oblomov
страница №12
...- Почему? - спросила она потом, подумав.- Меня грызет змея: это - совесть... Мы так долго остаемся наедине: я
волнуюсь, сердце замирает у меня; ты тоже непокойна... я боюсь... - с трудом
договорил он.
- Чего?
- Ты молода и не знаешь всех опасностей, Ольга. Иногда человек не
властен в себе; в него вселяется какая-то адская сила, на сердце падает
мрак, а в глазах блещут молнии. Ясность ума меркнет: уважение к чистоте, к
невинности
- все уносит вихрь; человек не помнит себя; на него дышит страсть; он
перестает владеть собой - и тогда под ногами открывается бездна.
Он даже вздрогнул.
- Ну, что ж? Пусть открывается! - сказала она, глядя на него во все
глаза.
Он молчал; дальше или нечего, или не нужно было говорить.
Она глядела на него долго, как будто читала в складках на лбу, как в
писаных строках, и сама вспоминала каждое его слово, взгляд, мысленно
пробегала всю историю своей любви, дошла до темного вечера в саду и вдруг
покраснела.
- Ты все глупости говоришь! - скороговоркой заметила она, глядя в
сторону.
- Никаких я молний не видела у тебя в глазах... ты смотришь на меня
большею частью, как... моя няня Кузьминична! - прибавила она и засмеялась.
- Ты шутишь, Ольга, а я не шутя говорю... и не все еще сказал.
- Что еще? - спросила она. - Какая там бездна?
Он вздохнул.
- А то, что не надо нам видеться... наедине...
- Почему?
- Нехорошо...
Она задумалась.
- Да, говорят, это нехорошо, - сказала она в раздумье, - да почему?
- Что скажут, когда узнают, когда разнесется...
- Кто ж скажет? У меня нет матери: она одна могла бы спросить меня,
зачем я вижусь с тобой, и перед ней одной я заплакала бы в ответ и сказала
бы, что я дурного ничего не делаю и ты тоже. Она бы поверила. Кто ж другой?
- спросила она.
- Тетка, - сказал Обломов.
- Тетка?
Ольга печально и отрицательно покачала головой:
- Она никогда не спросит. Если б я ушла совсем, она бы не пошла искать
и спрашивать меня, а я не пришла бы больше сказать ей, где была и что
делала.
- Кто ж еще?
- Другие, все... Намедни Сонечка смотрела на тебя и на меня, улыбалась,
и эти все господа и госпожи, что были с ней, тоже.
Он рассказал ей всю тревогу, в какой он жил с тех пор.
- Пока она смотрела только на меня, - прибавил он, - я ничего; но когда
этот же взгляд упал на тебя, у меня руки и ноги похолодели...
- Ну? - спросила она холодно.
- Ну, вот я и мучусь с тех пор день и ночь, ломаю голову, как
предупредить огласку; заботился, чтоб не напугать тебя... Я давно хотел
поговорить с тобой...
- Напрасная забота! - возразила она. - Я знала и без тебя.
- Как знала? - спросил он с удивлением.
- Так. Сонечка говорила со мной, выпытывала из меня, язвила, даже
учила, как мне вести себя с тобой.
- И ты мне ни слова, Ольга! - упрекнул он.
- Ты мне тоже до сих пор не сказал ничего о своей заботе!
- Что ж ты отвечала ей? - спросил он.
- Ничего! Что было отвечать на это? Покраснела только.
- Боже мой! До чего дошло: ты краснеешь! - с ужасом сказал он. - Как мы
неосторожны! Что выйдет из этого?
Он вопросительно глядел на нее.
- Не знаю, - кратко сказала она.
Обломов думал успокоиться, разделив заботу с Ольгой, почерпнуть в ее
глазах и ясной речи силу воли и вдруг, не найдя живого и решительного
ответа, упал духом.
Лицо у него подернулось нерешительностью, взгляд уныло блуждал вокруг.
Внутри его уже разыгрывалась легкая лихорадка. Он почти забыл про
Ольгу; перед ним толпились: Сонечка с мужем, гости; слышались их толки,
смех.
Ольга вместо обыкновенной своей находчивости молчит, холодно смотрит на
него и еще холоднее говорит свое "не знаю". А он не потрудился или не умел
вникнуть в сокровенный смысл этого "не знаю".
И он молчал: без чужой помощи мысль или намерение у него не созрело бы
и, как спелое яблоко, не упало бы никогда само собою: надо его сорвать.
Ольга поглядела несколько минут на него, потом надела мантилью, достала
с ветки косынку, не торопясь надела на голову и взяла зонтик.
- Куда? Так рано! - вдруг, очнувшись, спросил он.
- Нет, поздно. Ты правду сказал, - с задумчивым унынием говорила она, -
мы зашли далеко, а выхода нет: надо скорей расстаться и замести след
прошлого.
Прощай! - сухо, с горечью, прибавила она и, склонив голову, пошла было
по дорожке.
- Ольга, помилуй, бог с тобой! Как не видаться! Да я... Ольга!
Она не слушала и пошла скорее; песок сухо трещал под ее ботинками.
- Ольга Сергеевна! - крикнул он.
Не слышит, идет.
- Ради бога, воротись! - не голосом, а слезами кричал он. - Ведь и
преступника надо выслушать... Боже мой! Есть ли сердце у ней?.. Вот женщины!
Он сел и закрыл обеими руками глаза. Шагов не стало слышно.
- Ушла! - сказал он почти в ужасе и поднял голову.
Ольга перед ним.
Он радостно схватил ее руку.
- Ты не ушла, не уйдешь?.. - говорил он. - Не уходи: помни, что если ты
уйдешь - я мертвый человек!
- А если не уйду, я преступница и ты тоже: помни это, Илья.
- Ах, нет...
- Как нет? Если Сонечка с мужем застанет нас еще раз вместе, - я
погибла.
Он вздрогнул.
- Послушай, - торопливо и запинаясь, начал он, - я не все сказал... - и
остановился.
То, что дома казалось ему так просто, естественно, необходимо, так
улыбалось ему, что было его счастьем, вдруг стало какой-то бездной. У него
захватывало дух перешагнуть через нее. Шаг предстоял решительный, смелый.
- Кто-то идет! - сказала Ольга.
В боковой дорожке послышались шаги.
- Уж не Сонечка ли? - спросил Обломов, с неподвижными от ужаса глазами.
Прошло двое мужчин с дамой, незнакомые. У Обломова отлегло от сердца.
- Ольга, - торопливо начал он и взял ее за руку, - пойдем отсюда вон
туда, где никого нет. Сядем здесь.
Он посадил ее на скамью, а сам сел на траве, подле нее.
- Ты вспыхнула, ушла, а я не все сказал, Ольга, - проговорил он.
- И опять уйду и не ворочусь более, если ты будешь играть мной, -
заговорила она. - Тебе понравились однажды мои слезы, теперь, может быть, ты
захотел бы видеть меня у ног своих и так, мало-помалу, сделать своей рабой,
капризничать, читать мораль, потом плакать, пугаться, пугать меня, а после
спрашивать, что нам делать? Помните, Илья Ильич, - вдруг гордо прибавила
она, встав со скамьи, - что я много выросла с тех пор, как узнала вас, и
знаю, как называется игра, в которую вы играете... но слез моих вы больше не
увидите...
- Ах, ей-богу, я не играю! - сказал он убедительно.
- Тем хуже для вас, - сухо заметила она. - На все ваши опасения,
предостережения и загадки я скажу одно: до нынешнего свидания я вас любила и
не знала, что мне делать; теперь знаю, - решительно заключила она, готовясь
уйти, - и с вами советоваться не стану.
- И я знаю, - сказал он, удерживая ее за руку и усаживая на скамью, и
на минуту замолчал, собираясь с духом.
- Представь, - начал он, - сердце у меня переполнено одним желанием,
голова
- одной мыслью, но воля, язык не повинуются мне: хочу говорить, и слова
нейдут с языка. А ведь как просто, как... Помоги мне, Ольга.
- Я не знаю, что у вас на уме...
- О, ради бога, без этого вы: твой гордый взгляд убивает меня, каждое
слово, как мороз, леденит...
Она засмеялась.
- Ты сумасшедший! - сказала она, положив ему руку на голову.
- Вот так, вот я получил дар мысли и слова! Ольга, - сказал он, став
перед ней на колени, - будь моей женой!
Она молчала и отвернулась от него в противоположную сторону.
- Ольга, дай мне руку! - продолжал он.
Она не давала. Он взял сам и приложил к губам. Она не отнимала. Рука
была тепла, мягка и чуть-чуть влажна. Он старался заглянуть ей в лицо - она
отворачивалась все больше.
- Молчание? - сказал он тревожно и вопросительно, целуя ей руку.
- Знак согласия! - договорила она тихо, все еще не глядя на него.
- Что ты теперь чувствуешь? Что думаешь? - спросил он, вспоминая мечту
свою о стыдливом согласии, о слезах.
- То же, что ты, - отвечала она, продолжая глядеть куда-то в лес;
только волнение груди показывало, что она сдерживает себя.
"Есть ли у ней слезы на глазах?" - думал Обломов, но она упорно
смотрела вниз.
- Ты равнодушна, ты покойна? - говорил он, стараясь притянуть ее за
руку к себе.
- Не равнодушна, но покойна.
- Отчего ж?
- Оттого, что давно предвидела это и привыкла к мысли.
- Давно! - с изумлением повторил он.
- Да, с той минуты, как дала тебе ветку сирени... я мысленно назвала
тебя...
Она не договорила.
- С той минуты!
Он распахнул было широко объятия и хотел заключить ее в них.
- Бездна разверзается, молнии блещут... осторожнее! - лукаво сказала
она, ловко ускользая от объятий и устраняя руки его зонтиком.
Он вспомнил грозное "никогда" и присмирел.
- Но ты никогда не говорила, даже ничем не выразила... - говорил он.
- Мы не выходим замуж, нас выдают или берут.
- С той минуты... ужели?.. - задумчиво повторил он.
- Ты думал, что я, не поняв тебя, была бы здесь с тобою одна, сидела бы
по вечерам в беседке, слушала и доверялась тебе? - гордо сказала она.
- Так это... - начал он, меняясь в лице и выпуская ее руку.
У него шевельнулась странная мысль. Она смотрела на него с спокойной
гордостью и твердо ждала; а ему хотелось бы в эту минуту не гордости и
твердости, а слез, страсти, охмеляющего счастья, хоть на одну минуту, а
потом уже пусть потекла бы жизнь невозмутимого покоя!
И вдруг ни порывистых слез от неожиданного счастья, ни стыдливого
согласия!
Как это понять!
В сердце у него проснулась и завозилась змея сомнения... Любит она или
только выходит замуж?
- Но есть другой путь к счастью, - сказал он.
- Какой? - спросила она.
- Иногда любовь не ждет, не терпит, не рассчитывает... Женщина вся в
огне, в трепете, испытывает разом муку и такие радости, каких...
- Я не знаю, какой это путь.
- Путь, где женщина жертвует всем: спокойствием, молвой, уважением и
находит награду в любви... она заменяет ей все.
- Разве нам нужен этот путь?
- Нет.
- Ты хотел бы этим путем искать счастья на счет моего спокойствия,
потери уважения?
- О нет, нет! Клянусь богом, ни за что, - горячо сказал он.
- Зачем же ты заговорил о нем?
- Право, и сам не знаю...
- А я знаю: тебе хотелось бы узнать, пожертвовала ли бы я тебе своим
спокойствием, пошла ли бы я с тобой по этому пути? Не правда ли?
- Да, кажется, ты угадала... Что ж?
- Никогда, ни за что! - твердо сказала она.
Он задумался, потом вздохнул.
- Да, то ужасный путь, и много надо любви, чтоб женщине пойти по нем
вслед за мужчиной, гибнуть - и все любить.
Он вопросительно взглянул ей в лицо: она ничего; только складка над
бровью шевельнулась, а лицо покойно.
- Представь, - говорил он, - что Сонечка, которая не стоит твоего
мизинца, вдруг не узнала бы тебя при встрече!
Ольга улыбнулась, и взгляд ее был так же ясен. А Обломов увлекался
потребностью самолюбия допроситься жертв у сердца Ольги и упиться этим.
- Представь, что мужчины, подходя к тебе, не опускали бы с робким
уважением глаз, а смотрели бы на тебя с смелой лукавой улыбкой...
Он поглядел на нее: она прилежно двигает зонтиком камешек по песку.
- Ты вошла бы в залу, и несколько чепцов пошевелилось бы от
негодования; какой-нибудь один из них пересел бы от тебя... а гордость бы у
тебя была все та же, а ты бы сознавала ясно, что ты выше и лучше их.
- К чему ты говоришь мне эти ужасы? - сказала она покойно. - Я не пойду
никогда этим путем.
- Никогда? - уныло спросил Обломов.
- Никогда! - повторила она.
- Да, - говорил он задумчиво, - у тебя недостало бы силы взглянуть
стыду в глаза. Может быть, ты не испугалась бы смерти: не казнь страшна, но
приготовления к ней, ежечасные пытки, ты бы не выдержала и зачахла - да?
Он все заглядывал ей в глаза, что она.
Она смотрит весело; картина ужаса не смутила ее; на губах ее играла
легкая улыбка.
- Я не хочу ни чахнуть, ни умирать! Все не то, - сказала она, - можно
нейти тем путем и любить еще сильнее.
- Отчего же бы ты не пошла по этому пути, - спросил он настойчиво,
почти с досадой, - если тебе не страшно?..
- Оттого, что на нем... впоследствии всегда... расстаются, - сказала
она, - а я... расстаться с тобой!..
Она остановилась, положила ему руку на плечо, долго глядела на него и
вдруг, отбросив зонтик в сторону, быстро и жарко обвила его шею руками,
поцеловала, потом вся вспыхнула, прижала лицо к его груди и прибавила тихо:
- Никогда!
Он испустил радостный вопль и упал на траву к ее ногам.
* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *
I
Обломов сиял, идучи домой. У него кипела кровь, глаза блистали. Ему
казалось, что у него горят даже волосы. Так он и вошел к себе в комнату - и
вдруг сияние исчезло и глаза в неприятном изумлении остановились неподвижно
на одном месте: в его кресле сидел Тарантьев.
- Что это тебя не дождешься? Где ты шатаешься? - строго спросил
Тарантьев, подавая ему свою мохнатую руку. - И твой старый чорт совсем от
рук отбился:
спрашиваю закусить - нету, водки - и той не дал.
- Я гулял здесь в роще, - небрежно сказал Обломов, еще не опомнясь от
обиды, нанесенной появлением земляка, и в какую минуту!
Он забыл ту мрачную сферу, где долго жил, и отвык от ее удушливого
воздуха.
Тарантьев в одно мгновенье сдернул его будто с неба опять в болото.
Обломов мучительно спрашивал себя: зачем пришел Тарантьев? надолго ли? -
терзался предположением, что, пожалуй, он останется обедать и тогда нельзя
будет отправиться к Ильинским. Как бы спровадить его, хоть бы это стоило
некоторых издержек, - вот единственная мысль, которая занимала Обломова. Он
молча и угрюмо ждал, что скажет Тарантьев.
- Что ж ты, земляк, не подумаешь взглянуть на квартиру? - спросил
Тарантьев.
- Теперь это не нужно, - сказал Обломов, стараясь не глядеть на
Тарантьева.
- Я... не перееду туда.
- Что-о? Как не переедешь? - грозно возразил Тарантьев. - Нанял, да не
переедешь? А контракт?
- Какой контракт?
- Ты уж и забыл? Ты на год контракт подписал. Подай восемьсот рублей
ассигнациями, да и ступай куда хочешь. Четыре жильца смотрели, хотели
нанять: всем отказали. Один нанимал на три года.
Обломов теперь только вспомнил, что в самый день переезда на дачу
Тарантьев привез ему бумагу, а он второпях подписал, не читая.
"Ах, боже мой, что я наделал!" - думал он.
- Да мне не нужна квартира, - говорил Обломов, - я еду за границу...
- За границу! - перебил Тарантьев. - Это с этим немцем? Да где тебе, не
поедешь!
- Отчего не поеду? У меня и паспорт есть: вот я покажу. И чемодан
куплен.
- Не поедешь! - равнодушно повторил Тарантьев. - А ты вот лучше
деньги-то за полгода вперед отдай.
- У меня нет денег.
- Где хочешь достань; брат кумы, Иван Матвеич, шутить не любит. Сейчас
в управу подаст: не разделаешься. Да я свои заплатил, отдай мне.
- Ты где взял столько денег? - спросил Обломов.
- А тебе что за дело? Старый долг получил. Давай деньги! Я за тем
приехал.
- Хорошо, я на днях приеду и передам квартиру другому, а теперь я
тороплюсь...
Он начал застегивать сюртук.
- А какую тебе квартиру нужно? Лучше этой во всем городе не найдешь.
Ведь ты ее видал? - сказал Тарантьев.
- И видеть не хочу, - отвечал Обломов, - зачем я туда перееду? Мне
далеко...
- От чего? - грубо спросил Тарантьев.
Но Обломов не сказал, от чего.
- От центра, - прибавил он потом.
- От какого это центра? Зачем он тебе нужен? Лежать-то?
- Нет, уж я теперь не лежу.
- Что так?
- Так. Я... сегодня... - начал Обломов.
- Что? - перебил Тарантьев.
- Обедаю не дома...
- Ты деньги-то подай, да и черт с тобой!
- Какие деньги? - с нетерпением повторил Обломов. - Я на днях заеду на
квартиру, переговорю с хозяйкой.
- Какая хозяйка? Кума-то? Что она знает? Баба! Нет, ты поговори с ее
братом
- вот увидишь!
- Ну хорошо; я заеду и переговорю.
- Да, жди тебя! Ты отдай деньги, да и ступай.
- У меня нет; надо занять.
- Ну так заплати же мне теперь, по крайней мере, за извозчика, -
приставал Тарантьев, - три целковых.
- Где же твой извозчик? И за что три целковых?
- Я отпустил его. Как за что? И то не хотел везти: "по песку-то?",
говорит.
Да отсюда три целковых - вот двадцать два рубля!
- Отсюда дилижанс ходит за полтинник, - сказал Обломов, - на вот!
Он достал ему четыре целковых. Тарантьев спрятал их в карман.
- Семь рублей ассигнациями за тобой, - прибавил он. - Да дай на обед!
- На какой обед?
- Я теперь в город не поспею: на дороге в трактире придется; тут все
дорого: рублей пять сдерут.
Обломов молча вынул целковый и бросил ему. Он не садился от нетерпения,
чтоб Тарантьев ушел скорей; но тот не уходил.
- Вели же мне дать чего-нибудь закусить, - сказал он.
- Ведь ты хотел в трактире обедать? - заметил Обломов.
- Это обедать! А теперь всего второй час.
Обломов велел Захару дать чего-нибудь.
- Ничего нету, не готовили, - сухо отозвался Захар, глядя мрачно на
Тарантьева. - А что, Михей Андреич, когда принесете барскую рубашку да
жилет?..
- Какой тебе рубашки да жилета? - отговаривался Тарантьев. - Давно
отдал.
- Когда это? - спросил Захар.
- Да не тебе ли в руки отдал, как вы переезжали? А ты куда-то сунул в
узел да спрашиваешь еще...
Захар остолбенел.
- Ах ты, господи! Что это, Илья Ильич, за срам такой! - возразил он,
обратясь к Обломову.
- Пой, пой эту песню! - возразил Тарантьев. - Чай, пропил, да и
спрашиваешь...
- Нет, я еще отроду барского не пропивал! - захрипел Захар. - Вот вы...
- Перестань, Захар! - строго перебил Обломов.
- Вы, что ли, увезли одну половую щетку да две чашки у нас? - спросил
опять Захар.
- Какие щетки? - загремел Тарантьев. - Ах ты, старая шельма! Давай-ка
лучше закуску!
- Слышите, Илья Ильич, как лается? - сказал Захар. - Нет закуски, даже
хлеба нет дома, и Анисья со двора ушла, - договорил он и ушел.
- Где ж ты обедаешь? - спросил Тарантьев. - Диво, право: Обломов гуляет
в роще, не обедает дома... Когда ж ты на квартиру-то? Ведь осень на дворе.
Приезжай посмотреть.
- Хорошо, хорошо, на днях...
- Да деньги не забудь привезти!
- Да, да, да... - нетерпеливо говорил Обломов.
- Ну, не нужно ли чего на квартире? Там, брат, для тебя выкрасили полы
и потолки, окна, двери - все: больше ста рублей стоит.
- Да, да, хорошо... Ах, вот что я хотел тебе сказать, - вдруг вспомнил
Обломов:- сходим, пожалуйста, в палату, нужно доверенность
засвидетельствовать...
- Что я тебе за ходатай достался? - отозвался Тарантьев.
- Я тебе прибавлю на обед, - сказал Обломов.
- Туда сапог больше изобьешь, чем ты прибавишь.
- Ты поезжай, заплачу.
- Нельзя мне в палату идти, - мрачно проговорил Тарантьев.
- Отчего?
- Враги есть, злобствуют на меня, ковы строят, как бы погубить.
- Ну хорошо, я сам съезжу, - сказал Обломов и взялся за фуражку.
- Вот, как приедешь на квартиру, Иван Матвеич тебе все сделает. Это,
брат, золотой человек, не чета какомунибудь выскочке-немцу! Коренной,
русский служака, тридцать лет на одном стуле сидит, всем присутствием
вертит, и деньжонки есть, а извозчика не наймет; фрак не лучше моего; сам
тише воды, ниже травы, говорит чуть слышно, по чужим краям не шатается, как
твой этот...
- Тарантьев! - крикнул Обломов, стукнув по столу кулаком. - Молчи, чего
не понимаешь!
Тарантьев выпучил глаза на эту никогда не бывалую выходку Обломова и
даже забыл обидеться тем, что его поставили ниже Штольца.
- Вот как ты нынче, брат... - бормотал он, взяв шляпу, - какая прыть!
Он погладил свою шляпу рукавом, потом поглядел на нее и на шляпу
Обломова, стоявшую на этажерке.
- Ты не носишь шляпу, вот у тебя фуражка, - сказал он, взяв шляпу
Обломова и примеривая ее. - Дай-ка, брат, на лето...
Обломов молча снял с его головы свою шляпу и поставил на прежнее место,
потом скрестил на груди руки и ждал, чтоб Тарантьев ушел.
- Ну, чорт с тобой! - говорил Тарантьев, неловко пролезая в дверь. -
Ты, брат, нынче что-то... того... Вот поговори-ка с Иваном Матвеичем да
попробуй денег не привезти.
II
Он ушел, а Обломов сел в неприятном расположении духа в кресло и долго,
долго освобождался от грубого впечатления. Наконец он вспомнил нынешнее
утро, и безобразное явление Тарантьева вылетело из головы: на лице опять
появилась улыбка.
Он стал перед зеркалом, долго поправлял галстук, долго улыбался, глядел
на щеку, нет ли там следа горячего поцелуя Ольги.
- Два "никогда", - сказал он, тихо, радостно волнуясь, - и какая
разница между ними: одно уже поблекло, а другое так пышно расцвело...
Потом он задумывался, задумывался все глубже. Он чувствовал, что
светлый, безоблачный праздник любви отошел, что любовь в самом деле
становилась долгом, что она мешалась со всею жизнью, входила в состав ее
обычных отправлений и начинала линять, терять радужные краски.
Может быть, сегодня утром мелькнул последний розовый ее луч, а там она
будет уже - не блистать ярко, а согревать невидимо жизнь; жизнь поглотит ее,
и она будет ее сильною, конечно, но скрытою пружиной. И отныне проявления ее
будут так просты, обыкновенны.
Поэма минует, и начнется строгая история: палата, потом поездка в
Обломовку, постройка дома, заклад в совет, проведение дороги, нескончаемый
разбор дел с мужиками, порядок работ, жнитво, умолот, щелканье счетов,
заботливое лицо приказчика, дворянские выборы, заседание в суде.
Кое-где только, изредка, блеснет взгляд Ольги, прозвучит Casta diva,
раздастся торопливый поцелуй, а там опять на работы ехать, в город ехать,
там опять приказчик, опять щелканье счетов.
Гости приехали - и то не отрада: заговорят, сколько кто вина выкуривает
на заводе, сколько кто аршин сукна ставит в казну... Что ж это? Ужели то
сулил он себе? Разве это жизнь?.. А между тем живут так, как будто в этом
вся жизнь. И Андрею она нравится!
Но женитьба, свадьба - все-таки это поэзия жизни, это готовый,
распустившийся цветок. Он представил себе, как он ведет Ольгу к алтарю: она
- с померанцевой веткой на голове, с длинным покрывалом. В толпе шепот
удивления. Она стыдливо, с тихо волнующейся грудью, с своей горделиво и
грациозно наклоненной головой, подает ему руку и не знает, как ей глядеть на
всех. То улыбка блеснет у ней, то слезы явятся, то складка над бровью
заиграет какою-то мыслью.
Дома, когда гости уедут, она, еще в пышном наряде, бросается ему на
грудь, как сегодня...
"Нет, побегу к Ольге, не могу думать и чувствовать один, - мечтал он. -
Расскажу всем, целому свету... нет, сначала тетке, потом барону, напишу к
Штольцу - вот изумится-то! Потом скажу Захару: он поклонится в ноги и
завопит от радости, дам ему двадцать пять рублей. Придет Анисья, будет руку
ловить целовать: ей дам десять рублей; потом... потом, от радости, закричу
на весь мир, так закричу, что мир скажет: "Обломов счастлив. Обломов
женится!" Теперь побегу к Ольге: там ждет меня продолжительный шепот,
таинственный уговор слить две жизни в одну!.."
Он побежал к Ольге. Она с улыбкой выслушала его мечты; но только он
вскочил, чтоб бежать объявить тетке, у ней так сжались брови, что он
струсил.
- Никому ни слова! - сказала она, приложив палец к губам и грозя ему,
чтоб он тише говорил, чтоб тетка не услыхала из другой комнаты. - Еще не
пора!
- Когда же пора, если между нами все решено? - нетерпеливо спросил он.
- Что ж теперь делать? С чего начать? - спрашивал он. - Не сидеть же сложа
руки. Начинается обязанность, серьезная жизнь...
- Да, начинается, - повторила она, глядя на него пристально.
- Ну, вот я и хотел сделать первый шаг, идти к тетке...
- Это последний шаг.
- Какой же первый?
- Первый... идти в палату: ведь надо какую-то бумагу писать?
- Да... я завтра...
- Отчего ж не сегодня?
- Сегодня... сегодня такой день, и уйти от тебя, Ольга!
- Ну хорошо, завтра. А потом?
- Потом - сказать тетке, написать к Штольцу.
- Нет, потом ехать в Обломовку... Ведь Андрей Иванович писал, что надо
делать в деревне: я не знаю, какие там у вас дела, постройка, что ли? -
спросила она, глядя ему в лицо.
- Боже мой! - говорил Обломов. - Да если слушать Штольца, так ведь до
тетки век дело не дойдет! Он говорит, что надо начать строить дом, потом
дорогу, школы заводить... Этого всего в целый век не переделаешь. Мы, Ольга,
вместе поедем, и тогда...
- А куда мы приедем? Есть там дом?
- Нет: старый плох; крыльцо совсем, я думаю, расшаталось.
- Куда ж мы приедем? - спросила она.
- Надо здесь квартиру приискать.
- Для этого тоже надо ехать в город, - заметила она, - это второй
шаг...
- Потом... - начал он.
- Да ты прежде шагни два раза, а там...
"Что ж это такое? - печально думал Обломов. - Ни продолжительного
шепота, ни таинственного уговора слить обе жизни в одну! Все как-то иначе,
по-другому. Какая странная эта Ольга! Она не останавливается на одном месте,
не задумывается сладко над поэтической минутой, как будто у ней вовсе нет
мечты, нет потребности утонуть в раздумье! Сейчас и поезжай в палату, на
квартиру - точно Андрей! Что это все они как будто сговорились торопиться
жить!"
На другой день он, с листом гербовой бумаги, отправился в город,
сначала в палату, и ехал нехотя, зевая и глядя по сторонам. Он не знал
хорошенько, где палата, и заехал к Ивану Герасимычу спросить, в каком
департаменте нужно засвидетельствовать.
Тот обрадовался Обломову и без завтрака не хотел отпустить. Потом
послал еще за приятелем, чтоб допроситься от него, как это делается, потому
что сам давно отстал от дел.
Завтрак и совещание кончились в три часа, в палату идти было поздно, а
завтра оказалась суббота - присутствия нет, пришлось отложить до
понедельника.
Обломов отправился на Выборгскую сторону, на новую свою квартиру. Долго
он ездил между длинными заборами по переулкам. Наконец отыскал будочника;
тот сказал, что это в другом квартале, рядом, вот по этой улице - и он
показал еще улицу без домов, с заборами, с травой и с засохшими колеями из
грязи.
Опять поехал Обломов, любуясь на крапиву у заборов и на выглядывавшую
из-за заборов рябину. Наконец будочник указал на старый домик на дворе,
прибавив:
"Вот этот самый".
"Дом вдовы коллежского секретаря Пшеницына", - прочитал Обломов на
воротах и велел въехать на двор.
Двор величиной был с комнату, так что коляска стукнула дышлом в угол и
распугала кучу кур, которые с кудахтаньем бросились стремительно, иные даже
в лет, в разные стороны; да большая черная собака начала рваться на цепи
направо и налево, с отчаянным лаем, стараясь достать за морды лошадей.
Обломов сидел в коляске наравне с окнами и затруднялся выйти. В окнах,
уставленных резедой, бархатцами и ноготками, засуетились головы. Обломов
кое-как вылез из коляски; собака пуще заливалась лаем.
Он вошел на крыльцо и столкнулся с сморщенной старухой, в сарафане, с
заткнутым за пояс подолом:
- Вам кого? - спросила она.
- Хозяйку дома, госпожу Пшеницыну.
Старуха потупила с недоумением голову.
- Не Ивана ли Матвеича вам надо? - спросила она. - Его нет дома; он еще
из должности не приходил.
- Мне нужно хозяйку, - сказал Обломов.
Между тем в доме суматоха продолжалась. То из одного, то из другого
окна выглянет голова; сзади старухи дверь отворялась немного и затворялась;
оттуда выглядывали разные лица.
Обломов обернулся: на дворе двое детей, мальчик и девочка, смотрят на
него с любопытством.
Откуда-то появился сонный мужик в тулупе и, загораживая рукой глаза от
солнца, лениво смотрел на Обломова и на коляску.
Собака все лаяла густо и отрывисто, и, только Обломов пошевелится или
лошадь стукнет копытом, начиналось скаканье на цепи и непрерывный лай.
Через забор, направо, Обломов видел бесконечный огород с капустой,
налево, через забор, видно было несколько деревьев и зеленая деревянная
беседка.
- Вам Агафью Матвеевну надо? - спросила старуха. - Зачем?
- Скажи хозяйке дома, - говорил Обломов, - что я хочу с ней видеться: я
нанял здесь квартиру...
- Вы, стало быть, новый жилец, знакомый Михея Андреича? Вот погодите, я
скажу.
Она отворила дверь, и от двери отскочило несколько голов и бросилось
бегом в комнаты. Он успел увидеть какую-то женщину, с голой шеей и локтями,
без чепца, белую, довольно полную, которая усмехнулась, что ее увидел
посторонний, и тоже бросилась от дверей прочь.
- Пожалуйте в комнату, - сказала старуха воротясь, ввела Обломова чрез
маленькую переднюю в довольно просторную комнату и попросила подождать. -
Хозяйка сейчас выйдет, - прибавила она.
"А собака-то все еще лает", - подумал Обломов, оглядывая комнату.
Вдруг глаза его остановились на знакомых предметах: вся комната
завалена была его добром. Столы в пыли; стулья, грудой наваленные на
кровать; тюфяки, посуда в беспорядке, шкафы.
- Что ж это? И не расставлено, не прибрано? - сказал он. - Какая
гадость!
Вдруг сзади его скрипнула дверь, и в комнату вошла та самая женщина,
которую он видел с голой шеей и локтями.
Ей было лет тридцать. Она была очень бела и полна в лице, так что
румянец, кажется, не мог пробиться сквозь щеки. Бровей у нее почти совсем не
было, а были на их местах две немного будто припухлые, лоснящиеся полосы, с
редкими светлыми волосами. Глаза серовато-простодушные, как и все выражение
лица; руки белые, но жесткие, с выступившими наружу крупными узлами синих
жил.
Платье сидело на ней в обтяжку: видно, что она не прибегала ни к какому
искусству, даже к лишней юбке, чтоб увеличить объем бедр и уменьшить талию.
От этого даже и закрытый бюст ее, когда она была без платка, мог бы
послужить живописцу или скульптору моделью крепкой, здоровой груди, не
нарушая ее скромности. Платье ее, в отношении к нарядной шали и парадному
чепцу, казалось старо и поношено.
Она не ожидала гостей, и когда Обломов пожелал ее видеть, она на
домашнее будничное платье накинула воскресную свою шаль, а голову прикрыла
чепцом.
Она вошла робко и остановилась, глядя застенчиво на Обломова.
Он привстал и поклонился.
- Я имею удовольствие видеть госпожу Пшеницыну? - спросил он.
- Да-с, - отвечала она. - Вам, может быть, нужно с братцем поговорить?
- нерешительно спросила она. - Они в должности, раньше пяти часов не
приходят.
- Нет, я с вами хотел видеться, - начал Обломов, когда она села на
диван, как можно дальше от него, и смотрела на концы своей шали, которая,
как попона, покрывала ее до полу. Руки она прятала тоже под шаль.
- Я нанял квартиру; теперь, по обстоятельствам, мне надо искать
квартиру в другой части города, так я пришел поговорить с вами...
Она тупо выслушала и тупо задумалась.
- Теперь братца нет, - сказала она потом.
- Да ведь этот дом ваш? - спросил Обломов.
- Мой, - коротко отвечала она.
- Так я и думал, что вы сами можете решить...
- Да вот братца-то нет; они у нас всем заведовают, - сказала она
монотонно, взглянув в первый раз на Обломова прямо и опустив опять глаза на
шаль.
"У ней простое, но приятное лицо, - снисходительно решил Обломов, -
должно быть, добрая женщина!" В это время голова девочки высунулась из
двери.
Агафья Матвеевна с угрозой, украдкой кивнула ей головой, и она
скрылась.
- А где ваш братец служит?
- В канцелярии.
- В какой?
- Где мужиков записывают... я не знаю, как она называется.
Она простодушно усмехнулась, и в ту же минуту опять лицо ее приняло
свое обыкновенное выражение.
- Вы не одни живете здесь с братцем? - спросил Обломов.
- Нет, двое детей со мной, от покойного мужа: мальчик по восьмому году
да девочка по шестому, - довольно словоохотливо начала хозяйка, и лицо у ней
стало поживее, - еще бабушка наша, больная, еле ходит, и то в церковь
только; прежде на рынок ходила с Акулиной, а теперь с Николы перестала:
ноги стали отекать. И в церкви-то все больше сидит на ступеньке. Вот и
только. Иной раз золовка приходит погостить да Михей Андреич.
- А Михей Андреич часто бывает у вас? - спросил Обломов.
- Иногда по месяцу гостит; они с братцем приятели, все вместе...
И замолчала, истощив весь запас мыслей и слов.
- Какая тишина у вас здесь! - сказал Обломов. - Если б не лаяла собака,
так можно бы подумать, что нет ни одной живой души.
Она усмехнулась в ответ.
- Вы часто выходите со двора? - спросил Обломов.
- Летом случается. Вот намедни, в Ильинскую пятницу, на Пороховые
Заводы ходили.
- Что ж, там много бывает? - спросил Обломов, глядя, чрез
распахнувшийся платок, на высокую, крепкую, как подушка дивана, никогда не
волнующуюся грудь.
- Нет, нынешний год немного было; с утра дождь шел, а после
разгулялось. А то много бывает.
- Еще где же бываете вы?
- Мы мало где бываем. Братец с Михеем Андреичем на тоню ходят, уху там
варят, а мы все дома.
- Ужели все дома?
- Ей-богу, правда. В прошлом году были в Колпине, да вот тут в рощу
иногда ходим. Двадцать четвертого июня братец именинники, так обед бывает,
все чиновники из канцелярии обедают.
- А в гости ездите?
- Братец бывают, а я с детьми только у мужниной родни в светлое
воскресенье да в рождество обедаем.
Говорить уж было больше не о чем.
- У вас цветы: вы любите их? - спросил он.
Она усмехнулась.
- Нет, - сказала она, - нам некогда цветами заниматься. Это дети с
Акулиной ходили в графский сад, так садовник дал, а ерани да алоэ давно тут,
еще при муже были.
В это время вдруг в комнату ворвалась Акулина; в руках у ней бился
крыльями и кудахтал, в отчаянии, большой петух.
- Этого, что ли, петуха, Агафья Матвевна, лавочнику отдать? - опросила
она.
- Что ты, что ты! Поди! - сказала хозяйка стыдливо. - Ты видишь, гости!
- Я только спросить, - говорила Акулина, взяв петуха за ноги, головой
вниз,
- семьдесят копеек даст.
- Подь, поди в кухню! - говорила Агафья Матвеевна. - Серого с
крапинками, а не этого, - торопливо прибавила она, и сама застыдилась,
спрятала руки под шаль и стала смотреть вниз.
- Хозяйство! - сказал Обломов.
- Да, у нас много кур; мы продаем яйца и цыплят. Здесь, по этой улице,
с дач и из графского дома все у нас берут, - отвечала она, поглядев гораздо
смелее на Обломова.
И лицо ее принимало дельное и заботливое выражение; даже тупость
пропадала, когда она заговаривала о знакомом ей предмете. На всякий же
вопрос, не касавшийся какой-нибудь положительной, известной ей цели, она
отвечала усмешкой и молчанием.
- Надо бы было это разобрать, - заметил Обломов, указывая на кучу
своего добра...
- Мы было хотели, да братец не велят, - живо перебила она и уж совсем
смело взглянула на Обломова. "Бог знает, что у него там в столах да в
шкафах... - сказали они, - после пропадет - к нам привяжутся..." - Она
остановилась и усмехнулась.
- Какой осторожный ваш братец! - прибавил Обломов.
Она слегка опять усмехнулась и опять приняла свое обычное выражение.
Усмешка у ней была больше принятая форма, которою прикрывалось
незнание, что в том или другом случае надо сказать или сделать.
- Мне долго ждать его прихода, - сказал Обломов, - может быть, вы
передадите ему, что, по обстоятельствам, я в квартире надобности не имею и
потому прошу передать ее другому жильцу, а я, с своей стороны, тоже поищу
охотника.
Она тупо слушала, ровно мигая глазами.
- Насчет контракта потрудитесь сказать...
- Да нет их дома-то теперь, - твердила она, - вы лучше завтра опять
пожалуйте: завтра суббота, они в присутствие не ходят...
- Я ужасно занят, ни минуты свободной нет, - отговаривался Обломов. -
Вы потрудитесь только сказать, что так как задаток остается в вашу пользу, а
жильца я найду, то...
- Нету братца-то, - монотонно говорила она, - нейдут они что-то... - И
поглядела на улицу. - Вот они тут проходят, мимо окон: видно, когда идут, да
вот нету!
- Ну, я отправляюсь... - сказал Обломов.
- А как братец-то придут, что сказать им: когда вы переедете? -
спросила она, встав с дивана.
- Вы им передайте, что я просил, - говорил Обломов, - что, по
обстоятельствам...
- Вы бы завтра сами пожаловали да поговорили с ними... - повторила она.
- Завтра мне нельзя.
- Ну, послезавтра, в воскресенье: после обедни у нас водка и закуска
бывает. И Михей Андреич приходит.
- Ужели и Михей Андреич приходит? - спросил Обломов.
- Ей-богу, правда, - прибавила она.
- И послезавтра мне нельзя, - отговаривался с нетерпением Обломов.
- Так уж на той неделе... - заметила она. - А когда переезжать-то
станете?
Я бы полы велела вымыть и пыль стереть, - спросила она.
- Я не перееду, - сказал он.
- Как же? А вещи-то куда же мы денем?
- Вы потрудитесь сказать братцу, - начал говорить Обломов
расстановисто, упирая глаза ей прямо в грудь, - что, по обстоятельствам...
- Да вот долго нейдут что-то, не видать, - сказала она монотонно, глядя
на забор, отделявший улицу от двора. - Я знаю и шаги их; по деревянной
мостовой слышно, как кто идет. Здесь мало ходят...
- Так вы передадите ему, что я вас просил? - кланяясь и уходя, говорил
Обломов.
- Вот через полчаса они сами будут... - с несвойственным ей
беспокойством говорила хозяйка, стараясь как будто голосом удержать
Обломова.
- Я больше не могу ждать, - решил он, отворяя дверь.
Собака, увидя его на крыльце, залилась лаем и начала опять рваться с
цепи.
Кучер, спавший опершись на локоть, начал пятить лошадей; куры опять, в
тревоге, побежали в разные стороны; в окно выглянуло несколько голов.
- Так я скажу братцу, что вы были, - в беспокойстве прибавила хозяйка,
когда Обломов уселся в коляску.
- Да, и скажите, что я, по обстоятельствам, не могу оставить квартиры
за собой и что передам ее другому или чтоб он... поискал...
- Об эту пору они всегда приходят.... - говорила она, слушая его
рассеянно.
- Я скажу им, что вы хотели побывать.
- Да, на днях я заеду, - сказал Обломов.
При отчаянном лае собаки коляска выехала со двора и пошла колыхаться по
засохшим кочкам немощеного переулка.
В конце его показался какой-то одетый в поношенное пальто человек
средних лет, с большим бумажным пакетом под мышкой, с толстой палкой и в
резиновых калошах, несмотря на сухой и жаркий день.
Он шел скоро, смотрел по сторонам и ступал так, как будто хотел
продавить деревянный тротуар. Обломов оглянулся ему вслед и видел, что он
завернул в ворота к Пшеницыной.
"Вон, должно быть, и братец пришли! - заключил он. - Да чорт с ним! Еще
протолкуешь с час, а мне и есть хочется и жарко! Да и Ольга ждет меня... До
другого раза!"
- Ступай скорей! - сказал он кучеру.
"А квартиру другую посмотреть? - вдруг вспомнил он, глядя по сторонам,
на заборы. - Надо опять назад, в Морскую или в Конюшенную... До другого
раза!"
- решил он.
- Пошел скорей!
III
В конце августа пошли дожди, и на дачах задымились трубы, где были
печи, а где их не было, там жители ходили с подвязанными щеками, и наконец,
мало-помалу, дачи опустели.
Обломов не казал глаз в город, и в одно утро мимо его окон повезли и
понесли мебель Ильинских. Хотя уж ему не казалось теперь подвигом переехать
с квартиры, пообедать где-нибудь мимоходом и не прилечь целый день, но он не
знал, где и на ночь приклонить голову.
Оставаться на даче одному, когда опустел парк и роща, когда закрылись
ставни окон Ольги, казалось ему решительно невозможно.
Он прошелся по ее пустым комнатам, обошел парк, сошел с горы, и сердце
теснила ему грусть.
Он велел Захару и Анисье ехать на Выборгскую сторону, где решился
оставаться до приискания новой квартиры, а сам уехал в город, отобедал
наскоро в трактире и вечер просидел у Ольги.
Но осенние вечера в городе не походили на длинные, светлые дни и вечера
в парке и роще. Здесь он уж не мог видеть ее по три раза в день; здесь уж не
прибежит к нему Катя и не пошлет он Захара с запиской за пять верст. И вся
эта летняя, цветущая поэма любви как будто остановилась, пошла ленивее, как
будто не хватило в ней содержания.
Они иногда молчали по получасу. Ольга углубится в работу, считает про
себя иглой клетки узора, а он углубится в хаос мыслей и живет впереди,
гораздо дальше настоящего момента.
Только иногда, вглядываясь пристально в нее, он вздрогнет страстно, или
она взглянет на него мимоходом и улыбнется, уловив луч нежной покорности,
безмолвного счастья в его глазах.
Три дня сряду ездил он в город к Ольге и обедал у них, под предлогом,
что у него там еще не устроено, что на этой неделе он съедет и оттого не
располагается на новой квартире, как дома.
Но на четвертый день ему уж казалось неловко прийти, и он, побродив
около дома Ильинских, со вздохом поехал домой.
На пятый день они не обедали дома.
На шестой Ольга сказала ему, чтоб он пришел в такой-то магазин, что она
будет там, а потом он может проводить ее до дома пешком, а экипаж будет
ехать сзади.
Все это было неловко; попадались ему и ей знакомые, кланялись,
некоторые останавливались поговорить.
- Ах ты, боже мой, какая мука! - говорил он весь в поту от страха и
неловкого положения.
Тетка тоже глядит на него своими томными большими глазами и задумчиво
нюхает свой спирт, будто у нее от него болит голова. А ездить ему какая
даль! Едешь, едешь с Выборгской стороны да вечером назад - три часа!
- Скажем тетке, - настаивал Обломов, - тогда я могу оставаться у вас с
утра, и никто не будет говорить...
- А ты в палате был? - спросила Ольга.
Обломова так и подмывало сказать: "был и все сделал", да он знает, что
Ольга взглянет на него так пристально, что прочтет сейчас ложь на лице. Он
вздохнул в ответ.
- Ах, если б ты знала, как это трудно! - говорил он.
- А говорил с братом хозяйки? Приискал квартиру? - спросила она потом,
не поднимая глаз.
- Его никогда утром дома нет, а вечером я все здесь, - сказал Обломов,
обрадовавшись, что есть достаточная отговорка.
Теперь Ольга вздохнула, но не сказала ничего.
- Завтра непременно поговорю с хозяйским братом, - успокаивал ее
Обломов, - завтра воскресенье, он в присутствие не пойдет.
- Пока это все не устроится, - сказала задумчиво Ольга, - говорить ma
tante нельзя и видеться надо реже...
- Да, да... правда, - струсив, прибавил Обломов.
- Ты обедай у нас в воскресенье, в наш день, а потом хоть в среду,
один, - решила она. - А потом мы можем видеться в театре: ты будешь знать,
когда мы едем, и тоже поезжай.
- Да, это правда, - говорил он, обрадованный, что она попечение о
порядке свиданий взяла на себя.
- Если ж выдастся хороший день, - заключила она, - я поеду в Летний сад
гулять, и ты можешь прийти туда; это напомнит нам парк... парк! - повторила
она с чувством.
Он молча поцеловал у ней руку и простился с ней до воскресенья. Она
уныло проводила его глазами, потом села за фортепьяно и вся погрузилась в
звуки.
Сердце у ней о чем-то плакало, плакали и звуки. Хотела петь - не
поется!
На другой день Обломов встал и надел свой дикий сюртучок, что носил на
даче. С халатом он простился давно и велел его спрятать в шкаф.
Захар, по обыкновению, колебля подносом, неловко подходил к столу с
кофе и кренделями. Сзади Захара, по обыкновению, высовывалась до половины из
двери Анисья, приглядывая, донесет ли Захар чашки до стола, и тотчас, без
шума, пряталась, если Захар ставил поднос благополучно на стол, или
стремительно подскакивала к нему, если с подноса падала одна вещь, чтоб
удержать остальные. Причем Захар разразится бранью сначала на вещи, потом на
жену и замахнется локтем ей в грудь.
- Какой славный кофе! Кто это варит? - спросил Обломов.
- Сама хозяйка, - сказал Захар, - шестой день все она. "Вы, говорит,
много цикорию кладете да не довариваете. Дайте-ко я!"
- Славный, - повторил Обломов, наливая другую чашку. - Поблагодари ее.
- Вон она сама, - говорил Захар, указывая на полуотворенную дверь
боковой комнаты. - Это у них буфет, что ли; она тут и работает, тут у них
чай, сахар, кофе лежит и посуда.
Обломову видна была только спина хозяйки, затылок и часть белой шеи да
голые локти.
- Что это она там локтями-то так живо ворочает? - спросил Обломов.
- Кто ее знает! Кружева, что ли, гладит.
Обломов следил, как ворочались локти, как спина нагибалась и
выпрямлялась опять.
Внизу, когда она нагибалась, видны были чистая юбка, чистые чулки и
круглые, полные ноги.
"Чиновница, а локти хоть бы графине какой-нибудь; еще с ямочками!" -
подумал Обломов.
В полдень Захар пришел спросить, не угодно ли попробовать их пирога:
хозяйка велела предложить.
- Сегодня воскресенье, у них пирог пекут!
- Ну, уж, я думаю, хорош пирог! - небрежно сказал Обломов. - С луком да
с морковью...
- Пирог не хуже наших обломовских, - заметил Захар, - с цыплятами и с
свежими грибами.
- Ах, это хорошо должно быть: принеси! Кто ж у них печет? Это грязная
баба-то?
- Куда ей! - с презрением сказал Захар. - Кабы не хозяйка, так она и
опары поставить не умеет. Хозяйка сама все на кухне. Пирог-то они с Анисьей
вдвоем испекли.
Чрез пять минут из боковой комнаты высунулась к Обломову голая рука,
едва прикрытая виденною уже им шалью, с тарелкой, на которой дымился,
испуская горячий пар, огромный кусок пирога.
- Покорно благодарю, - ласково отозвался Обломов, принимая пирог, и,
заглянув в дверь, уперся взглядом в высокую грудь и голые плечи. Дверь
торопливо затворилась.
- Водки не угодно ли? - спросил голос.
- Я не пью; покорно благодарю, - еще ласковее сказал Обломов. - У вас
какая?
- Своя, домашняя: сами настаиваем на смородинном листу, - говорил
голос.
- Я никогда не пивал на смородинном листу, позвольте попробовать!
Голая рука опять просунулась с тарелкой и рюмкой водки. Обломов выпил:
ему очень понравилась.
- Очень благодарен, - говорил он, стараясь заглянуть в дверь, но дверь
захлопнулась.
- Что вы не дадите на себя взглянуть, пожелать вам доброго утра? -
упрекнул Обломов.
Хозяйка усмехнулась за дверью.
- Я еще в будничном платье, все на кухне была. Сейчас оденусь; братец
скоро от обедни придут, - отвечала она.
- Ах, a propos о братце, - заметил Обломов, - мне надо с ним
поговорить.
Попросите его зайти ко мне.
- Хорошо, я скажу, как они придут.
- А кто это у вас кашляет? Чей это такой сухой кашель? - спросил
Обломов.
- Это бабушка; уж она у нас восьмой год кашляет.
И дверь захлопнулась.
"Какая она... простая, - подумал Обломов, - а есть в ней что-то
такое... И держит себя чисто!"
До сих-пор он с "братцем" хозяйки еще не успел познакомиться. Он видел
только, и то редко, с постели, как, рано утром, мелькал сквозь решетку
забора человек, с большим бумажным пакетом под мышкой, и пропадал в
переулке, и потом, в пять часов, мелькал опять, с тем же пакетом, мимо окон,
возвращаясь, тот же человек и пропадал за крыльцом. Его в доме не было
слышно.
А между тем заметно было, что там жили люди, особенно по утрам: на
кухне стучат ножи, слышно в окно, как полощет баба что-то в углу, как
дворник рубит дрова или везет на двух колесах бочонок с водой; за стеной
плачут ребятишки или раздается упорный, сухой кашель старухи.
У Обломова было четыре комнаты, то есть вся парадная анфилада. Хозяйка
с семейством помешалась в двух непарадных комнатах, а братец жил вверху, в
так называемой светелке.
Кабинет и спальня Обломова обращены были окнами на двор, гостиная к
садику, а зала к большому огороду, с капустой и картофелем. В гостиной окна
были драпированы ситцевыми полинявшими занавесками.
По стенам жались простые, под орех, стулья; под зеркалом стоял
ломберный стол; на окнах теснились горшки с еранью и бархатцами и висели
четыре клетки с чижами и канарейками.
Братец вошел на цыпочках и отвечал троекратным поклоном на приветствие
Обломова. Вицмундир на нем был застегнут на все пуговицы, так что нельзя
было узнать, есть ли на нем белье или нет; галстук завязан простым узлом и
концы спрятаны вниз.
Он был лет сорока, с простым хохлом на лбу и двумя небрежно на ветер
пущенными такими же хохлами на висках, похожими на собачьи уши средней
величины. Серые глаза не вдруг глядели на предмет, а сначала взглядывали
украдкой, а во второй раз уж останавливались.
Рук своих он как будто стыдился, и когда говорил, то старался прятать
или обе за спину, или одну за пазуху, а другую за спину. Подавая начальнику
бумагу и объясняясь, он одну руку держал на спине, а средним пальцем другой
руки, ногтем вниз, осторожно показывал какую-нибудь строку или слово и,
показав, тотчас прятал руку назад, может быть оттого, что пальцы были
толстоваты, красноваты и немного тряслись, и ему не без причины казалось не
совсем приличным выставлять их часто напоказ.
- Вы изволили, - начал он, бросив свой двойной взгляд на Обломова, -
приказать мне прийти к себе.
- Да, я хотел поговорить с вами насчет квартиры. Прошу садиться! -
вежливо отвечал Обломов.
Иван Матвеич, после двукратного приглашения, решился сесть,
перегнувшись телом вперед и поджав руки в рукава.
- По обстоятельствам я должен приискать себе другую квартиру, - сказал
Обломов, - поэ...
