрический вид относительно стоящего
здесь подносика, Аполлон Аполлонович быстро-быстро вдруг подошел к тому
столику и схватил... с подносика визитную карточку, которую для чего-то он
завертел между пальцев; рассеянность его проистекла оттого, что в сей миг
посетила его глубокая дума, развертываясь в убегающий лабиринт посторонних
каких-то открытий. Но Анна Петровна, сидевшая в кресле с блаженным
растерянным видом, убежденно заметила:
500
— "Я всегда говорила..."
— "Да-с, знаешь ли..."
Аполлон Аполлонович встал на цыпочки с приподнятым хвостиком пиджака; и
— побежал от столика к зеркалу:
— "Те-ли..."
Аполлон Аполлонович побежал от зеркала в угол:
— "Коленька меня удивил: и признаться — это его поведение меня
успокоило" — он сморщил лоб — "относительно... относительно",-- вынул руку
из-за спины (край пиджачка опустился), рукою пробарабанил по столику:
— "Мда!.."
Круто себя перебил:
— "Ничего-с".
И задумался: поглядел на Анну Петровну; встретился с ее взглядом; они
улыбнулись друг другу.
И ГРЕМЕЛА РУЛАДА
Николай Аполлонович вошел в свою комнату; уставился на упавшую арабскую
табуретку: прослеживал инкрустацию из слоновой кости и перламутра. Медленно
подошел он к окну: там бежала река; и качалась ладья; и плескалась струя; из
гостиной, откуда-то издали, неожиданно беги рулад огласили молчание комнаты;
так она играла и прежде: и под эти-то звуки, бывало, засыпал он над книгами.
...
