Дмитрий Глуховский. Сумерки
страница №2
... Вся эта процедура оставляла мне достаточно свободного времени,которое можно было занять по желанию. Я не нашел ничего более
увлекательного, как домысливать за автором отчета все то, о чем он не считал
нужным писать.
Иссиня-черное чужое небо, звезды и месяц на котором совсем не такие,
как в родной Испании: кто-то мне говорил, что в Латинской Америке (не знаю,
правда, то ли это от того, что они там живут в Южном полушарии, то ли от
того, что в Западном), даже Луна выглядит иначе. О том, что на ней можно
разглядеть какое-то человеческое лицо, там и слыхом не слыхивали; зато весь
континент убежден, что лунные кратеры и моря складываются в очертания
кролика. С ушками. И звезды оттуда ближе.
Тонкая, непонятно кем и когда протоптанная тропа, по которой они
ступали, уйдя из этой негостеприимной деревни. Неверная, обманчивая дорожка,
иногда неожиданно упирающаяся в заросли; их приходится расчищать, рубя своим
мачете толстые лианы, которые выпускают клейкий пахучий сок.
Раздваивающаяся, растраивающаяся, уводящая своими ответвлениями в трясины, в
тупики, в странные ритуальные места, поляны, на которых путешественников
поджидают каменные идолы и злые духи. Вихляющая, кружащаяся, возвращающая
снова на только что пройденный отрезок пути, — или это только кажется?
Становящаяся то совсем незаметной, — да и тропинка ли это, может, просто
лесная прогалина? — то вдруг расширяющаяся и недавно кем-то расхоженная, --
кем?
Сельва — густой, непроходимый лес, в котором незнакомые, удивительные
деревья растут так плотно, что между ними и не ступить, а все пространство
между их стволами заполнено какими-то кустами, вьюнками, густо переплетено
лианами, узловатые ветви увешаны непривычными тяжелыми плодами — надкусишь
один, и твоя мужская сила не иссякнет до самой старости, надкусишь другой --
умрешь на месте в страшных корчах. Чуть видные сквозь заросли, но при этом
слышные за десятки метров огромные яркие цветы, кружащие голову своим
ароматом. Лес, которую никак нельзя посчитать чем-то неживым, в отличие от
чахлых испанских рощиц и поросших кривыми соснами холмов, да, впрочем, и
флегматичных перелесков унылой нашей средней полосы. Сельва дышит, движется,
кипит жизнью и днем и ночью, неотступно следит за путником тысячами глаз, --
паучьих, кошачьих, птичьих...
Сельва это квинтэссенция жизни, в ее чаще постоянно появляются на свет
миллиарды новых созданий, и миллиарды умирают, пожирая и выпивая соки друг
друга, увядая и расцветая, жертвуя собой, взращивая своих детенышей,
испражняясь, черпая свою жизненную энергию в солнце, воздухе, крови и плоти,
воде, навозе, чтобы отжив свой срок, удобрить собой жирную, кишащую червями
почву и возродиться снова — в других.
Разжаривая на синем газовом пламени ломтики картошки в сметане, я думал
о пламени багровом, которым горели костры испанцев на высеченных в сельве
для стоянки полянах. Воображал себе рассевшихся в круг у огня конкистадоров,
красноватые отсветы на их загорелых, задубевших лицах, обросших густыми
черными бородами, блики, играющие на выгнутых стальных шлемах. Вот сеньор
Васко де Агилар: его я себе отчего-то представлял рыжим, косматым,
кряжистым, напористым и способным схватиться за эфес без малейших колебаний.
Не знаю, откуда у меня взялся в голове этот образ: до сих Васко де Агилар
никак себя не проявил, выступая только в качестве почти безгласного спутника
автора заметок.
Брат Хоакин мне виделся высоким, сутулым, бледнолицым, с хищно загнутым
ястребиным носом, нездоровыми, насиженными за долгие ночи в монастырской
библиотеке кругами под черными глазами, почти всегда затянутыми поволокой
задумчивости, но иногда вспыхивающими праведной яростью. Серая монашеская
ряса, пошитая аскетичными францисканцами из грубой мешковины, веревка вместо
пояса.
Индейских проводников я вообразить себе не мог совсем. Одевались ли они
как испанцы, или как майя? Да и как вообще одевались майя?
Самая главная странность выходила с самим автором заметок. Думая о нем,
я каждый раз невольно представлял на его месте себя, но только загорелого и
подтянутого — точно как ребенок, читающий книгу про какого-нибудь Зверобоя
или Чингачгука. Поймав себя на этой мысли раз, я испытал смешанное чувство
— что-то между легким стыдом и озорством, словно тайком играл в игрушки,
неположенные мне уже по возрасту, но все еще приносящие по-детски яркую
радость.
Я собрал со сковороды остававшийся там сырно-сметанный соус куском
хлеба и отправил в рот. Сейчас было бы очень правильно помыть за собой
посуду, но вот незадача — горн уже трубил общий сбор, задерживаться и
отставать от отряда было никак нельзя.
"Что по прошествии трех недель, которые мы находились в пути, наш отряд
преодолел не менее тридцати лиг. И что последнее селение индейцев, которые
мы видели, было то самое, где удалось выменять лепешки и муку, называвшееся
Хочоб (Hochob), а после него мы опять вступили в сельву, и дорога началась
весьма трудная.
Что с продовольствием становилось все хуже, и солдаты снова стали
роптать. И что некоторые говорили, что проводники хотят завести нас глубоко
в лес, где наш отряд ждет засада, и где кони не помогут нам выиграть
сражение против индейцев. И что вспомнили пропавших товарищей, и некоторые
стали говорить, что те были истреблены в такой засаде, а не ушли обратно к
Мани; и что только я, сеньор Васко де Агилар и брат Хоакин Герреро изо всех
испанцев знали, что проводники не предавали нас, а произошло нечто другое,
чего нам не дано уразуметь, и к чему приложена рука Сатаны.
Что (я) много размышлял о том, что произошло и искал этому объяснения,
и также спрашивал у товарища моего Васко де Агилара и брата Хоакина, как они
могут объяснить это. О том, что индейцы на Юкатане и в других частях этой
земли приносят людей в жертву, разрубая им грудь и вырывая сердце, я слышал
еще до того, и сам видел в одной из деревень, как видел и жертвенные камни
на вершинах некоторых храмов в городе (Чичиница? — Chichiniza), куда мне
случалось приезжать по поручениям.
Однако если оставленные с Херонимо Нуньесом де Бальбоа попали в засаду,
устроенную индейцами, то куда исчезли сами, и почему мы нашли только тело
проводника Гаспара Чу, но не тела солдат, и не конские трупы, и не брошенные
подводы? Или же солдат обуяло безумие и они, подобно индейцам, принесли
Гаспара Чу в жертву их идолам, после чего скрылись и ливень смыл их следы?
Что и в тот день, и в следующий, и в несколько других дней (я) молился
совместно с братом Хоакином о спасении душ (сгинувших?) товарищей, и так
пока не случились новые события, которые заставили меня позабыть об их
судьбе и о многом другом.
Что вскоре и я, и сеньор Васко де Агилар стали терять терпение и
спросили у Хуана Начи Кокома и Эрнана Гонсалеса, долго ли еще идти, и почему
надлежит идти через сельву, и отчего тот город с храмами, о котором говорил
мне брат Диего де Ланда, расположен в такой (глуши?) и в отдалении ото всех
основных старинных городов, которые, как известно, лежат к северо-востоку и
северо-западу от Мани.
Что Хуан Начи Коком вначале не хотел говорить, но потом все же
рассказал, что на юге, в нескольких лигах от того места, где остановились на
привал, начинаются запретные земли майя, и на них якобы и располагаются
заброшенные города с храмами, которые нам надлежит отыскать. И что для
индейца уже одно то — (святотатство?), что он вступает на эти земли с
нечестными побуждениями; но что он, Хуан Начи Коком, крещен и верит
единственно в Иисуса Христа и Пресвятую Деву, и не боится возмездия
индейских идолов; и что на это он получил благословение его духовного отца,
настоятеля Диего де Ланды; и что он пойдет с нами до конца, чтобы ни
случилось. И что при этом он дрожал, словно его била лихорадка, и плакал как
ребенок".
Пусть у меня пока и не было достойного издания по истории майя, но
превосходный географический атлас, выпущенный Академией Наук СССР в середине
шестидесятых, стоял на полу в прихожей. Огромный, заведомо обреченный своими
создателями на унизительное для любой книги место хранения, он никогда не
влез бы ни на одну из виденных мной книжных полок, и потому смиренно пылился
на паркете у стеллажей. В высоту его страницы достигали метра, и чтобы
перевернуть их, приходилось приложить некоторое усилие. Каждая из них
содержала подробнейшую рельефную карту определенного региона; был там и
Юкатан.
Почему эта мысль не пришла мне в голову раньше? Теперь я мог проследить
путь, по которому двигался испанский отряд. Пусть те карты, которые теперь
были в моем распоряжении, составлялись столетия спустя после описанной
неизвестным автором экспедиции, ландшафт за это время вряд ли сильно
изменился. Конечно, вырубили и пустили под маис и скотоводческие ранчо
тысячи гектаров сельвы, но реки и горы должны были оставаться на местах.
Устроившись на полу с чашкой чая у раскрытого атласа и захватив на
всякий случай и "Тайны" Кюммерлинга, в котором имелась пара схематичных
планов местности с отмеченными древними городами и археологическими
достопримечательностями майя, я вместе с отрядом из пятидесяти испанских
солдат пустился в дорогу из Мани в неизведанные области на юго-западе.
К тому моменту, как мы вышли из древней майянской столицы, карты
Юкатана, конечно, уже существовали. Эрнан Кортес за десятилетия до этого
покорил обитавших в Мексиканской долине ацтеков, противопоставив их звериной
жестокости и коварству еще большую жестокость, хитрость и вероломство, а
затем еще долгие годы путешествовал по Центральной Америке, подавляя мятежи,
грабя и провозглашая язычникам власть испанской короны и католической
церкви.
Кюммерлинг же еще вдобавок писал о неком Педро де Алваре, о котором,
кстати, упоминал и автор переводимого мной отчета. Этот конкистадор
прославился своими завоеваниями индейских племен Гватемалы и, кажется,
Гондураса, откуда, преодолев Анды, он также добрался до Юкатана.
И с тем, и с другим путешествовали картографы, так что за сорок лет
некоторые из этих земель были довольно хорошо изучены. Но к югу от Мани,
похоже, начиналась такая глушь, что туда крайне неохотно отправлялись даже
коренные обитатели полуострова.
Когда я еще раз перечел вторую главу отчета, лежавшую на моем столе, а
затем сверился с картами в "Тайнах", мной стало овладевать смутное
беспокойство. Пытаясь разобраться, я снова пролистал Кюммерлинга, тщательно
сопоставляя все приведенные им планы с расстилавшейся на огромных страницах
атласа желто-коричневой бумажной гладью Юкатана, на юге чуть рифленой
горными отрогами.
Тщетно.
В тех местах, куда Хуан Начи Коком и Эрнан Гонсалес вели тридцать
оставшихся в живых испанцев, не было никакого старинного города, ни даже
индейского поселка, мало-мальски достойного упоминания. За поселением с
названием Хочоб, которое мне не без труда удалось отыскать на карте,
цивилизация, кажется, вообще не ступала.
Даже в двадцатом веке эти территории были мало освоены; в шестнадцатом
же там, куда ни глянь, наверняка тянулась только первозданная, дикая сельва,
раскинувшаяся на сотни квадратных километров, сочащаяся десятками мутных
речушек и гнилостных болот, таящая невиданные опасности и готовая проглотить
всякого, кто осмелится вторгнуться в ее пределы.
"Западня!" — чуть не крикнул я.
Индейские проводники не могли не знать об этом; предвосхищая
предательство Ивана Сусанина, они вели доверившихся им иноземцев в
неисследованные и гибельные земли, готовясь пропасть там вместе с ними или
пытаться бежать, бросив испанцев на произвол судьбы. Хуан Начи Коком лгал, и
его слезы были фальшивкой.
Но что могло заставить обратившихся в христианство индейцев, которым
настоятель Исамальского монастыря доверял как своим собственным детям,
согласиться выполнить его поручение, чтобы потом предать и его, и посланных
им людей? Сусанин жертвовал своей жизнью, спасая от завоевателей и иноверцев
царскую семью; за самоубийственной изменой полукровки Эрнана Гонсалеса
должен был скрываться секрет куда более сумрачный и опасный.
Дорого бы я тогда отдал, чтобы предупредить об этом двух командовавших
отрядом конкистадоров. Впрочем, был бы я членом их маленького войска, они бы
точно также, как и других сомневающихся, обвинили меня в распускании опасных
слухов и выпороли, чтобы другим было неповадно; а если бы я вздумал
настаивать, могли и повесить.
Однако над отчаянно прорубавшими свой путь сквозь заросли испанцами все
явственней сгущалось что-то недоброе. Гнетущее предчувствие, охватившее
меня, постепенно передавалось и командирам отряда, но у них не было карт
Кюммерлинга и Всемирного атласа Академии Наук, чтобы разоблачить изменников.
Они начали колебаться, когда уже зашли слишком далеко, когда, наверное, и
нельзя было больше повернуть назад, и оставалось только, рассекая лианы
мачете, пробираться сквозь чащу навстречу своей судьбе.
"Что на следующий день во время ночлега на наш лагерь в темноте напали
индейцы, и боролись яростно, и не испугались даже залпов из аркебузы; и что
троих солдат — Луиса Карбальо, Франсиско Самарано, и Франсиско Курро --
сумели поразить насмерть и еще четверых ранить; и что кроме них мы не
досчитались еще двоих, Хуана Гарсию и Педро Велеса, которые пропали,
вероятно, взятые в плен для жертвоприношения, как делают некоторые племена.
И что Луиса Карбальо, Франсиско Самарано, и Франсиско Курро мы похоронили по
христианскому обычаю, для чего вырыли могилы и над каждой установили крест,
срубленный из растущих рядом деревьев.
Что испанцы так же сражались доблестно, и убили не меньше двадцати
индейцев, и нескольких взяли в плен, чтобы допросить. И что пленники не
хотели говорить, и не понимали вопросов, которые им задавали наши
проводники, а между собой шептались на наречии, которого наши проводники не
знали. И что не стали отвечать под пытками, которые им учинили, и одного я
(заколол?) сам, а еще двоих зарубили солдаты.
И что раненые из нашего отряда в последующие дни не поправлялись, и с
трудом переносили дорогу, и бредили; и что брат Хоакин, осмотревший их раны,
сказал, что те поражены ядом, которым иногда индейцы смазывают наконечники
своих стрел и копий; и сказал, чтобы мы молились об их спасении, потому что
без чудесного вмешательства все они погибнут.
И что все в тот день молились об их выздоровлении, остановившись на
привал. Но что молитвы наши услышали не были, и все четверо раненых
скончались или в ту же ночь, или в последующую, и перед смертью кричали так,
будто дьявол сам пришел по их души.
Что из-за смерти их упали духом некоторые из нашего отряда, и снова
заговорили о том, что поручение, которое должны выполнить, погубит нас. Но
что и я, и Васко де Агилар, и брат Хоакин помнили о том, как важно было
выполнить его для веры и для положения испанцев на Юкатане, и были уверены,
что должны идти дальше.
Что когда я сидел у костра в один из дней, ко мне подошел наш проводник
Хуан Начи Коком и сказал, что мы вступили уже в те земли, о которых мне
говорил раньше, и что напавшие на нас индейцы охраняют вход в них; и что не
понимают юкатекский язык, потому что пришли сотни лет назад из других
земель, далеко с севера; и что про них говорят, что были охраной при дворце
могущественных царей города Майяпан (Mayapan) триста лет назад, а после
того, как цари были низвергнуты и казнены, город пал, а его жители покинули
его, воины с севера нашли себе новых хозяев, которым и остаются верны с тех
пор.
Что хозяева их властвуют в запретных землях и по наши дни, даже
десятилетия спустя после прихода испанцев, и что точного имени их не знают,
но охраняющих эти земли людей с севера зовут также, как и раньше --
"к'анулы", что означает "отборные воины", потому что по жестокости и отваге
они не знают себе равных во всей стране майя"
Кюммерлинг, конечно, ни о каких запретных землях и охраняющих их
секреты древних воинах даже и не подозревал. Но как раз в этом я скорее
доверял ему, нежели Хуану Начи Кокому. Мне было совершенно ясно, что оба
проводника сговорились, чтобы загубить испанцев. Нападение индейцев, будь
они "к'анулами" или кем другим, было второй ловушкой, расставленной на пути
экспедиции конкистадоров. Только в ночной стычке те потеряли девятерых
человек; отряд таял на глазах, в нем теперь должно было оставаться немногим
более двадцати членов, а цель путешествия, казалось, так и не стала ближе.
Больше всего меня удивляло то, что несмотря на тяжелые потери, ни
командиру, ни Васко де Агилару, ни приставленного к ним францисканскому
монаху не приходило в голову прекратить поход и вернуться в Мани — пусть с
пустыми руками, но сохранив оставшихся в живых людей. Хотя бы для того,
чтобы захватить с собой подкрепления, заново укомплектовать поредевший
отряд.
Разве стал бы закаленный в боях, опытный командир слепо рисковать
своими солдатами просто ради выполнения расплывчатого приказа, смысла
которого он даже не понимает до конца? Чем объяснить их несгибаемую
решимость?
Скажем, вся троица могла быть фанатично предана церкви и лично брату де
Ланде, который являлся для них непререкаемым авторитетом. Может быть,
конкистадоры были ему чем-то лично обязаны, или просто настолько доверяли
будущему епископу, что не решались даже сомневаться в его правоте. Что он
мог такого с ними сделать? Был крестным отцом их детей? Спас им жизнь?
Просто обладал сверхчеловеческим даром убеждения? А может, хитроумный
настоятель накинул на бравых авантюристов тонкие, но прочные уздечки
шантажа?
Или они действительно верили в то, "как важно было выполнить его для
веры и положения испанцев на Юкатане", верили настолько глубоко и искренне,
чтобы были готовы сложить за веру свои головы?
Но чем дальше я читал заметки, тем больше мне казалось, что все герои
этой странной истории недоговаривают чего-то важного, такого, что разом
поставило бы все на свои места. Может, брат Диего де Ланда от своих людей
узнал про некий клад? Скажем, облицованный золотыми листами храм, скрытый
под листьями сандаловых и махагоновых деревьев в потерянной лощине посреди
бескрайней сельвы?
Тогда вся экспедиция обретает совсем другой смысл — манускрипты,
которые надлежало доставить в Мани, были только прикрытием дерзкой авантюры,
задуманной настоятелем францисканского монастыря, которому верные люди
донесли про несметные богатства, спрятанные в дремучих лесах на юге
полуострова. Выбрав нескольких надежных и страждущих золота головорезов, он
выговаривает для них полсотни солдат и отправляет за кладом. Отодрав от
крыши белокаменной пирамиды всего лишь несколько таких драгоценных листов,
на родине в Испании можно купить обширное поместье, наконец зажить как
полагается благородному сеньору и дворянину, и больше не скитаться в липком
поту по треклятым зарослям, вернуться наконец домой и жениться на томной
белокожей графской дочери и только в скабрезных разговорах с приятелями
вспоминать остро пахнущих низкорослых индианок...
В своем отчете неизвестный конкистадор не стал упоминать этого — во
всяком случае, пока — чтобы утаить те сокровища, которые приобрел ценой
нескольких десятков человеческих жизней, рассудив так: меньше завистников --
меньше врагов.
А что же брат де Ланда? Неужели ему тоже причиталась доля от
награбленных богатств? Ему или францисканскому ордену, почему бы нет.
Средства для расширения монастыря или строительства нового. Брат Хоакин был
отправлен с шайкой головорезов, чтобы блюсти интересы ордена: доверять им
нельзя, к ним стоит повернуться спиной — сразу всадят кортик по самую
рукоять. На честность и благородство тут уповать не стоит, как только они
увидят крышу тайного храма, сверкающую в предзакатных лучах, тут же забудут
и о должке своем брату де Ланде, и о Пресвятой деве. Знаем этих пройдох.
Или не так? Может быть, для самого Диего де Ланды разыскиваемые им
манускрипты были действительно ценны, а конкистадоров он заманил, посулив им
сказочные сокровища, надежно замурованные в потайной камере одного из
полуразрушенных храмов вместе со нелепыми майянскими книжками, сделанными из
замши и сложенными гармошкой. Принесите мне только манускрипты, остальное --
ваше!
А индейские проводники? Пытались уберечь от разграбления и осквернения
древние святыни своего народа? Вероятно...
Я ощущал то же, что должен чувствовать археолог, когда множество
разноцветных керамических осколков, выкопанных им у развалин какой-нибудь
майянской пирамиды, после долгих часов кропотливого труда начинают
складываться в осмысленную и захватывающую картину старинной мозаики.
Прежде чем потушить свет и улечься спать, я на всякий случай перевернул
последнюю страницу, проверяя, не осталось ли там еще что-то, чего я не успел
прочесть.
"Что на следующий день после этого пришел ко мне Эрнан Гонсалес, и
говорил со мной; и что после этой беседы понял я, что брат Диего де Ланда не
сказал мне всего о нашем походе. И что услышанное весьма встревожило меня; и
об этом будет рассказано в Главе четвертой сего сообщения"
Capitulo IV
...Моя мертвая собака так и не дождалась положенной прогулки в эту ночь
— я был слишком занят мыслями о тех тайнах, которые скрывала сельва, и тех,
которые берег от простодушных конкистадоров брат Диего де Ланда. Мне снилось
совсем другое.
Нагромождение высоких пирамид, каждая из граней которых рассечена
надвое лестницей, уходящей круто вверх, к плоской вершине, где находится
алтарь — ступени в небо, к богам. Летучие мыши, гроздьями свисающие с
потолка титанических дворцов белого камня, построенных тысячами обреченных
рабов без помощи колеса и блока и брошенных их обитателями в один день, без
видимых причин. Украшенные иероглифами стены, вырезанные в камне маски
чудовищ, героев, божеств и демонов. Маленькая площадка посреди подъема на
гигантскую пирамиду, откуда открывается дверь, превращенная камнетесами и
скульпторами в распахнутую пасть Небесного Змея.
Собравшиеся в круг невысокие смуглые люди в странных одеждах, с
золотыми обручами на головах. Распятый на жертвеннике, обессиленный и
сломленный дурманящим напитком пленник, бессмысленным взглядом ищущий что-то
вокруг себя. Монотонные причитания одетых в подобие туник жрецов, — они
становятся все громче, все страшнее... Занесенный острый камень падает вниз,
входит между ребер, разрывает плоть. Еще удар — и грудная клетка вскрыта,
хлещет кровь, выпученные глаза пленника затягивает смертельная пелена, из
горла с хрипом рвется наружу ярко-красная пена, но он еще жив. Заклание
проводится по строгим канонам, за века ритуал отточен так же остро, как и
жертвенный камень. Дьявольское искусство заключается в том, чтобы приносимый
в жертву не умер раньше, чем ребра с левой стороны груди с хрустом
поддадутся и откроют еще бьющееся сердце. Несчастный расстанется с жизнью
только когда это сжимающийся, дрожащий, захлебывающийся кровью комок будет
вырван рукой жреца и брошен в особый сосуд. Тело, только что натянутое
судорогой, как тетива индейского лука, а теперь обмякшее, окровавленное,
распотрошенное, превратившееся в мешок, набитый трухой, швыряется вниз по
ступеням, где его подберут служки.
И вот еще... Лицо у пленника — насколько его удается рассмотреть
сквозь слой грязи и кровяной корки — белое. А сразу за кадыком мощная шея и
запрокинутый подбородок густо поросли бородой.
Я сел в кровати. Сердце бешено колотилось в груди, словно это у меня
его только что пытались вырвать. Подушка была влажной и холодной от пота.
Комната с четырехметровым потолком вдруг показалась мне слишком тесной,
захотелось распахнуть настежь окно. Несколько минут я убеждал себя в
абсурдности такого желания, потом вскочил и, дернув шпингалет, толкнул рамы.
Внутрь хлынул сырой и стылый осенний воздух, двух глотков которого хватило,
чтобы протрезветь после увиденного кошмара.
На улице уже стоял блеклый день; небо было забито ватными серыми
облаками, через которые еле прорисовывался кружок усталого осеннего солнца.
Десять утра. Обычно я сплю часов до трех, но сегодня уснуть больше не
получится. А может, я просто обманываю себя так, потому что боюсь вернуться
в тот сон, если мне все же удастся забыться.
В голове еще покачивался мутный осадок из обрывков видения, и, сунув
ноги в тапки, я поплелся на кухню разгонять его кофе. Утренний кофе был для
моей бабушки таким же обрядом, как для майя и ацтеков — человеческие
жертвоприношения. Она подходила к завариванию кофе со знанием дела: если
совершать одни и те же действия каждое утро в течение шестидесяти лет,
обретаешь определенную сноровку. Конечно же, никакого быстрорастворимого
дерьма — только зерна, только арабика. В прежние времена благодаря
дружеским связям на Кубе у нее в кладовке стояли несколько огромных
крашенных в бежевый и коричневый цвета жестяных банок с кофе. Назывался он
въехав в квартиру, я обнаружил запечатанной — может быть, на случай новой
мировой войны. Аромат, конечно, давно выдохся, зерна пришлось выбросить в
мусорное ведро, но банку я помыл и оставил. Теперь свои собственные запасы я
храню только в ней, и, открывая по утрам банку, вдыхаю душистый кофейный
запах — в память о бабушке.
После себя она оставила мне весь свой арсенал — деревянную ручную
мельницу для кофе, желтый медный ковшик с узким горлышком, маленькие
фарфоровые чашечки с рисунками по китайским народным мотивам на стенках.
Больше всего мне нравится перемалывать кофе: ссыпаешь его в воронку, и
начинаешь, словно у шарманки, вертеть тяжелую латунную ручку. Сначала она
проворачивается медленно, трудно, но по мере того, как зерна со скрежетом
рассыпаются в пахучую пыль, крутить становится все проще — значит, пора
добавить в воронку еще. А потом надо выдвинуть этот трогательный деревянный
ящичек снизу и выскрести из него весь порошок в кофейник. Поставив кофе на
огонь, отходить от него уже строго запрещается, иначе вместо вальяжного
распития бодрящего утреннего напитка придется отскребать плиту.
Когда все наконец готово, удовольствия от такого кофе получаешь
неизмеримо больше, просто потому что ради него уже столько сделано, что грех
теперь им не наслаждаться. Бабушка была права — и кому после этого нужны
быстрорастворимые гранулы? Я даже электрическую кофемолку, и ту выкинул.
У кофе было и еще одно важное качество: готовя его, можно было целиком
посвятить себя несложным механическим движениям и заодно занять голову
полагающимся к ним несложным механическими мыслями. С каждым поворотом ручки
мельницы холодный туман, оставшийся в памяти от привидевшегося кошмара,
съеживался, а когда от поставленного на веселый синий огонек кофейника пошел
головокружительный аромат, действительность окончательно возобладала над
грезами.
Чертов сон был, несомненно, навеян историей с теми испанцами, которых
аборигенам удалось взять в плен. Автор заметок прошелся по этому эпизоду
совсем поверхностно; не знаю, отчего в моем сознании засел именно он. Больше
всего меня удивило то, насколько подробно я видел умерщвление пленных.
Детали мне эти взять было совершенно неоткуда: разве что краем глаза
случайно зацепился за них, листая Кюммерлинга. Но и это маловероятно: не мог
же я упустить их, пока читал книгу, если они настолько поразили мое
воображение!
Оставалось надеяться, что просто воспалилась фантазия. Надо было срочно
оперировать, пока не начался абсцесс и прободение. Я дал слово разыскать
научно-историческое описание человеческих жертвоприношений у майя, чтобы
успокоить себя найденными несоответствиями.
К кофе я приготовил бутерброды с сыром и сваренное в мешочек яйцо с
перцем и солью: завтрак холостяка. Главное — не капнуть желтком на брюки,
иначе твоя жалкая доля станет очевидна для окружающих.
Расправившись и с тем и с другим, я без отлагательств вернулся к
работе: сны снами, а заказ надо выполнять. К счастью, продолжение перевода
этой книги было для меня не развлечением, а трудом, благодаря которому я
рассчитывал уже на этой неделе расплатиться по счетам. Должно было даже
что-то остаться — как раз на большой испанско-русский словарь. К счастью,
потому что уже само слово "заказ" как бы лишало меня выбора — продолжать
переводить или нет.
Наверное, именно в то утро мне впервые пришла в голову мысль, что эта
книга может оказаться для меня не просто невинным развлечением. Но прошло
немало времени, прежде чем мои подозрения начали укрепляться и превращаться
в твердую уверенность, а потом и в панику.
С подбором недостающих слов, корректурой и редактурой я справился
довольно быстро: все потому, что рабочий день начался куда раньше, чем
обычно. Хотя обычная свежесть мыслей для меня оставалась недосягаемой, еще
несколько ударных доз черного кофе сделали свое дело. К вечеру я сел за свою
старую печатную машинку "Олимпия" и набрал под копирку два экземпляра
перевода.
В конторе к моему упорному нежеланию пользоваться компьютером привыкали
трудно, но в конечном итоге все утряслось. Не знаю, в чем сложность, разве
не так они работали раньше — безо всяких дисков и электронной почты? Пускай
другим отправляют заказы по телефонным проводам, лично я вполне в состоянии
спуститься по лестнице и пройти четыре квартала, чтобы забрать их лично.
Компьютерам я не доверяю и не недолюбливаю их, как, впрочем, и электронной
технике вообще. Телевизор я покупать не стал из принципа: достаточно бывает
посмотреть его в гостях, чтобы понять, какое через него осуществляется
оболванивание зрителей. Радио подходит мне куда больше — картинок оно,
конечно, не показывает, зато стимулирует воображение. К тому же, в квартире,
обставленной вычурной мебелью восемнадцатого века, компьютер или телевизор
просто перегорели бы от стыда за собственное убожество и сиюминутность. Даже
у выпущенного в семидесятых транзисторного радиоприемника, по которому я
слушаю иногда новости, от соседства с такой мебелью частенько бывают помехи,
что уж там говорить о компьютере с интернетом! Ко всему прочему, как следует
пользоваться им я все равно так и не научился.
Из двух готовых экземпляров перевода один я положил в папку, другой
присоединил к собственной подшивке. В бюро, однако, идти было уже поздно, и
я остался дома, посвятив целый вечер блаженному безделью.
Еще раз перечитал всю историю сначала; полистал Кюммерлинга, надеясь
все же найти упоминания заброшенных городов в тех местах, куда шли мои
испанцы. Безнадежно: вся территория нынешнего мексиканского штата Кампече --
то есть, весь юго-запад полуострова Юкатан, была пуста. Только на сотни
километров к северу, на границе Гватемалы, у озера Петен располагались
ближайшие поселения. Но чтобы туда добраться, изначально следовало выбирать
совсем другую дорогу; индейские проводники вели отряд именно в глубь сельвы.
Решил просмотреть разделы, посвященные известным древним городам майя.
И именно там я наткнулся на сведения, упоминавшиеся как бы походя, с намеком
на то, что образованному человеку они, разумеется, должны быть известны,
поэтому и распространяться об этом нечего.
Все города майя были заброшены. Не испанцы уничтожили их: когда те
пришли на Юкатан, величественные дворцовые комплексы и гордые, сложенные из
гигантских известняковых блоков храмовые пирамиды уже лежали в руинах. И
Чичен-Ица (вот, оказывается, как правильно писалось это название), и Ушмаль,
и Петен, и Паленке, и десятки других менее известных городов были словно в
одночасье покинуты своими обитателями и с тех пор медленно разрушались. В
тоскливом безмолвье широкие, мощенные белым камнем площади и арены для
ритуальных игр зарастали лианами и покрывались мхом; временно оттесненный
человеком ливневый лес неторпливо возвращал себе отнятую у него сотни лет
назад землю.
Испанцы тщетно пытались выяснить у живущих среди этих развалин
индейцев, кто их построил. Те только разводили руками. К тому моменту, когда
Кортес ступил на полуостров, цивилизация майя была уже в таком упадке, что
от ее былого могущества оставались только руины, идолы, и книги. Жрецы все
еще совершали по ним свои обряды, но уже не понимая толком скрытого за ними
смысла.
Это и была главная тайна, которой заманивала доверчивых читателей
книжка Кюммерлинга. Что же могло случиться с великой цивилизацией? Хроники
ни одного из народов, населяющих Центральную Америку не говорили о том,
какая участь постигла майя, какой чудовищный удар мог привести к тому, что
эта культура вдруг исчезла, а несущий ее народ стремительно, за несколько
поколений, выродился, вернувшись к тому архаичному общинному строю, из
которого пытался выкарабкаться в течение долгих веков.
Пропасть между теми индейцами, которых на Юкатане увидели европейцы и
майя, создавшими огромную империю, сложную письменность, детальнейший
календарь, более точный, чем тот, которым мы пользуемся сегодня, и, наконец,
построившими в сельве свои города, была безграничной. Первые ученые,
добравшиеся до развалин Чичен-Ицы, были искренне убеждены, что обнаруженные
ими сооружения были возведены древними израильтянами, кельтами, ариями,
татаро-монголами — кем угодно, но не народцем, который населял эти
территории теперь.
Задав вопрос о причинах крушения цивилизации майя, Кюммерлинг не давал
на него ответа, отделываясь научными гипотезами: эпидемия? Завоевание?
Страшный голод? Засуха и нехватка питьевой воды? Дисбаланс в числе
рождающихся мальчиков и девочек? Совокупность этих факторов?
Нашествие марсиан? — продолжил за него я. Война с гигантскими
термитами? Внезапное отупение всего народа? Мои версии были не хуже других.
Исчерпывающего объяснения тому, что произошло, не мог дать никто, и
Кюммерлинг это стыдливо признавал. Никаких следов разрушения, никаких
сообщений о пережитых потрясениях в майяйских хрониках. Когда культура майя
уже почти пала, в их земли действительно вторглось воинственное племя
тольтеков. Представители этого народа властвовали над майя в поздний период
их истории, но древняя цивилизация уже до этого была смертельно больна, она
задыхалась и все равно неизбежно погибла бы некоторое время спустя. Тольтеки
просто нанесли coup de grГўce.
Я лег спать, так ничего и не придумав. Неудивительно: если до меня эту
загадку пытались разгадать десять поколений историков и археологов, шансы
раскрыть истину за один вечер были невелики.
Ничего, меня ждали другие тайны. Не сегодня-завтра, как только я
выцарапаю из бюро переводов четвертую главу конкистадорского дневника, у нас
с Эрнаном Гонсалесом состоится интересный разговор, который должен пролить
свет на этот поход. И кто знает, ключ к пониманию каких секретов он может
мне дать.
Жрецы майя и белые пленники, которым вырывали сердце, в ту ночь меня не
тревожили. Я просто смежил глаза, а когда открыл их снова, за окном уже был
день.
— Так быстро? — удивился сотрудник бюро. — Надеюсь, качество не
страдает?
Я учтиво улыбнулся и покачал головой. Этот перевод я перечитал не
меньше десяти раз, он был отшлифован так, что искрился на солнце.
— Заказчика, кажется, время поджимает, — объявил он мне. — Еще вчера
заходил, занес следующую порцию. Не знаю, почему бы ему избавиться от всего
за один раз.
Я тоже спрашивал себя об этом и думал даже полюбопытствовать в моей
конторе. Но теперь, когда клерк вперил в меня испытующий взгляд, считая, что
мне известно больше, я почувствовал себя обязанным сказать хоть что-нибудь.
— Может быть, у него и нет всего сразу, а тоже появляется по главам?
— По каким главам? Вы же говорили, там документы, — прищурился он.
— Исторические документы. Летопись. Разбитая, понятное дело, на главы,
— объяснил я, искренне уповая на то, что он поленится вдаваться в
подробности.
— И интересно?
— На любителя, — я сделал неопределенный жест рукой и ощутил вдруг
какую-то странную ревность: мне не хотелось, чтобы на эти страницы смотрел
кто-то еще, кроме таинственного заказчика и меня самого.
— Непонятный случай... — он хмыкнул и затих, ожидая, что я на это
скажу.
Я кивнул. Молчание затягивалось. Неужели по мне не видно, что я не
настроен на долгие дружеские беседы? Сейчас мне было нужно только одно.
— Ну да ладно... В конце-концов, деньги платит, и черт с ним. Вот,
держите, — он хлопнул о прилавок кожаной папкой, точно такой же, как та,
что я ему только что сдал, но не коричневой, а черной.
— Спасибо! — это было, должно быть, первое мое слово за нашу с ним
неуклюжую беседу, которое прозвучало искренне.
Я взял папку под мышку, суетливо попрощался и заспешил к выходу.
— Подождите! — криком остановил он меня, когда я уже был в дверях. --
А как же ваш гонорар?
x x x
"Что, как и было сказано в Четвертой главе, подошел ко мне проводник
Эрнан Гонсалес. И что имел вид весьма встревоженный, и попросил говорить со
мной наедине, так чтобы ни Васко де Агилар, ни брат Хоакин не слышали нас. И
что для этой беседы (мы) удалились от стоянки, где отряд наш встал на
ночлег, к некоторой поляне в сотне шагов.
Что сообщил мне Эрнан Гонсалес, что до тех мест, куда он ведет наш
отряд, остается несколько дней пути, но что они станут самыми сложными за
все недели, которые мы шли. И что, став не колени, умолял меня повернуть
отряд назад и идти в Мани, сказав, что цели мы не нашли.
Что я спросил его гневно, как смеет он сейчас, после того, как десятки
наших товарищей сгинули в проклятых лесах, просить меня о таком, и назвал
его предателем. И что Эрнан Гонсалес плакал и говорил, что он не предавал, и
что единственно из-за своей верности духовному отцу Диего де Ланде выполняет
это поручение. И что дал мне в руки нож и просил убить его, чтобы он не
мучился больше.
Что этим (он) меня немало встревожил, и я усадил его на землю и просил
рассказать, что известно ему такого, о чем ни мне, ни сеньору Васко де
Агилару неведомо. И что сначала он запирался, и только когда я пригрозил ему
костром за вероотступничество, стал говорить коротко и непонятно, и плакал
снова.
Что в его рассказе мне было многое неясно; из того же, что я разобрал,
приведу следущее: что, по его словам, брат де Ланда не сказал нам всей
правды о том, зачем и куда идем. И что в тех храмах, к которым брат де Ланда
отправил его с нами, хранилось нечто, бесценное для народа майя, но важное
также и для других народов. И что брат де Ланда искал это повсюду, но не
знал, где именно найти.
Что тогда я спросил у него, значит ли это, что мы вскоре выполним
задание, данное нам настоятелем, и он ответил, что это истинно так, однако
для моего блага, и для блага всех майя и других людей на Юкатане, это
задание выполнять не следует. Почему же, объяснить не смог.
Что слова его про неискренность брата де Ланды я запомнил, и вернувшись
после разговора с ним, уединился с братом Хоакином и сеньором Васко де
Агиларом, и поделился моими мыслями с ними, и спросил, знают ли что-то о
порученном нам задании, чего я не знаю, и наказывал ли настоятель сделать
еще что-то, о чем мне неизвестно.
Что и брат Хоакин, и Васко де Агилар удивились и не знали о таком; и
что спросили, кто мне сказал это. И что тогда я сообщил им о рассказе
проводника, а также и о том, что этот рассказ необходимо хранить в тайне.
Что потом видел, как сеньор Васко де Агилар говорит с Эрнаном
Гонсалесом в стороне, и тот пребывает в смятении. И что мы совещались в тот
день и решили все же идти дальше, хотя проводник и предупреждал о том, что
впереди еще ждут новые опасности".
Про золото по-прежнему ни слова. Зато мои предположения о проводниках,
похоже, начали оправдываться. Полукровка, наверное, хотел дать испанцам еще
одну последнюю возможность передумать и вернуться. Он даже был готов
возвести поклеп на своего духовного отца, лишь бы отговорить испанцев идти
дальше. Хотел спасти невинные жизни или свою бессмертную душу?
Как бы то ни было, отговорить испанцев оставалось делом непростым. За
несколько дней пути, якобы отделяющих отряд от цели похода, проводникам не
удастся это сделать. Именно в эти дни и должны были произойти те решающие
события, из-за которых составление отчета об экспедиции вообще имело смысл.
Однако и Диего де Ланда, похоже, был не так прост. Допрашиваемый индеец
юлил и пытался уйти от ответа, но нежелание отправляться на костер сделало
свое дело — он выдал своего крестного отца. Жаль, что конкистадор не был
понастойчивее и удовлетворился тем жалким бормотанием, которое ему удалось
выдавить из Эрнана Гонсалеса. Возможно, он просто уже считал его помешанным
и не хотел, чтобы проводник окончательно расстался с рассудком?
Некий предмет, важный не только для майя, но и для всех людей? Вряд ли
речь шла просто о сокровищах. Но что это могло быть, мне вообразить просто
не удавалось. Какая вещь и зачем могла понадобиться будущему епископу
Юкатана? Книги? Идолы? Для чего? Мог ли он верить, что они обладают некой
магической силой и пытался заполучить древние артефакты, вобравшие в себя
мощь и секреты некогда великого народа?
Разумеется, оставался еще один вариант — индейцы продолжали лгать, все
еще не теряя надежды запугать предводителей отряда и посеять смуту среди
рядовых членов. Что бы ни двигало ими, с каждым днем похода они уводили
испанцев все дальше от цели — в глушь, в дикие земли, где нога человека,
вероятно, не ступала никогда. На всякий случай я с особым тщанием исследовал
все карты Юкатана, приведенные у Кюммерлинга и отмечавшие точками поселения
разных периодов. Неважно, брался ли я за раннюю, классическую или
послеклассическую (на нее-то и пришлось испанское вторжение) эпоху истории
майя. Менялось расположение поселений и их названия, неведомо чем вызванные
миграционные потоки влекли индейцев из одних мест в другие, одни города
покидались, вторые сооружались, третьи заново поднимались из руин — но та
территория, куда моих испанцев вели проводники, тысячелетиями оставалась
девственно пуста. Даже на пике своей цивилизации, воздвигнув могущественную
империю, власть которой распространялась за пределы Юкатана, майя не
решались углубляться в эти земли на юго-западе своего полуострова.
Я сбегал на кухню, залил кипятка в заварочный чайник и принес его с
собой в комнату. Рассиживать на диване, ожидая, пока чай заварится, казалось
мне кощунством, не говоря уже о приготовлении ужина. Голода я совершенно не
ощущал; кружка сладкого чая пригасила смутные позывы в желудке и позволила
поскорее вернуться к чтению.
"Что мы вступили в места нехорошие и гиблые, в которых почва была
зыбкой и неверной, и воздух дурным и несвежим. И что двигаться могли теперь
весьма медленно, и проводники долго выбирали дорогу, прежде чем указать ее
другим. И что я приставил к каждому из них арбалетчика, опасаясь
предательства и бегства одного из них или же сразу обоих.
Что вскоре начались болота, в которых водились твари непривычные и
опасные, и от этих болот шли гнилостные испарения, от которых кружилась
голова и слабело в членах. Что оба проводника стали очень беспокойными, и
проявляли страх по непонятным причинам, и что даже когда вокруг было
спокойно, иногда заставляли нас сняться со стоянки и перейти на другое
место, и что объяснений нам при этом не давали.
Что те свирепые индейцы, которые напали на нас за несколько дней до
этого, и в бою с которыми мы потеряли девятерых, более не показывались. И
что когда я удовлетворенно сказал об этом Хуану Начи Кокому, тот сделался
печален лицом, и остерег меня от пустой радости, и сказал мне, что "к'анулы"
славятся своим бесстрашием, и что если не стали идти за нами на болота, то
потому, что боятся не нас, а чего-то другого, что скрывается в этих болотах.
Что в одном из мест тропа, по которой можно было ступать, была так
узка, что всего один человек мог пройти по ней, и потому мы шли цепью. И что
по сторонам от этой тропы была (трясина?), темная и неизмеримой глубины. И
что один из солдат, Исидро Мурга, не смог устоять на ней, и упал, и стал
тонуть, и звать на помощь, и другой, по имени Луис-Альберто Ривас,
остановился, чтобы протянуть ему руку и вытянуть его. И что оба сгинули в
этой топи, а очевидцы этого говорили, будто что-то дернуло тонущего вниз за
ноги, когда уже почти смог выбраться, и что тот утянул за руку и своего
спасителя, и оба скрылись с глаз, и больше не появились. И что проводники
приказали со всей поспешностью покинуть это страшное место, так избежав
новых жертв.
Что эта опасная тропа продолжалась так довольно долго, и до наступления
темноты мы все еще не смогли выйти на сухое место. И что я приказал каждому
из солдат называть громко свое имя по порядку, чтобы никого не потерять, и
каждому следить, чтобы его соседи были (в строю?). И что такая (перекличка?)
шла постоянно, так что каждый отзывался один раз в минуту. И что несмотря на
эти меры, мы потеряли еще одного человека, Игнасио Феррера, который шел в
цепочке последним, и один раз отозвался и крикнул свое имя, а в другой
промолчал, и когда шедший перед ним оглянулся назад, то не увидел там ни
Игнасио Феррера, ни его следов. И что тогда дали смоляной факел не только
тому, кто шел в голове отряда, но и тому, кто шел в его хвосте, чтобы так
мог отпугивать хищников, и чтобы его пропажа была сразу заметна.
Что так шли еще еще некоторое время, и потом все же ступили на твердую
землю, и были чрезвычайно рады, потому что изнемогли и нуждались в отдыхе. И
что там разбили лагерь, но проводники запретили половине из нас спать, а
сказали, что необходимо быть на страже, чтобы не стать легкой добычей
обитающих здесь демонов. И что хотя брат Хоакин угрожал донести об их
еретических словах брату Диего де Ланде, те упрямствовали и настаивали на
своем.
Что было сделано по их словам, и половина спала, в то время как другая
половина несла караул, и потом менялись. И что этот короткий сон был
скверным, потому что на свет костра летел болотный гнус. И что эти маленькие
мошки кусали сквозь ткань одежды, и спасения от них не было. И что оба
проводника обмазались приготовленным средством, который и цветом и запахом
напоминал кошачий помет, и предлагали другим, однако согласились только я,
брат Хоакин и еще некоторые из нашего отряда, большинство же отказалось.
И что те, кто согласился, тем спас себе здоровье и жизнь"
Я вытер со лба выступивший пот и с усилием расцепил впившиеся в бумагу
пальцы, потом несколько раз сжал и разжал их, восстанавливая кровообращение.
Вот уже третью главу подряд я играл сам с собой в путешествие по Юкатану, но
впервые ощущения были так реальны, словно мне действительно пришлось идти в
одной цепочке с испанцами, нашаривая почву под тонким слоем болотной жижи
гибкой палкой, выструганной из сапподилоса.
Не надо даже было стараться, чтобы представить себе ощущения дозорного,
сидящего у костра и пристально всматривающегося в заросли вокруг. Освещенные
красноватым пламенем, они наверняка превращаются в сплошную стену; на
пятачке твердой земли посреди бескрайних топей ты чувствуешь себя как в
осажденной крепости. Болота живут своей жизнью: издают утробные стоны,
выпуская огромные пузыри газа, шелестят камышом, скрипят подгнивающими
стволами деревьев. Иногда эту вязкую кашу из потусторонних звуков
взбалтывает истошный крик какого-то ночного животного, отнимающего или
отдающего жизнь, а может, просто зовущего свою самку.
Отвести взгляд от зарослей нельзя ни на секунду — история с несчастным
Игнасио Феррером произошла каких-нибудь пару часов назад, а на гибель Мурги
и Риваса смотрел весь отряд, скованный ужасом. Как тут отвернуться?
Караульные перекидываются похабными шуточками, вспоминают своих местных
наложниц или жен с детьми, — только чтобы перестать думать о смерти.
Погибнуть в сражении, захватив за собой в могилу десяток индейских чертей --
не страшно, можешь успеть посмотреть в лицо смерти и остаться в памяти
товарищей доблестным воином, это достойно мужчины. Не то, что захлебнуться
липкой болотной жижей, чтобы на дне трясины тебя сожрала какая-то тварь...
Потом воздух начинает противно звенеть, колеблемый миллионами крошечных
крыльев. Тучи болотной мошкары и москитов вьются вокруг костра, облепляют
фонари стражников, лезут в ноздри, в глаза, в уши и рот. Чтобы отогнать их,
приходится не прекращая отмахиваться руками; это не отпугивает маленьких
кровососов, просто мешает им сесть на кожу. Они не дают сосредоточиться,
выводят из себя. Внутри вызревает бешенство, готовое выплеснуться на
первого, кто привлечет внимание — неважно, врагов или товарищей.
Относительно спокойно только тем, кто решился на унижение — обмазаться
индейской дрянью, воняющей как кошачье дерьмо. Ничего, зато им придется
теперь натерпеться шуточек от свои страдающих товарищей. Запах-то потом
отстанет, но вот память об этом походе через болота...
"Что ночь миновала спокойно, не считая докучавшего нам гнуса, и при
свете дня поход продолжился быстрее, так что уже к вечеру удалось преодолеть
опасную часть болот. И что вышли на место твердое и сухое, откуда вновь
начинался лес здоровый и звери привычные. И что, успокоенные, (мы) решили
идти медленнее. И что путь наш в тот день протекал спокойно и мирно, и до
следующего привала никто из отряда не пропал и не был ранен.
Что спросили у проводников, долго ли еще остается идти, и те ответили,
что до (сокровенных?) храмов идти уже недолго, надо только выйти на верную
дорогу, двигаясь по которой, будем на месте через два или три дня. И что от
этого все солдаты, и мы с Васко де Агиларом, и брат Хоакин воспряли духом, и
многие праздновали и...
