Андрей Белый. Петербург
страница №17
...еты; и желта она, и мертва она, как луна.Пирамида есть бред, измеряемый цифрами. Есть цифровый ужас — ужас
тридцати друг к другу приставленных знаков, где знак есть, разумеется, ноль;
тридцать нолей при единице есть ужас; зачеркните вы единицу, и провалятся
тридцать нолей.
Будет — ноль.
В единице также нет ужаса; сама по себе единица -- ничтожество; именно
— единица!.. Но единица плюс
402
тридцать нолей образуется в безобразие пенталлиона 9:
пенталлион — о, о, о! — повисает на черненькой, тоненькой палочке; единица
пенталлиона повторяет себя более чем миллиард миллиардов, повторенных более
чем миллиард раз.
Чрез неизмеримости тащится.
Так тащится человек чрез мировое пространство из вековечных времен в
вековечные времена.
Да, --
человеческой единицею, то есть этою тощею палочкой, проживал доселе в
пространствах Николай Аполлонович, совершая пробег из вековечных времен --
— Николай Аполлонович в костюме Адама был палочкой; он, стыдясь
худобы, никогда ни с кем не был в бане --
— в вековечные времена!
И вот этой палочке пало на плечи безобразие пенталлиона, то есть: более
чем миллиард миллиардов, повторенных более, чем миллиард раз;
непрезентабельное кое-что внутрь себя громадное прияло ничто; и громада
ничто разбухала в презентабельном виде из вековечных времен --
— так разбухает желудок, благодаря развитию газов, от которых все
Аблеуховы мучились --
— в вековечные времена!
Непрезентабельное кое-что внутрь себя громадное прияло ничто; кое-что
от громады, пустой, нолевой, разбухало до ужаса. Вспучились просто
Гауризанкары какие-то; он же, Николай Аполлонович, разрывался, как бомба.
А? Бомба! Сардинница?..
Во мгновение ока пронеслось то же все, что с утра проносилось: в
голове пролетел его план.
Какой такой?
ПЛАН
Да, да, да!..
Подкинуть сардинницу: подложить ее к отцу под подушку; или — нет: в
соответственном месте подложить ее под матрасик. И — ожидание не обманет:
точность арантирует часовой механизм. Самому же ему:
— "Доброй ночи, папаша!"
403
В ответ:
— "Доброй, Коленька, ночи!.."
Чмокнуть в губы, отправиться в свою комнату.
Нетерпеливо раздеться — непременно раздеться! Дверь защелкнуть на ключ
и уйти с головой в одеяло.
Быть страусом.
Но в пуховой, в теплой постели задрожать, прерывисто задышать — от
сердечных толчков; тосковать, бояться, подслушивать: как там... бацнет,
как... грохнет там — из-за стаи каменных стен; ожидать, как бацнет, как
грохнет, разорвав тишину, разорвавши постель, стол и стену; разорвав, может
быть...-- разорвав, может быть...
Тосковать, бояться, подслушивать... И услышать знакомое шлепанье туфель
к... ни с чем не сравнимому месту.
От французского легкого чтения перекинуться — просто к хлопковой
вате, чтоб ватой заткнуть себе уши: уйти с головой под подушку. Окончательно
убедиться: более не поможет ничто! Разом сбросивши с себя одеяло, выставить
покрытую испариной голову — и в бездне испуга вырыть новую бездну.
Ждать и ждать.
Вот всего осталось каких-нибудь полчаса; вот уже зеленоватое
просветление рассвета; комната синеет, сереет; умаляется пламя свечи; и --
всего пятнадцать минут; тут тушится свечка; вечности протекают медлительно,
не минуты, а именно — вечности; после чиркает спичка: протекло пять
минут... Успокоить себя, что все это будет не скоро, через десять
медлительных оборотов времен, и потрясающе обмануться, потому что --
— не повторяемый, никогда еще не услышанный, притягательный звук,
все-таки...--
— грянет!!..
. . . . . . . . . .
Тогда: --
наскоро вставив голые ноги в кальсоны (нет, какие кальсоны: лучше так
себе, без кальсон!) — или даже в исподней сорочке, с перекошенным,
совершенно белым лицом --
— да, да, да! --
— выпрыгнуть из разогретой постели и протопать босыми ногами, в полное
тайны пространство: в чернеющий коридор; мчаться и мчаться — стрелою: к
неповторному
404
звуку, натыкаясь на слуг и грудью вбирая особенный запах: смесь дыма,
гари и газа с... еще кое-чем, что ужасней и гари, и газа, и дыма.
Впрочем, запаха, вероятно, не будет.
Вбежать в полную дыма и очень холодную комнату; задыхаясь от громкого
кашля, выскочить оттуда обратно, чтобы скоро просунуться снова в черную,
стенную пробоину, образовавшуюся после звука (в руке плясать будет кое-как
засвеченный канделябр).
Там: за пробоиной...--
в месте разгромленной спальни, красно-рыжее пламя осветит... Сущую
осветит безделицу: отовсюду клубами рвущийся дым.
И еще осветится...-- нет!.. Набросить на эту картину завесу — из дыма,
из дыма!.. Более ничего: дым и дым!
Все же...
Под эту завесу хотя на мгновенье просунуться, и — ай, ай! Совершенно
красная половина стены: течет эта красность; стены мокрые, стало быть; и,
стало быть,-- липкие, липкие... Все это будет — первое впечатленье от
комнаты; и, наверно, последнее. Вперемежку, меж двух впечатлений
запечатлеется: штукатурка, щепы разбитых паркетов и драные лоскуты
пропаленных ковров; лоскуты эти — тлеют. Нет, лучше не надо, но... берцовая
кость?
Почему именно она одна уцелела, не прочие части?
Все то будет мгновенно; за спиною ж — мгновенны: идиотский гул
голосов, ног неровные топоты в глубине коридора, плач отчаянный --
представьте себе! — судомойки; и — треск телефона (это верно трезвонят в
полицию)...
Уронить канделябр... Сев на корточки, у пробоины дергаться от в
пробоину прущего октябревского ветра (разлетелись при звуке все оконные
стекла); и — дергаться, обдергивать на себе ночную сорочку, пока тебя
сердобольный лакей --
— может быть, камердинер, тот самый, на которого очень скоро потом
всего будет легче свалить (на него, само собой, падут тени) --
— пока сердобольный лакей не потащит насильно в соседнюю комнату и не
станет вливать в рот насильно холодную воду...
405
Но, вставая с полу, увидеть: --
у себя под ногами ту же все темно-красную липкость, которая сюда
шлепнула после громкого звука-она шлепнула из пробоины с лоскутом отодранной
кожи... (с какого же места?). Поднять взор — и над собою увидеть, как к
стене прилипло...
Брр!... Тут лишиться вдруг чувств.
...............................................................
Разыграть комедию до конца.
Через сутки всего перед наглухо заколоченным гробом (ибо нечего
хоронить) — отчеканивать перед гробом акафист 10, наклоняясь над
свечкой в мундире с обтянутой талией.
Через два всего дня свежевыбритый, мраморный, богоподобный свой лик
уткнувши в меха николаевки, проследовать к катафалку, на улицу, с видом
невинного ангела; и сжимать в белолайковых пальцах фуражку, следуя скорбно
до кладбища в сопровождении всей сановной той свиты... за цветочною грудой
(за гробом). На своих дрожащих руках груду эту протащат по лестнице
златогрудые, белоштанные старички — при шпагах, при лентах.
Будут груду влачить восемь лысеньких старичков.
...............................................................
И — да, да!
Дать следствию показания, но такие, которые... на кого бы то ни было
(разумеется, не намеренно)... будет все же брошена тень; и должна быть тень
брошена — тень на кого бы то ни было; если нет,-- тень падет на него... Как
же иначе?
Тень будет брошена.
Дурачок, простачок
Коленька танцует
Он надел колпачок
На коне гарцует
...................................................... .
И ему стало ясно: самый тот миг, когда Николай Аполлонович героически
обрекал себя быть исполнителем казни — казни во имя идеи (так думал он),
этот миг, а не что иное, явился создателем вот такого вот плана, а не серый
проспект, по которому он все утро метался; действие во имя идеи соединилось,
как ни был взволнован он, с диавольским хладнокровным притворством и, может
быть, с оговорами: оговорами неповиннейших лиц
406
(всего удобнее камердинера: к нему ведь таскался племянник, воспитанник
ремесленной школы, и как как кажется, беспартийный, но... все-таки...).
На хладнокровие расчет все же был. К отцеубийству присоединялась тут
ложь, присоединялась и трусость; но - что главное,- подлость.
...............................................................
Благороден, строен, бледен,
Волоса, как лен,
Мыслью щедр и чувством беден
Н. А. А... кто ж он?
...............................................................
Он — подлец...
...............................................................
Все, протекшее за эти два дня, было фактами, где факт был чудовище;
груда фактов, то есть стая чудовищ; фактов не было до этих двух дней; и не
гнались чудовища. Николай Аполлонович спал, читал, ел; даже, он вожделел: к
Софье Петровне; словом: все текло в рамках.
Но, и — но!..
Он и ел, не как все, и любил, не как все; не как все, испытывал
вожделение: сны бывали тяжелые и тупые; а пиша казалась безвкусной, самое
вожделение после моста приняло пренелепый оттенок — издевательства при
помощи домино; и опять-таки: отца — ненавидел. Что-то было такое, что
тянулось за ним, что бросало особенный свет на отправление всех его функций
(отчего он все вздрагивал, отчего руки болтались, как плети? И Улыбка стала
— лягушечьей); это что-то не было фактом, но факт оставался; факт этот — в
что-то.
В чем что-то?
В обещании партии? Обещания своего назад он не брал; и хотя он не
думал, но... другие тут думали, вероятно (мы знаем, что думал Липпанченко);
и ведь вот, он по-странному ел и по-странному спал, вожделел, ненанавидел,
по-странному тоже... Так же странной казалась его небольшая фигурка — на
улице; с бьющимся в ветре крылом николаевки, и будто сутулая...
Итак, в обещании, возникшем у моста — там, там: в сквозняке
приневского ветра, когда за плечами увидел он котелок, трость, усы
(петербургские обитатели отличаются — гм-гм — свойстами!..).
И опять-таки самое стояние у моста есть только
407
следствие того, что на мост погнало; а гнало его вожделение; самые
страстные чувства переживались им как-то не так, воспламенялся не так он, не
по-хорошему, холодно.
Дело, стало быть, в холоде.
Холод запал еще с детства, когда его, Коленьку, называли не Коленькой,
а — отцовским отродьем! Ему стало стыдно. После смысл слова "отродье" ему
открылся вполне (чрез наблюдение над позорными замашками из жизни домашних
животных), и, помнится,-- Коленька плакал; свой позор порождения перенес он
и на виновника своего позора: на отца.
Он, бывало, часами простаивал перед зеркалом, наблюдая, как растут его
уши: они вырастали.
Тогда-то вот Коленька понял, что все, что ни есть на свете
живого,--"отродье", что людей-то и нет, потому что они — "порождения"; сам
Аполлон Аполлонович, оказался и он "порождением"; то есть неприятною суммою
из крови, кожи и мяса — неприятною, потому что кожа — потеет, мясо --
портится на тепле; от крови же разит запахом не первомайских фиалочек.
Так его душевная теплота отождествлялась с необозримыми льдами, с
Антарктикой, что ли; он же — Пирри, Нансен, Амундсен11--
круговращался там в льдах; или его теплота становилась кровавою слякотью
(человек, как известно, есть слякоть, зашитая в кожу)
Души-то, стало быть, не было.
Он свою, родную плоть — ненавидел; а к чужой — вожделел. Так из
самого раннего детства он в себе вынашивал личинки чудовищ: а когда созрели
они, то повылезли в двадцать четыре часа и обстали — фактами ужасного
содержания. Николай Аполлонович был заживо съеден; перелился в чудовищ.
Словом, сам стал чудовищами.
— "Лягушонок!"
— "Урод!"
— "Красный шут!"
Вот именно: при нем кровью шутили, называли "отродьем"; и над
собственной кровью зашутил — "шут") "шут" не был маскою, маской был
"Николай Аполлонович"...
Преждевременно разложилась в нем кровь.
Преждевременно она разложилась; оттого-то он,
408
видно, и вызывал отвращение; оттого-то странной казалась его фигурка на
улице.
Этот ветхий, скудельный сосуд должен был разорвать-ся: и он разрывался.
УЧРЕЖДЕНИЕ
Учреждение...
Кто-то его учредил; с той поры оно есть; а до той поры было — одно
время оно. Так гласит нам "Архив".
Учреждение.
Кто-то его учредил, до него была тьма, кто-то над тьмою
носился12; была тьма и был свет — циркуляр за номером первым,
под циркуляром последнего пятилетия была подпись: "Аполлон Аблеухов"; в
тысяча девятьсот пятом году Аполлон Аполлонович Аблеухов был душой
циркуляров.
Свет во тьме светит. Тьма не объяла его 13
. . . .
Учреждение...
И — торс козлоногой кариатиды. С той поры, как к крыльцу его подлетела
карета, влекомая парой взмыленных вороных лошадей, с той поры, как
придворный лакей в треуголке, косо надетой на голову, и в крылатой шинели в
первый раз распахнул лакированный, штемпелеванный бок и, щелкнувши, дверце
откинуло коронками украшенный герб (единорог, бьющий рыцаря); с той поры,
как из траурных подушек кареты на подъездный гранит наступила ботинкой
пергаментно-ликая статуя; с той поры, как впервые, отдавая поклоны, рука,
облеченная в кожу перчатки, коснулася края цилиндра.-- с той поры еще более
крепкая власть придавила собой Учреждение, которое бросило над Россией свою
крепкую власть.
Повосстали параграфы, похороненные в пыль.
Поражает меня самое начертанье параграфа: падают на бумагу два
совокупленных крючка,-- уничтожаются бумажные стопы; параграф — пожиратель
бумаг, то есть бумажная филоксера 14; в произвол темной безд-как
клещ, вопьется параграф,-- и право же: в нем есть что-то мистическое: он --
тринадцатый знак зодиака 15.
Над громадною частью России размножался параграфом безголовый сюртук, и
приподнялся параграф,
409
вдунутый сенаторской головою — над шейным крахмалом; по белоколонным
нетопленым залам и красного сукна ступеням завелась безголовая циркуляция,
циркуляцией этой заведовал Аполлон АпЬллонович.
Аполлон Аполлонович — популярнейший в России чиновник за
исключением... Коншина (чей неизменный автограф носите вы на кредитных
билетах)16.
Итак: --
Учреждение — есть. В нем есть Аполлон Аполлонович: верней "был",
потому что он умер...--
— Я недавно был на могиле: над тяжелою черномраморной глыбою
поднимается черномраморный восьмиконечный крест; под крестом явственный
горельеф, высекающий огромную голову, исподлобья сверлящую вас пустотою
зрачков; демонический, мефистофельский рот! Ниже — скромная подпись:
"Аполлон Аполлонович Аблеухов — сенатор"... Год рождения, год кончины...
Глухая могила!...--
— Есть Аполлон Аполлонович: есть в директорском кабинете: ежедневно
бывает в нем, за исключением дней геморроя.
Есть, кроме того, в Учреждении кабинеты... задумчивости.
И есть просто комнаты; более всего — зал; столы в каждой зале. За
столами писцы; на стол приходится пара их; перед каждым: перо и чернила и
почтенная стопка бумаг; писец по бумаге поскрипывает, переворачивает листы,
листом шелестит и пером верещит (думаю, что зловещее растение "вереск"
происходит от верещания); так ветер осенний, невзгодный, который заводят
ветра — по лесам, по оврагам; так и шелест песка — в пустырях, в
солончаковых пространствах — оренбургских, самарских, саратовских; --
— тот же шелест стоял над могилой: грустный шелест берез; падали их
сережки, их юные листья на черномраморный, восьмиконечный крест, и — мир
его праху! --
Словом: есть Учреждение.
...............................................................
Не прекрасная Прозерпина уносится в царство Плутона 17 чрез
страну, где кипит белой пеной Коцит18: каждодневно уносится в
Тартар 19 похищенный Хароном сенатор на всклокоченных,
взмыленных,
410
вороногривых конях; над вратами печального Тартара бородатая повисает
кариатида Плутона. Плещутся флегетотоновы волны 20: бумаги,
В своем директорском кабинете Аполлон Аполлонович Аблеухов сидит
ежедневно с напруженной височною жилою, заложив ногу на ногу, а жиловатую
руку — за отворот сюртука; трещат поленья камина, шестидесятивосьмилетний
старик дышит бациллой параграфа, то есть совокупленьем крючков; и дыхание
это облетает громадное пространство России: ежедневно десятую часть нашей
родины покрывает нетопыриное крыло облаков. Аполлон Аполлонович Аблеухов,
осененный счастливою мыслию, заложив ногу на ногу, руку — за отворот
сюртука, надувает тогда пузырем свои щеки; он тогда, будто дует (такова уж
привычка); холодочки продувают по нетопленым залам; завиваются смерчевые
воронки разнообразных бумаг; от Петербурга начинается ветер, на окраине
где-нибудь разражается ураган.
Аполлон Аполлонович сидит в кабинете... и дует.
И сгибаются спины писцов; и листы шелестят: так бегают ветры — по
суровым, сосновым вершинам... Потом втянет щеки; и все — шелестит: сухая,
бумажная стая, как роковой листопад, разгоняется от Петербурга... до
Охотского моря.
Раскидается холодная свистопляска — по полям, по лесам, по селам, чтоб
гудеть, нападать, хохотать, чтобы градом, дождем, гололедицей искусывать
лапы и руки — птиц, зверей, подорожного путника, опрокидывать на него
полосатые бревна шлахт-баумов, — полосатой верстой из канавы выскакивать на
шоссе, надмеваться оскаленной цифрою, обнаруживать бездомность и
бесконечность пути и протягивать мрачные мрежи из реющих мороков...
Север, север родимый!..
Аполлон Аполлонович Аблеухов — человек городской и вполне
благовоспитанный господин: сидит у себя в кабинете в то время, как тень его,
проницая камень стены... бросается в полях на прохожих: посвистом
Молодецким, разбойным она гуляет в пространствах — самарских, тамбовских,
саратовских — в буераках и в желтых песчаниках, в чертополохах, в полыни,
или в Диком татарнике, обнажает песчаные лысины, рвет высоковерхие скирды,
раздувает в овине подозрительный
411
огонек; деревенский красный петух — от нее зарождается; ключевой
самородный колодезь — от нее засоряется; как падает на посев вредоносными
росами,-- от него худеет посев; скот — гниет...
Умножает и роет овраги 21.
Шутники сказали бы верно: не Аполлон Аполлонович, а... Аквилон
Аполлонович 22.
...............................................................
Умножение количества за день перед писцом пролетевшей бумаги,
выдуваемой из дверей Учреждения, умножение этой бумаги на количество бумагу
гонящих писцов образует произведение, то есть бумажное производство,
вывозимое не возами, а фурами.
Под каждою бумагою подпись: "Аполлон Аблеухов". Та бумага несется по
железнодорожным ветвям от железнодорожного центра: от Санкт-Петербурга; и --
до губернского города; растрепав свою стаю по соответственным центрам,
Аполлон Аполлонович творит в этих центрах новые очаги бумажного
производства.
Обыкновенно бумага с (имя рек) подписью циркулирует до губернского
управления; получают бумагу все статские (я разумею — советники):
Чичибабины, Сверчковы, Шестковы, Тетерько, Иванчи-Иванчевские; от
губернского города соответственно уже Иванчи-Иванчевский рассылает бумаги до
городов: Мухоедин-ска, Лихова, Гладова, Мороветринска и Пупинска (городов
все уездных)23; Козлородов, асессор, тогда получает бумагу.
Вся картина меняется.
Козлородов, асессор, получивший бумагу, должен бы тотчас сам усесться
на бричку, на таратайку, или на тряские дрожки, чтобы заплясать по
колдобинам — чрез поля, чрез леса, по весям, по грязям,-- и увязнуть
медлительно в глинах или в бурых песках, подвергая себя нападению полосатых,
приподнятых верст и полосатых шлахт-баумов (в пустырях Аполлон Аполлонович
нападает на путников); вместо ж этого Козлородов просто сует в боковой свой
карман запрос Иванчи-Иванчевского.
И идет себе в клуб.
Аполлон Аполлонович одинок: и так уже тысячарит-ся он в верстах; и ему
одному не поспеть; не поспеть и Иванчи-Иванчевским. Козлородовых — тысячи;
за ними стоит обыватель, которого Аблеухов боится.
412
Поэтому Аполлон Аполлонович и сокрушает лишь пограничные знаки своего
кругозора: и места лишаются — Иванчевские, Тетерько, Сверчковы.
Козлородов бессменен.
Пребывая за пределами досягаемости — за оврагами, за колдобинами, за
лесами — он винтит себе в Пупинске.
Хорошо еще, что пока он винтит.
ОН ВИНТИТЬ ПЕРЕСТАЛ
Аполлон Аполлонович одинок.
Не поспевает он. И стрела его циркуляра не проницает уездов: ломается.
Лишь, пронзенный стрелой, кое-где слетит Иванчевский; да Козлородовы на
Сверчкова устроют облаву. Аполлон Аполлонович из Пальмиры 24, из
Санкт-Петербурга, разразится бумажною канонадой,-- и (в последнее время)
даст маху.
Обыватели бомбы эти и стрелы давно окрестили названием: мыльные пузыри.
Стрелометатель,-- тщетно он слал зубчатую Аполлонову
молнию25; переменилась история; в древние мифы не верят; Аполлон
Аполлонович Аблеухов — вовсе не бог Аполлон: он — Аполлон Аполлонович,
петербургский чиновник. И — тщетно стрелял в Иванчевских.
Бумажная циркуляция уменьшалась за все. эти последние дни; ветер
противный дул: пахнущая типографским шрифтом бумага начинала подтачивать
Учреждение — прошениями, предъявлениями, незаконной угрозой и жалобой; и
так далее, далее: тому подобным предательством.
Ну и что же за гнусное обхождение в отношеньи к начальству
циркулировало среди обывателей? Пошел прокламационный тон.
И — что это значило?
Очень многое: непроницаемый, недосягаемый Козлородов, асессор, где-то
там, понаглел; и тронулся из провинций на Иванчи-Иванчевских: в одном пункте
пространства толпа растащила на колья бревенчатый частокол, а... Козлородов
отсутствовал; в другом пункте оказались повыбиты стекла Казенного
Учреждения, а Козлородов — отсутствовал тоже.
От Аполлона Аполлоновича поступали проекты, поступали советы, поступали
приказы: приказы посыпались залпами; Аполлон
413
Аполлонович сидел в кабинете с надутою височною жилою все последние эти
недели, диктуя за приказом приказ; и приказ за приказом уносился бешеной
стреловидною молнией в провинциальную тьму; но тьма наступала; прежде только
грозила она с горизонтов; теперь заливала уезды и хлынула в Пупинск, чтоб
оттуда, из Пупинска, грозить губернскому центру, откуда, заливаемый тьмой, в
тьму слетел Иванчевский.
В это время в самом Петербурге, на Невском, пока-залася провинциальная
тьма в виде темной шапки манджурской; та шапка сроилась и дружно прошлась по
проспектам; на проспектах дразнилась она кумаче-вою тряпкою (денек такой
выдался): в этот день и кольцо многотрубных заводов перестало выкидывать
дым.
Громадное колесо механизма, как Сизиф 26, вращал Аполлон
Аполлонович; по крутому подъему истории он пять лет катил колесо
безостановочно вверх; лопались властные мускулы; но все чаще вытарчивал
из-под мускулов власти ни чему не причастный костяк, то есть вытарчивал --
Аполлон Аполлонович Аблеухов, проживающий на Английской Набережной.
Потому что воистину чувствовал он себя обглоданным костяком, от
которого отвалилась Россия.
Правду сказать: Аполлон Аполлонович и до роковой этой ночи показался
иным его наблюдавшим сановникам каким-то ободранным, снедаемым тайной
болезнью, проткнутым (лишь в последнюю ночь он отек); ежедневно со стонами
он кидался в карету цвета вороного крыла, в пальтеце цвета вороного крыла
и в цилиндре — цвета воронова крыла; два вороногривых коня бледного
уносили Плутона.
По волнам Флегетона несли его в Тартар; здесь, в волнах, он барахтался.
Наконец,-- многими десятками катастроф (сменами, например, Иванчевских
и событьями в Пупинске) флегетоновы волны бумаг ударились в колесо громадной
машины, которую сенатор вращал; у Учреждения обнаружилась брешь --
Учреждения, которых в России так мало.
Вот когда случился подобный, ни с чем не сравнимый скандал, как
говорили впоследствии,-- то из бренного тела носителя бриллиантовых знаков в
двадцать
414
четыре часа улетучился гений; многие даже боялись, что он спятил с ума.
В двадцать четыре часа — нет, часов в двенадцать, не более (от полуночи до
полудня) --Аполлон Аполлонович Аблеухов стремительно полетел со ступенек
служебной карьеры. Пал он во мнении многих.
Говорили впоследствии, что тому причиною послужил скандал с его сыном:
да, на вечер к Цукатовым еще прибыл муж государственной важности; но когда
обнаружилось, что с вечера бежал его сын, обнаружились также и все
недостатки сенатора, начиная с образа мыслей и кончая — росточком; а когда
ранним утром появились сырые газеты и мальчишки-газетчики бегали по улицам с
криками "Тайна Красного домино", то сомнения не было никакого.
Аполлон Аполлонович Аблеухов был решительно вычеркнут из кандидатского
списка на исключительной важности ответственный пост.
Пресловутая заметка газеты — но вот она: "Чинами сыскной полиции
установлено, что смущающие за последние дни толки о появлении на улицах
Петербурга неизвестного домино опираются на несомненные факты; след
мистификатора найден: подозревается сын высокопоставленного сановника,
занимающего административный пост; полицией приняты меры".
С этого дня начался и закат сенатора Аблеухова.
Аполлон Аполлонович Аблеухов родился в тысяча восемьсот тридцать
седьмом году (в год смерти Пушкина) 27; детство его протекало в
Ниже — родской губернии, в старой барской усадьбе; в тысяча восемьсот
пятьдесят восьмом году он окончил курс в Училище Правоведения; в тысяча
восемьсот семидесятом году был назначен профессором Санкт-Петербургского
Университета по кафедре Ф... П...28; в тысяча восемьсот
восемьдесят пятом году состоял вице-директором, а в тысяча восемьсот
девяностом — директором N. N. департамента; в следующем году был высочайшим
указом он назначен в Правительствующий Сенат; в девятисотом году он стал во
главе Учреждения.
Вот его curriculum vitae.
415
УГОЛЬНЫЕ ЛЕПЕШКИ
Вот уже зеленоватое просветление утра, а Семеныч — не сомкнул за ночь
глаз! Все-то он в каморке кряхтел, переворачивался, возился; нападала
зевота, чесотка и - прости прегрешения наши, о, Господи!-- чох; при всем
эдаком — тому подобные размышления:
— "Анна Петровна-то, матушка, прибыла из Гишпании — пожаловала..."
Сам себе Семеныч про это:
— "Да-с... Отворяю я, етта, дверь... Вижу, так себе, посторонняя
барыня... Незнакомая и в заграничном наряде... А она, етта, мне..."
— "Аааа...".
— "Етта мне..."
— "Прости прегрешения наши, о, Господи".
И валила зевота.
Уже и тетюринская проговорила труба (тетюринской фабрики); уже и
свистнули пароходики; электричество на мосту: фук — и нет его... Сбросивши
с себя одеяло, приподнялся Семеныч: большим пальцем ноги колупнул половик.
Расшушукался.
— "Я ему: ваше, мол, высокопревосходительство, барин — так мол и
так... А они, етта,-- да..."
— "Никакого внимания..."
— "И барчонок-то ефтат: от полу не видать... И — прости прегрешения
наши, о, Господи! — белогубый щенок и сопляк".
— "Не баре, а просто хамлеты..."
Так сам себе под нос Семеныч; и — опять головой под подушку; часы
протекали медлительно; розоватенькие облачка, зрея солнечным блеском, высоко
побежали над зреющей блеском Невой... А одеялом нагретый Семеныч — все-то
он бормотал, все-то он тосковал:
— "Не баре, а... химики..."
И как бацнула там, как там грохнула коридорная дверь: не воры ли?..
Авгиева-купца обокрали, Агниева-купца обокрали.
Приходили резать и молдаванина Хаху.
Сбросивши с себя одеяло, выставил он испариной покрытую голову;
наскоро вставив ноги в кальсоны, он с суетливо обиженным видом и с жующею
челюстью выпрыгнул из разогретой постели и босыми ногами
416
прошлепал в полное тайны пространство: в чернеющий коридор
И - что же?
Щелкнула там задвижка у... ватер-клозета: его высокопревосходительство,
Аполлон Аполлонович, барин, с зажженною свечкою оттуда изволил
прошествовать,-- в спальню.
Синее уж серело в коридоре пространство, и светились прочие комнаты; и
искрились хрустали: половина восьмого; пес-бульдожка чесался и лапою цапал
ошейник, и мордой оскаленной, тигровой, спину свою доставал.
— "Господи, Господи!"
— "Авгиева-купца обокрали!.. Агниева-купца обокрали!.. Хаху провизора
резали!.."
...............................................................
Бешено просверкали лучи по хрустальному, звонкому, по голубому по небу.
Сбросивши с себя брючки, Аполлон Аполлонович Аблеухов мешковато
запутался в малиновых кистях, облекаясь в стеганый, полупротертый халатик
мышиного цвета, выставляя из ярко-малиновых отворотов непробритый свой
подбородок (впрочем, вчера еще гладкий), весь истыканный иглистой и густой,
совершенно белой щетиной, будто за ночь выпавшим инеем, оттеняющим и темные
глазные провалы, и провалы под скулами, которые — от себя мы заметим --
сильно поувеличились за ночь.
Он сидел, раскрыв рот, с распахнутой волосатою грудью у себя на
постели, продолжительно втягивал и прерывисто выдыхал в легкие не
проникающий воздух; поминутно щупал свой пульс и глядел на часы.
Видно, он мучился неразрешенной икотой.
И нисколько не думая о серии тревожнейших телеграмм, мчащихся к нему
отовсюду, ни о том, что ответственный пост от него ускользает навеки, ни --
даже! — об Анне Петровне,-- вероятно, он думал о том, о чем думалось перед
раскрытой коробочкой черноватых лепешек.
То есть — он думал, что икота, толчки, перебои и стеснительное дыхание
(жажда пить воздух), вызывающие, как всегда, колотье в легкое щекотанье
ладоней, у него случаются не от сердца, а — от развития газов.
О поднывающей левой руке и стреляющем левом плече все это время он
старался не думать.
— "Знаете ли? Да это просто желудок!"
417
Так однажды старался ему объяснить камергер Сапожков,
восьмидесятилетний старик, недавно скончавшийся от сердечной ангины.
— "Газы, знаете ли, распирают желудок: и грудобрюшная преграда
сжимается... Оттого и толчки, и икота... Это все развитие газов..."
Как-то раз, недавно, в Сенате Аполлон Аполлонович разбирая доклад,
посинел, захрипел и был выведен; на настойчивое приставание обратиться к
врачу он им всем объяснял:
— "Это, знаете, газы... Оттого и толчки".
Абсорбируя газы, черная и сухая лепешка иногда помогала ему, не всегда,
впрочем.
...............................................................
— "Да, это — газы",-- и тронулся к... к...: было — половина
девятого.
Этот звук и услышал Семеныч.
Вскоре после того — грохнула, бацнула коридорная дверь и издали
прогудела другая; сняв с озябших колен полосатый свой плед, Аполлон
Аполлонович Аблеухов снова тронулся с места, подошел к двери замкнутой
спаленки, раскрыл эту дверь и выставил покрытое потом лицо, чтоб у самой
двери наткнуться — на такое же точно покрытое потом лицо:
— "Это вы?"
"Я-с..."
— "Что вам?"
— "Тут-с хожу..."
— "Аа: да, да... Почему же так рано..."
— "Приглядеть всюду надобно..."
— "Что такое, скажите?.."
— "?.."
— "Звук какой-то..."
— "А что-с?"
— "Хлопнуло..."
— "А, это-то?"
Тут Семеныч рукой ухватился за край шврочайшей кальсонины,
неодобрительно покачал головой:
— "Ничего-с..."
...............................................................
Дело в том, что за десять минут перед тем с удивленьем Семеныч
приметил: из барчукской из двери белобрысая просунулась голова: поглядела
направо и поглядела налево, и — спряталась.
418
И потом — барчук проюркнул попрыгунчиком к двери старого барина.
Постоял, подышал, покачал головой, обернулся, не приметив Семеныча,
прижатого в теневом углу коридора; постоял, еще подышал, да головой — к
свет пропускающей скважине: да — как прилипнет, не отрываясь от двери! Не
по-барчукски барчук любопытствовал, не каким-нибудь был,-- не таковским...
Что такой за подглядыватель? Да и потом — непристойно как будто.
Хоть бы он там присматривал не за каким за чужим, кто бы мог утаиться
— присматривал за своим, за единокровным папашенькою; мог бы, кажется,
присматривать за здоровьем; ну, а все-таки: чуялось, что тут дело не в
сыновних заботах, а так себе: праздности ради. А тогда выходило одно:
шелапыга!
Не лакеем каким-нибудь был — генеральским сынком, образованным на
французский манер. Тут стал гымкать Семеныч.
Барчук же,-- как вздрогнет!
— "Сюртучок",-- сказал он в сердцах,-- "мне скорей пообчистите..."
Да от папашиной двери — к себе: просто какая-то шелапыга!
— "Слушаюсь",-- неодобрительно прожевал губами Семеныч, а сам себе
думал:
— "Мать приехала, а он экую рань — „почистите сюртучок"".
— "Нехорошо, неприлично!"
— "Просто хамлеты какие-то... Ах ты, Господи... подсматривать в
щелку!"
...............................................................
Все это закопошилося в мозгах старика, когда он, ухватившись за края
слезавших штанов, неодобрительно качал головой и двусмысленно бормотал себе
под нос:
— "А?.. Это-то?.. Хлопнуло: это точно..."
— "Что хлопнуло?"
— "Ничего-с: не изволите беспокоиться..."
— "?.."
-- "Николай Аполлонович..."
— "А?"
— "Уходя хлопнули дверью: себе ушли спозаранку..."
Аполлон Аполлонович Аблеухов на Семеныча посмотрел, собирался что-то
спросить, да себе промолчал,
419
но... старчески пережевывал ртом: при воспоминании о незадолго
протекшем здесь неудачнейшем объяснении с сыном (это было ведь утро после
вечера у Цука-товых) под углами губы обиженно у него поотвисли мешочки из
кожи. Неприятное впечатление это, очевидно, Аполлону Аполлоновичу претило
достаточно-он гнал его.
И, робея, просительно поглядел на Семеныча:
— "Анну Петровну-то старик все-таки видел... С ней — как-никак --
разговаривал..."
Эта мысль промелькнула назойливо.
— "Верно, Анна Петровна-то изменилась... Похудела, сдала; и, поди,
поседела себе: стало больше морщинок... Порасспросить бы как-нибудь
осторожно, обходом..."
— "И — нет, нет!.."
Вдруг лицо шестидесятивосьмилетнего барина неестественно распалось в
морщинах, рот оскалился до ушей, а нос ушел в складки.
И стал шестидесятилетний — тысячелетним каким-то; с надсадою,
переходящей в крикливость, эта седая развалина принялась насильственно из
себя выжимать каламбурик:
"А... ме-ме-ме... Семеныч... Вы... ме-ме... босы?"
Тот обиженно вздрогнул.
— "Виноват-с, ваше высокопр..."
— "Да я... ме-ме-ме... не о том",-- силился Аполлон Аполлонович
сложить каламбурик.
Но каламбурика он не сложил и стоял, упираясь глазами в пространство;
вот чуть-чуть он присел, и вот выпалил он чудовищность:
— "Э... скажите..."
"У вас — желтые пятки?"
Семеныч обиделся:
— "Желтые, барин, пятки не у меня-с: все у них-с, у длиннокосых
китайцев-с..."
— "Хи-хи-хи... Так, может быть, розовые?"
— "Человеческие-с..."
— "Нет — желтые, желтые!"
И Аполлон Аполлонович, тысячелетний, дрожащий, приземистый, туфлей
топнул настойчиво.
— "Ну, а хотя бы и пятки-с?.. Мозоли, ваше высокопревосходительство --
они все... Как наденешь башмак, и сверлит тебе, и горит..."
420
Сам же он думал:
— "Э, какие там пятки?.. И в пятках ли, стало быть, дело?.. Сам-то
вишь, старый гриб, за ночь глаз не сомкнувши... И сама-то поблизости тут, в
ожидательном положении... И сын-то — хамлетист... А туды же — о пятках!..
Вишь ты — желтые... У самого пятки желтые... Тоже — „особа"!..."
И еще пуще обиделся.
А Аполлон Аполлонович, как и всегда, в каламбурах, в нелепицах, в
шуточках (как, бывало, найдет на него) выказывал просто настырство какое-то:
иногда, бодрясь, становился сенатор (как никак — действительный тайный,
профессор и носитель бриллиантовых знаков) — непоседою, вертуном,
приставалой, дразнилой, походя в те минуты на мух, лезущих тебе в глаза, в
ноздри, в ухо — перед грозой, в душный день, когда сизая туча томительно
вылезает над липами; мух таких давят десятками — на руках, на усах — перед
грозой, в душный день.
— "А у барышни-то — хи-хи-хи... А у барышни..."
— "Что у барышни?"
— "Есть..."
Экая непоседа!
— "Что есть-то?"
— "Розовая пятка..."
— "Не знаю..."
— "А вы посмотрите..."
— "Чудак, право барин..."
— "Это у нее от чулочек, когда ножка вспотеет".
И не окончивши фразы, Аполлон Аполлонович Аб-леухов, — действительный
тайный советник, профессор, глава Учреждения,-- туфлями протопотал к себе в
спаленку; и — щелк: заперся.
Там, за дверью,-- осел, присмирел и размяк.
И беспомощно стал озираться: э, да как же он помельчал! Э, да как же он
засутулился? И — казался неравноплечим (будто одно плечо перебито). К
колотившемуся, к болевшему боку — то и дело жалась рука.
...............................................................
Да-с!
Тревожные донесения из провинции... И, знаете ли,-- сын, сын!.. Так
себе — отца опозорил... Ужасное положение, знаете ли...
421
Эту старую дуру, Анну Петровну, обобрали: какой-то негодяй-скоморох, с
тараканьими усиками... Вот она и вернулась...
Ничего-с!.. Как-нибудь!..
Восстание, гибель России... И уже — собираются: покусились...
Какой-нибудь абитуриент 29 там с глазами и усиками врывается в
стародворянский, уважаемый дом...
И потом — газы, газы!..
Тут он принял лепешку...
...............................................................
Перестает быть упругой пружина, перегруженная гирями; для упругости
есть предел; для человеческой воли есть предел тоже; плавится и железная
воля; в старости разжижается человеческий мозг. Нынче грянет мороз,-- и
снежная, крепкая куча прыскает самосветящейся искрой; и из морозных снежинок
сваяет человеческий блистающий бюст.
Оттепель прошумит — пробуреет, проточится куча: вся одрябнет,
ослизнет; и — сядет.
Аполлон Аполлонович Аблеухов мерз еще в детстве: мерз и креп; под
морозною, столичною ночью — круче, крепче, грознее казался блистающий бюст
его,-- самосветящийся, искристый, выходящий над северной ночью всего более
до того гниловатого ветерка, от которого пал его друг, и который в течение
последнего времени запалил ураганом.
Аполлон Аполлонович Аблеухов восходил до урагана; и — после...
Одиноко, долго и гордо стоял под палящим жерлом урагана Аполлон
Аполлонович Аблеухов — самосветящийся, оледенелый и крепкий; но всему
положен предел: и платина плавится.
Аполлон Аполлонович Аблеухов в одну ночь про^-сутулился; в одну ночь
развалился он и повис большой головой; и его, упругого, как пружина,
свалило; а бывало? Недавно еще на безморщинистом профиле, вызывающе
брошенном под небеса навстречу напастям, трепыхалися красные светочи
пламени, от которого... могла... загореться... Россия!..
Но прошла всего ночь.
И на огненном фоне горящей Российской Империи вместо крепкого
золотомундирного мужа оказался — геморроидальный старик, стоящий с
распахнутой, прерывисто-дышащей волосатою грудью,-- непробритый,
422
нечесаный, потный,-- в халате с кистями,-- он, конечно, не мог править
бег (по ухабам, колдобинам, рытвинам) нашего раскачавшегося государственного
колеса!..
Фортуна ему изменила.
Конечно же,-- не события личной жизни, не отъявленный негодяй, его сын,
и не страх пасть под бомбою, как падает простой воин на поле, не приезд там
какой-нибудь Анны Петровны, малоизвестной особы, не успевающей ни на каком
ровно поприще — не приезд тям Анны Петровны (в черном, штопаном платье и с
ридикюльчиком), и вовсе не красная тряпка превратили носителя сверкающих
бриллиантовых знаков просто в талую кучу.
Нет — время...
...............................................................
Видывали ли вы уже впадающих в детство, но все еще знаменитых мужей --
стариков, которые полстолетия отражали стойко удары — белокудрых (чаще же
лысых) и в железо борьбы закованных предводителей?
Я видел их.
В собраниях, в заседаниях, на конгрессах они взлезали на кафедру в
белоснежных крахмалах и лоснящихся своих фраках с надставными плечами;
сутуловатые старики с отвисающими челюстями, со вставными зубами, беззубые
— видел я --
— продолжали еще по привычке ударять по сердцам, на кафедре овладевая
собою.
И я видел их на дому.
Со слабоумною суетою шепоточком мне в ухо кидая больные, тупые остроты,
в сопровождении нахлебников, они влачилися в кабинет и слюняво там
хвастались полочкой собрания сочинений, переплетенных в сафьян, которую и я
когда-то почитывал, которою угощали они и меня, и себя.
Мне грустно!
...............................................................
Ровно в десять часов раздавался звонок: отпирал не Семеныч; кто-то там
проходил — в комнату Николая Аполлоновича; там сидел, там оставил записку.
423
Я 3НАЮ, ЧТО ДЕЛАЮ
Ровно в десять часов Аполлон Аполлонович откушал кофей в столовой.
В столовую он, как мы знаем, вбегал — ледяной, строгий, выбритый,
распространяя запах одеколона и соразмеряя кофе с хронометром; и царапая
туфлями пол, к кофею он приволокся в халате сегодня: ненадушенный,
невыбритый.
От половины девятого до десяти часов пополуночи он просидел, запершись.
На корреспонденцию не взглянул, на приветствия слуг, вопреки обычаю, не
ответил; а когда слюнявая морда бульдога ему легла на колени, то ритмически
шамкавший рот --
Зовет меня мой Дельвиг милый,
Товарищ юности живой,
Товарищ юности унылой — 30
то ритмически шамкавший рот поперхнулся лишь кофеем:
"Э... послушайте: уберите-ка пса..."
Пощипывая и кроша французскую булочку, окаменевающими глазами
уставлялся в черную, кофейную гущу.
В половине двенадцатого Аполлон Аполлонович, будто вспомнивши что-то,
засуетился, заерзал; беспокойно глазами забегал он, напоминая серую мышь;
вскочил,-- и бисерными шажками, дрожа, припустился в кабинетную комнату,
обнаруживши под распахнутой полой халата полузастегнутые кальсоны.
В кабинетную комнату вскоре заглянул и лакей, чтоб напомнить, что
поданы лошади; заглянул — и как вкопанный остановился он на пороге.
С изумлением рассматривал он, как от полочки к полочке по бархатистым,
всюду тут разостланным коврикам Аполлон Аполлонович перекатывал тяжелую
кабинетную лесенку,-- охая, кряхтя, спотыкаясь, потея,-- и как он взбирался
по лесенке, как с опасностью для собственной жизни он, вскарабкавшись, на
томах пальцем пробовал пыль; увидавши лакея, Аполлон Аполлонович пожевал
брезгливо губами, ничего не ответил на упоминанье о выезде.
Хлопая переплетом по полке, он потребовал тряпок.
424
Два лакея принесли ему тряпок; тряпки эти пришлось ему передать на
полотерной вверх приподнятой щетке (он наверх к себе не пустил никого, да и
сам не спустился); два лакея взяли по стеариновой свечке; два лакея стали по
обе стороны лесенки с вверх протянутой окаменевшей рукою.
— "Поднимите-ка свет... Да не-так... И не эдак... Э, да — выше же:
еще повыше..."
К этому времени из-за заневских строений повыклу-бились клочкастые
облака, понавалились хмурые вой-локовидные клубы их; бил в стекла ветер; в
зеленоватой, нахмуренной комнате господствовал полусумрак; выл ветер; и
повыше, повыше тянулися две стеариновых свечки по обе стороны лесенки,
убегающей к потолку; там из пыльного облака, из-под самого потолка
копо-шилися полы мышиного цвета и болтались малиноватые кисти.
— "Ваше всоковство!"
— "Ваше ли дело?.."
— "Изволите себя утруждать..."
— "Помилуйте... Где это видано..."
Аполлон Аполлонович Аблеухов, действительный тайный советник, там из
облака пыли и вовсе не мог их расслышать: какое там! Позабыв все на свете,
тряпкою обтирал корешки, ожесточенно похлопывал он томами по перекладинам
лесенки; и — под конец расчихался:
— "Пыль, пыль, пыль..."
— "Ишь-ты... Ишь-ты!..."
— "А ну-ка я... тряпкою: так-с, так-с, так-с..."
— "Очень хорошо-с!.."
И кидался на пыль с грязной тряпкой в руке.
Был тревожный треск телефона: трезвонило Учреждение; но из желтого дома
ответили на тревожный треск телефона:
— "Его высокопревосходительство?.. Да... Изволят откушивать кофе...
Доложим... Да... Лошади поданы..."
И вторично трещал телефон; на вторичный треск телефона вторично
ответили:
— "Да... да... Все еще сидят за столом... Да уж мы Доложили...
Доложим... Лошади поданы..."
Ответили и на третий, уже негодующий треск:
— "Никак нет-с!"
"Занимаются разборкою книг..."
"Лошади?"
425
— "Поданы..."
Лошади, постояв, отгяраяились яа хонюшню; кучер сплюнул: выругаться он
не поемел...
........................... .. ....................................
— "Протру-ка я!" н
— "Ай, ай, ай!.. Не угодно ли видеть?"
— "Апчхи..."
И дрожащие желтые руки, вооруженные томами, колотились по полке.
...............................................................
В передней продребезжали звонки: продребезжали прерывисто; проговорило
молчание между двумя толчками звонков; напоминанием молчание это --
напоминанием о чем-то забытом, родном — пролетело пространство лакированных
комнат; и — непрошенно вошло в кабинет; старое, старое — тут стояло; и --
подымалось по лесенке.
Ухо выставилось из пыли, голова повернулась:
— "Слышите?.. Слушайте..."
Мало ли кто мог быть?
Оказаться мог: тот — Николай Аполлонович, ужаснейший негодяй,
беспутник, лгунишка; оказаться мог: этот — Герман Германович, с бумагами;
или там — Котоши-Котошинский; или, пожалуй, граф Нольден: оказаться,
впрочем, могла — ме-ме-ме — и Анна Петровна...
Дзанкнуло.
— "Неужели не слышите?"
— "Ваше высокопревосходительство, как не слышать: там отворят,
небось..."
На дребезжание лишь теперь отозвались лакеи; каменея, они еще
продолжали светить.
Только бродивший по коридору Семеныч (все-то он бормотал, все-то он
тосковал), перечисляющий скуки ради направления в шифоньере принадлежностей
барского туалета:--"Северо-восток: черные галстухи и белые галстухи...
Воротнички, манжеты — восток... Часы — север"-- только бродивший по
коридору Семеныч (все-то он бормотал, все-то он тосковал), только он --
насторожился, встревожился, протянул свое ухо по направлению к дребезжавшему
звуку; затопотал в кабинет.
Боевой, верный конь отзывается так на звук рога:
— "Я осмелюсь заметить: звонят..."
426
Не отзывались лакеи.
Каждый вытянул свою свечку — под потолок; из-под самого потолка, с
верхушечки лестницы, голая голова просунулась в пыльных клубах; отозвался
надтреснутый, разволнованный голос:
— "Да! И я тоже слышал".
Аполлон Аполлонович, оторвавшийся от толстого, переплетенного тома,--
он один отозвался:
— "Да, да, да..."
— "Знаете ли..."
— "Звонят... звонки..."
Невыразимое тут, но обоим что-то понятное, знать они учуяли оба, потому
что вздрогнули — оба: "торопитесь — бегите — спешите!.."
— "Это барыня..."
— "Это — Анна Петровна!"
Торопитесь, бегите, спешите: дребезжало опять!
Тут лакеи поставили свечки и протопали в темнеющий коридор (первый
протопал Семеныч). Из-под самого потолка в зеленоватом освещении
петербургского утра Аполлон Аполлонович Аблеухов — серая мышиная куча --
беспокойно заерзал глазами; задыхаясь, кое-как стал сползать, покряхтывая,
привалившися к перекладинам лестницы волосатою грудью, плечом и щетинистым
подбородком; сполз — да как пустится мелкою дробью по направлению к
лестнице с грязною подти-ральной тряпкой в руке да с распахнутой полой
халата, протянувшейся в воздухе фантастическим косяком. Вот споткнулся, вот
стал, задышал и пальцем нащупал пульс.
...............................................................
А по лестнице подымался уже господин с пушистыми бакенбардами, в
наглухо застегнутом вицмундире с обтянутой талией, в ослепительно белых
манжетах, с аннинскою звездой на груди, почтительно предводимый Семенычем;
на подносике, чуть дрожащем в руках старика, лежала глянцевитая визитная
карточка с дворянской короной.
Аполлон Аполлонович с запахнутой полой халата, суетливо выглядывал
из-за статуи Ниобеи на сановитого, пушистого старика.
Право же, походил он на мышь.
427
БУДЕШЬ ТЫ, КАК БЕЗУМНЫЙ
Петербург — это сон.
Коли ты во сне бывал в Петербурге, ты без сомнения знаешь тяжеловесный
подъезд: там дубовые двери с зеркальными стеклами; стекла эти прохожие
видят-но за стеклами этими никогда не бывают они.
Тяжкоглавая медная булава разблисталась беззвучно из-за зеркала стекол
тех.
Там — покатое, восьмидесятилетнее плечо: оно снится годами тем
случайным прохожим, для которых все — сон и которые — сон; на покатое это
плечо восьмидесятилетнего старика падает и темная треуголка;
восьмидесятилетний швейцар так же ярко блистает оттуда и серебряным галуном,
напоминая служителя из бюро похоронных процессий при отправлении службы.
Так бывает всегда.
Тяжелая медноглавая булава мирно покоится ...
