Дмитрий Глуховский. Сумерки
страница №5
...о стоило мне взяться за рифленую поверхность регулятора, чтобы сновапуститься в свои бесцельные поиски, как приемник раскатистым баритоном
произнес:
"Буэнос диас, дорогие товарищи, и добро пожаловать на радиопередачу
...Мир майя". Из нашей сегодняшней программы вы сможете узнать о последних
известиях в области политики, общественной, религиозной и культурной жизни
индейцев майя. Итак, главная новость первого дня Чуен четвертого числа
месяца Кумху: государство Мани-Тутук-Шиу объявило войну своему ближайшему
соседу, княжеству Кочвах. Дипломаты считают неизбежным вступление в этот
конфликт государства Сотута, которое связано с Кочвахом договором о взаимной
защите. Кроме того, в нашей передаче: в городе Канпеч нарастает
межэтническая напряженность после того, как мексиканские наемники к'анулы
принесли в жертву своему богу маиса — Шипе Тотеку — двух местных детей. А
теперь — подробности..."
Тут в динамике что-то яростно зашипело, будто на сковороду с
раскаленным маслом плеснули воды. Я механически попытался подстроить
приемник, но от волнения крутанул колесико слишком сильно, и весь эфир опять
забили шепелявые латиноамериканцы. Тщетно пытался я вернуть стрелку на шкале
в исходное положение: в двух миллиметрах от Мехико и четырех от
Буэнос-Айреса радиола улавливала лишь монотонный шум прибоя ультра-коротких
волн, накатывающих на разоренные ураганом берега Мексиканского залива.
Я щелкнул тумблером и полез в буфет за аптечкой. План был прост: выпить
двойную дозу успокоительного и лечь спать. Перед моими глазами сужались и
расширялись радужные круги, а сердце весило как булыжник и тянуло меня вниз.
Я впервые подумал, что происходящая со мной история может обойтись мне
недопустимо дорого, и за приятно щекочущие сознание выбросы адреналина от
моих маленьких приключений мне придется расплатиться рассудком. Уже
пришлось.
Последние панические мысли метались у меня в голове, как обезумевшие
рыбки во взболтанном аквариуме. Снотворное заморозило колыхавшуюся в нем
взвесь, она загустела, и рыбки моих мыслей завязли в желе медикаментозного
отупения. Потом свет выключили.
Однако забвение не принесло мне того отдыха от проклятых индейцев, на
который я уповал всей душой. Майя преследовали меня — и если психоаналитики
правы, и в сновидении нам символами сообщаются наши тревоги, то в моем
случае знак этот даже не надо было расшифровывать. Я продирался сквозь
джунгли, пытаясь скрыться от гнавшихся за мной меднокожих воинов в полной
боевой раскраске. Они отставали от меня всего на десяток шагов, и меня не
оставляло чувство, что настигнуть меня им ничего не стоит, сделать это они
могут в любое мгновение, но забавляются со мной, как кошка развлекается с
пойманной мышью.
Потом я поскользнулся, и десяток рук одновременно схватил меня,
скрутил, обездвижил, торжествующе поднял бессильный кокон, в который я
превратился, над головами, а затем меня грубо поволокли обратно, к тому, от
чего я пытался убежать. Вскоре я увидел его: широкий плоский камень с
выдолбленными желобками, уходящими от центра — к углам, потемневшими от
вечно струящихся по ним ручейков крови. Против воли мне в рот влили из
грубой глиняной чашки какой-то зловонной настойки, и от нее глаза мои застил
багровый туман, а уши забились толстым слоем ваты, сквозь которую звуки
проникали с запозданием и искажениями. И мне уже, в общем-то, было все
равно, когда несколько пар сильных рук властно растянули мое бесчувственное
тело на алтаре, и Наком занес над моим сердцем остро отточенный кремень.
Но тут в моем мозгу промелькнуло молниеносное осознание того, что все
это происходит со мной не понарошку, что кремень через доли секунды
обрушится на мою грудь, хрустнут ребра, хлынет кровь, и убийца в маске
древнего божества вырвет мое горячее сердце, вырвет из меня жизнь. Отчаянным
усилием, с каким заходятся в судорогах пораженные столбняком, я изогнулся,
вывернулся из рук жрецов и упал с камня — на холодный паркет. Размеренно
тикали часы, с каждым поворотом шестеренок возвращая меня в мой мир, и тени
Чаков, столпившиеся у моей кровати, нехотя отступали назад, в темноту.
Времени было полшестого утра; я четко понимал, что засыпать больше не
решусь. Умывшись и выпив чая, я оделся потеплее и вышел на улицу. Мне нужно
было проветрить свой разум, и ничто не подходило лучше для этой задачи, чем
ночная прогулка по морозной декабрьской Москве.
Тротуары и дороги были застелены белой простыней. Я и не заметил, как в
городе началась настоящая зима: у нас на Юкатане сейчас, наверное, самая
жара, а в последние недели, будь я на Арбате, Садовом, или у себя дома, куда
бы я ни глянул, вокруг простиралась сплошная сельва.
Огромные снежинки тихо планировали вниз, пряча под собой мокрый
асфальт, перерытую десятками поколений строителей бурую московскую землю,
окурки, бумажки, кучи собачьего дерьма, палую листву, сообщая всему моему
безумному городу несвойственное ему спокойствие и торжественность.
Редкие машины ехали непривычно медленно, словно их водители оказались
во власти этого колдовства и боялись его нарушить. Я вышел на Новый Арбат и
зашагал, куда глаза глядят, любуясь снежной феерией и стараясь не думать ни
о чем. Я переживал один из тех редких моментов, когда всем своим телом,
каждой клеточкой ощущал, что существую на самом деле, что я — как-то
по-детски взаправду.
Снег припорошил и мои страхи, и приснившиеся мне кошмары, и мою
одержимость чертовыми конкистадорами. Я начал забывать, что все последние
дни не думал ни о чем другом, кроме как об обычаях давно выродившихся или
истребленных народов, о секретах почти пятисотлетней давности, о людях, от
которых не осталось и горстки праха, и об утративших смысл интригах, которые
они плели. О том, что вчера собственными ушами слышал хорошо поставленный
дикторский голос, который из радиоприемника рассказывал мне на русском языке
о последних событиях, произошедших три четверти тысячелетия назад. О том,
что мое увлечение майя и историей Конкисты незаметно для меня превратилось в
наваждение, словно отправившись на туристическую прогулку по тропическому
лесу, я отбился от группы, заплутал и вот уже месяц с лишним брожу среди
болот, лиан и сапподилосов.
Я просто шел, наслаждаясь морозом, смакуя аппетитное похрустывание
снежной корочки под подошвами и целиком сосредоточившись на продолжении
цепочки трафаретов, которые оставляли на снегу мои ботинки. Следить за тем,
чтобы следы впечатывались достаточно глубоко и сквозь них был видна чернота
асфальта, и еще стараться, чтобы между каждым отпечатком было одинаковое
расстояние... Именно такие простые бессмысленные действия и помогают лучше
всего вытряхнуть из головы всяческий скопившийся там мусор.
И как раз в тот момент, когда я было подумал, что снег и утренняя
Москва помогли мне излечиться от моей одержимости, оторвал взгляд от снега
под ногами и поднял глаза, мне подурнело: прямо передо мной возвышалась
храмовая пирамида майя.
Она была почти такой, как на рисунках в книге Ягониэля или на
фотографиях, сделанных в джунглях британскими исследователями в пробковых
шлемах и напечатанных в "Тайнах" Кюммерлинга. Но рисунки были схематичными,
а фотоснимки — черно-белыми, и притом довольно скверного качества. Увидеть
самую настоящую многоступенчатую пирамиду с квадратным проемом входа
посередине и надстройкой жертвенника, расположенной на предпоследней
платформе, увидеть ее сейчас в моем родном городе — было невероятно странно
и страшно. Ноги у меня подкосились, и я рухнул на колени в снег, не в силах
отвести глаз от этого сооружения.
Оно было невелико, не чета Храму Колдуна или Пирамиде Гнома в Ушмале,
но сходство линий было несомненным. Те же пропорции, так же зарифмованные
формы, та же суровая, аскетичная, и при этом полная достоинства, чужая нашей
архитектуре красота — простая, но не примитивная.
В пирамиде не было ничего иллюзорного, в отличие от радиопередачи "Мир
майя" она не норовила исчезнуть, стоило только мне отвлечься на что-то
другое. Напрасно я щипал себя, отворачивался и потом искоса глядел на нее
снова, надеясь и одновременно боясь, что за то время, пока я за ней не
следил, она успеет растаять в грязном московском воздухе. Но пирамида
оставалась на своем месте, она казалась незыблемо реальной, словно
действительно простояла здесь долгие века, а на нее никто не обращал
внимания. Что же тут странного — индейская пирамида в центре Москвы?
Что же, пусть я окончательно сошел с ума; этим тоже нужно уметь
воспользоваться. Пока пирамида не рассеялась с первыми лучами солнца, мне
предоставлялась уникальная возможность в красках вообразить себе все то, о
чем я читал в книгах о майя.
Я стал наспех набрасывать на холст того, что видел перед собой, эскизы
воспоминаний от прочтенного, чтобы, взглянув на них только раз, скомкать,
отбросить и жадно, боясь не успеть, приняться за следующий.
Вот на пирамиду поднимаются верховные жрецы: грузные, лоснящиеся тела,
торжественные наряды, вместо лиц — маски богов и чудовищ, сквозь прорези
тускло блестят уже все повидавшие на этом, да и на том свете, и потому
пресытившиеся глаза.
Вот в основании пирамиды рабы строят погребальную камеру, в которую
после смерти будет положено забальзамированное и завернутое в тончайшие
покрывала тело правителя. В это же помещение принесут его любимые украшения,
драгоценную утварь; потом сюда приведут на заклание его наложниц и слуг; а
затем камеру запечатают на сотни, а может, тысячи лет, пока расхитители
гробниц или те же британские ученые ударом лома не разбудят древнего царя и
его свиту.
Вот четверо Чаков тащат наверх связанного пленника...
Стоя на коленях, я смотрел на призрак ритуальной пирамиды,
странствующий сквозь время и пространство и неведомым образом оказавшийся
сейчас в Москве, и в мельчайших деталях вспоминал свой липкий ночной кошмар.
Если она смогла попасть сюда, почему бы не проникнуть в наш мир и жрецам из
моих снов, загнанно думал я. Поэтому, когда мне на плечо легла чья-то
тяжелая рука, я просто покорно опустил голову, слушая, как ткань реальности,
еще недавно такая прочная, с легким треском расходится по швам...
— Гражданин, вам плохо? — раздался участливый мужской голос.
— Да он нажрался просто, товарищ капитан, — резонно отметил другой.
— Ты это, Филиппенко, зря. Тут, у Мавзолея, по ночам и не такое
бывает... Поднимайтесь, гражданин, поднимайтесь. Все в порядке?
По пути домой я дал себе слово, что мой роман с Юкатаном окончен раз и
навсегда. Не зная, плакать мне или смеяться, я то останавливался на месте,
растирая пригоршней снега вспотевшее лицо, то, подгоняемый стыдом, пробегал
несколько сотен метров, пока не начинал задыхаться.
Штаны я повесил сушиться на батарею в ванной, и их оттянутые мокрые
коленки напоминали мне о моем позоре у Мавзолея каждый раз, когда я туда
заходил.
Выпив чаю и набравшись решимости, я собрал в целлофановый пакет книги
Ягониэля и Кюммерлинга, кинул туда же все дурацкие брошюры, и даже (правда,
только после нескольких минут колебаний) осторожно сложил отпечатанные на
машинке переведенные мной главы дневника. Потом вышел с пакетом в коридор и
направился к мусоропроводу.
Железную крышку-ковш на выкрашенной в унылый серо-зеленый цвет трубе я
открывал и закрывал не меньше трех раз, но так и набрался духу, чтобы
швырнуть ей в глотку все мои сокровища. В голову почему-то лезли мысли о
Диего де Ланде и его аутодафе, и о книгах, которые сжигали на площадях
немецких городов нацисты. Сравнение было, разумеется, не в мою пользу: стоя
перед помойкой со своей жалкой стопочкой переводов чужих мыслей, я отнюдь не
смотрелся героем свободомыслия, тем более что в роли инквизиции выступало
мое же alter ego.
Пакет я в конечном итоге аккуратно положил рядом с трубой. Не знаю,
может быть, я рассчитывал, что его заберет какой-нибудь любопытный сосед, а
может, надеялся, что в следующий раз мне хватит смелости все же отправить
его в жерло мусоропровода.
Ни назавтра, ни после книги никто не тронул; не подходил к ним и я,
гордясь своей выдержкой и празднуя постепенное очищение рассудка от
тропических ядов. Сновидения про храмы, жрецов и погони по сельве перестали
мне видеться на третий день. К библиотеке я больше не подходил ближе чем на
квартал, и где-то через неделю меня совсем перестало туда тянуть. Я
излечился.
До Нового года, тем временем, оставалось всего несколько дней, а пачка
купюр в шкатулке, спрятанной в бельевом шкафу, стремительно таяла. Мои планы
по приобретению живой елки, а может, и походу в гости к университетским
друзьям оказывались под угрозой. К сожалению, отчет в этом я начал отдавать
себе слишком поздно, когда две остальные переводческие фирмы, с которыми я
некогда работал, уже закрылись на новогодние каникулы.
Изрядно покопавшись в старой записной книжке, я обнаружил адрес еще
одного бюро, в котором не показывался уже, наверное, лет пять. Делать было
нечего: шансы перехватить случайный заказ в конторе, где меня хоть чуть-чуть
знали, мне казались более предпочтительными, чем в выбранном наугад по
телефонному справочнику неизвестном бюро. Я обмотался колючим красным
шарфом, надел вязаную шапку и, скатившись вниз по лестнице, заспешил в
метро.
Дом, где находилась нужная мне фирма, за те годы, пока я в ней не
объявлялся, полностью преобразился. Зеркальные окна в стеклопакетах, свежая
благородно-желтая краска на стенах, облицованные гранитом ступени подъезда и
медные таблички с названиями компаний, чьи офисы размещались в здании --
ничто не напоминало тот полуразрушенный клоповник, в котором ютилось раньше
бюро "Толмач-Г", а именно так, если верить моей записной книжке, оно
называлось.
Этого сакрального названия среди выполненных в консервативном духе
табличек не обнаружилось, и я испугался, что контора, бывшая, откровенно
говоря, довольно сомнительным заведением, зачастую задерживавшим гонорары,
разорилась или переехала в какое-нибудь отдаленное Митино. Однако,
внимательно перечитав наименования снимавших там офисы фирм, между
консалтинговой компанией "Kozine Assessments" и неким "OOO Максимов и
партнеры" я обнаружил не уступавшую им по размерам и оформлению вывеску
"Бюро переводов ...Ак Цин".
Охранник на входе записал мои паспортные данные и выдал мне синюю
бумажку пропуска. Чем занималось бюро "Ак Цин", не хотелось даже и
предполагать. Новенький хромированный лифт с ласкающим ухо звуковым
сигналом, вроде тех, которые раздаются в начале каждого объявления в
международных аэропортах, медленно растворил свои двери на пятом этаже.
Офисные помещения бюро переводов находились сразу же по левую руку.
Как и следовало ожидать, "Ак Цин" ничем не напоминало ни своего
инфернального предшественника, ни даже мою прежнюю контору. Строгая и очень
стильная мебель, наисовременнейшее оборудование, превосходно дрессированные
сотрудники в деловых костюмах и галстуках. Навстречу мне поднялась,
протягивая руку, симпатичная девушка с коротко стрижеными русыми волосами.
После того, как я сконфуженно объяснился, она расспросила меня про мои
рабочие языки, предыдущие крупные заказы, внимательно все выслушала, но
потом с сожалением покачала головой.
— Мне очень жаль, никаких свободных английских текстов у нас сейчас
нет, французские тоже все разобраны. Попробуйте зайти сразу после Нового
года — возможно, поступят другие заказы.
Ответить на это мне было решительно нечего, и я просто пораженчески
кивнул. Выглядел я при этом, очевидно, уныло, как подтаявший снеговик,
потому что она вдруг сочувственно улыбнулась и с видом спасателя, кидающего
круг утопающему, сказала:
— А как у вас с испанским?
La advertencia
— Почему вы спрашиваете? — в тот момент я вряд ли мог сказать большую
глупость, но слова выскочили из меня сами.
— Дело в том, что пару часов назад принесли новый заказ — какие-то
бумаги на испанском языке. Я уже начала обзванивать наших постоянных
переводчиков, но под праздники никто не хочет браться. Половина разъехалась,
другие заняты. И потом, у нас испанистов не так уж много, основная масса
документации на английском, — без тени удивления принялась объяснять
девушка.
— Я... А что за бумаги? — волнение, которое мне не удалось как
следует скрыть, все же заставило ее приподнять бровку: вряд ли большинство
работающих с ними переводчиков приходят в такое состояние при получении
нового заказа.
— Что-то связанное с прокладкой дорог, клиент так объяснил.
Техническое, видимо. Я сама не видела, политика нашей компании запрещает
просмотр переводимой документации, — вставляя эту заученную фразу, она
улыбнулась пластмассовой улыбкой, какая бывает у некоторых фривольных
манекенов в магазинных витринах.
— Ах, техническое... — отозвался я не раньше чем через полминуты.
Мое мгновенное разочарование уступило место искреннему облегчению.
Однако я бы солгал, сказав, что в это мгновение надежда заполучить следующую
часть перевода не заворочалась беспокойно внутри меня. Кровь прилила к
голове, оглушив и ослепив меня, и хотя я согласно кивал в такт ее
пояснениям, смысл их дошел до меня с некоторой задержкой.
— Вам не приходилось раньше работать со спецлексикой?
Фирменная вежливая заинтересованность в ее голосе почти полностью
оттеняла незаметные нотки недоверия; она владела собой мастерски, я был в
восхищении. Ее изящная головка склонилась набок под тщательно выверенным
углом, и стриженая челка, качнувшись, прикрыла лукаво глядящий глаз. И даже
если я принимал за девичье лукавство стеклянный блеск протезов, вроде тех,
что вставляют в набитые чучела таксидермисты, выражение на ее лице было
выполнено настолько совершенно, что я не мог им не залюбоваться.
— Нет... Приходилось, — спохватился я в конце концов.
— Вы знаете, вообще-то... — она сложила руки на груди и чуть сжала
губы; я уже было махнул рукой, ожидая отказа, но тут ее маска дала еще одну
легкую трещину — на этот раз, вероятно, оттого, что она неверно истолковала
восхищенное выражение на моей физиономии.
— ...постарайтесь выполнить эту работу оперативно, посмотрим, как вы
справитесь, — криво пришив к началу фразы другое окончание, она
утвердительно тряхнула челкой и, подойдя к стеллажам с одинаковыми черными
пластмассовыми файлами, сняла один из них и вручила мне.
Я расписался на особом бланке, полюбопытствовал насчет расценок (они
оказались на порядок выше моих ожиданий), и радостно улыбнулся сотруднице
бюро. Позор банкротства был отсрочен. С помощью циклопических испано-русских
словарей, приобретенных мной по известному случаю, я собирался расправиться
с этим заказом как можно скорее; новогодняя елка, свежие продукты и подарки
постаревшим университетским приятелям стали снова обретать реальность. Я был
признателен ей за то, что мой Новый год на этот раз мог хотя бы отдаленно
напоминать настоящий праздник. Но как выразить этой целлулоидной девушке
свою благодарность? Пообещать ей до конца дней стирать с нее пыль и менять
батарейки?
— Спасибо вам... Большое. Правда, — не сводя с нее глаз, я начал
пятиться назад, но споткнулся о порог и полетел на пол, так и не выпустив
папку из рук.
— Осторожно! — она испуганно ахнула и, подбежав, помогла мне
подняться. — Не ушиблись?
Стараясь не смотреть в ее сторону, чтобы ей не было видно мое горящее
лицо, я неловко высвободился и, буркнув что-то на прощание, кинулся к
выходу.
— Берегите себя! — крикнула девушка мне вслед.
Последний слог отрезали, закрывшись, сверкающие створки лифта, отчего
вместо них мне послышалось "Берегитесь!".
По пути к метро я снова и снова, кусая губы, проигрывал в голове свое
нелепое падение, неловкий разговор и мешал легкую и чем-то приятную
физическую боль с зудящим страданием от собственного ничтожества. В такую
прострацию меня почти всегда ввергали мои неуклюжие попытки общения с
красивыми девушками.
В этой пустыне самоуничижения и любительского членовредительства
газетный киоск показался мне оазисом забвения из арабских сказок. Отвлечься
от своих бед на беды чужие, заклеив неприятные переживания вырезками из
журналов и газет — вот что мне было надо. "Московский комсомолец" подходил
для этой цели как нельзя лучше.
Заголовок, набранный огромными буквами, извещал о том, что счет жертвам
ураганов в США и странах Центральной Америки пошел на сотни тысяч. В
Гватемалу и Никарагуа вместе с тайфунами пришли проливные дожди, совершенно
несвойственные этому сезону. Из берегов вышли крупнейшие реки региона,
гигантские оползни погребли под миллионами тонн земли десятки поселков. Сил
и средств для разбора завалов у властей не хватает, а надежды найти выживших
больше нет, поэтому принято решение прекратить расчистные работы и объявить
заваленные деревни братскими кладбищами и бросить их. Сотни населенных
пунктов оказались полностью отрезаны от цивилизации, что стало с их
жителями, властям вообще неизвестно.
Соединенные Штаты еще не успели оправиться от предыдущих ударов стихии,
как на побережье обрушились новые ураганы. Правительство приняло решение
стянуть в пострадавшие районы части национальной гвардии со всей страны, но
было уже поздно: в затопленном Новом Орлеане и разрушенном Хьюстоне начались
эпидемии, сделавшие массовую эвакуацию выживших практически невозможной.
С некоторым беспокойством я перечитал названия районов, пострадавших от
тайфунов и наводнений. Как ни странно, имен, знакомых мне по книге Ягониэля
и досконально изученной страницы географического атласа, среди них не было.
Юкатан разъяренная природа пока миловала.
В рубрике "Срочно в номер" на этот раз ничего интересного я не заметил.
Разворот газеты пестрил материалами светской хроники; между репортажем с
очередной помпезной свадьбы не желающей признавать свою старость поп-дивы и
скорбным материалом о десятилетнем юбилее со дня смерти некой актрисы Театра
кукол Валентины Кнорозовой (на сцене известной под своей девичьей фамилией
Анисимова), привольно располагалась пространная статья о награждении
победителей в Третьей Ежегодной государственной олимпиаде по криптографии и
лингвистике. Медали призерам лично вручал российский президент,
торжественная церемония состоялась в Мраморном зале Кремля при большом
стечении прессы и бомонда. В статье приводилась цитата из обращения
президента к победителям Олимпиады: "Ни для кого не секрет, что в
современном мире именно знания, информация являются одним из главных
достояний любого народа, любой страны. Нам с вами выпало жить в непростое
время, когда наши научные, интеллектуальные наработки могут попасть в руки
определенным силам — как на Западе, так и на Востоке, и мы должны защищать
их. При этом именно лингвистика позволяет нам лучше понимать не только
языки, но и менталитет других народов, с каждым из которых мы стремимся
поддерживать добрососедские и партнерские отношения. Убежден, что умения
зашифровывать и расшифровывать информацию являются сегодня ключевыми для
успеха нашей страны на мировой арене. Открою один небольшой секрет: многим
финалистам этой Олимпиады, даже тем, кто не стоит сегодня на этой сцене, уже
предложены хорошие места в ведущих предприятиях государственного
значения..."
Я, должно быть, оставался единственным читателем, не понимающим всей
важности этого события. Было пора выходить, и я без сожалений швырнул газету
в урну у турникетов.
Налив чая, я уселся за рабочий стол и положил перед собой черный
пластиковый файл с заказом, потом собрал уже расставленные по полкам
испанские словари. Моих новых работодателей можно было довольно точно
представить себе по этой папке: она была такая же аккуратная и
корректно-безличная, как и вся фирма. По краям файл закрывался на две
кнопки, на лицевой его стороне точно по центру размещалась наклейка с
номером заказа. Вот в такие компании, наверное, и несут переводить контракты
на поставку партий оружия, уставы тайных обществ и условия тендеров, в
которых решается судьба многомиллиардных сделок. Если дорога, прокладка
которой обсуждается во вверенных мне документах, будет очередным московским
транспортным кольцом или даже усовершенствованной версией транссибирской
магистрали — и бровью не поведу, подумал я. Чего еще ожидать от содержимого
такой папки?
Щелкнув кнопками, я открыл ее.
Тут же закрыл, запер на обе кнопки, вдохнул поглубже, протер глаза и
снова заглянул внутрь. Они, конечно, и не собирались никуда исчезать. Гром
не гремел, за окном по-прежнему был день: не происходило ровным счетом
ничего, что заставило бы меня усомниться в реальности увиденного. Они
действительно лежали внутри и спокойно дожидались, пока я прекращу истерику
и наконец достану их из тесной папки — с десяток исписанных сверху донизу
пожелтевших от времени листов, на верхнем из которых титульными буквами
значилось: "Capitulo V".
Я вскочил со стула и пустился кругом в обход стоящего посреди комнаты
овального обеденного стола из карельской березы.
Этого никак не могло случиться, и тем не менее, дневник конкистадора
сам разыскал меня, хотя я и старался откреститься от него изо всех сил. Было
ли это случайностью? По своей ли воле я остановился именно на этой
переводческой фирме, перелистывая записную книжку? В этот момент, когда я
описывал уже тридцатый круг около жалобно поскрипывающего стола, даже идея
всеобщего заговора, искусно сплетенного кем-то вокруг меня, не казалась мне
смешной и глупой. Я все меньше верил в совпадения, и со все крепнущей
уверенностью старался найти невидимые постороннему глазу, замаскированные
под обыденные повседневные события звенья зловещей цепи, приковывающей меня
к этой странной истории.
Потом, утомившись, я снова сел за стол, и мне хватило всего одного
взгляда, брошенного на листы дневника, чтобы шторм, бушевавший в моем мозгу,
затих, а на горизонте засияло восходящее солнце. Какая разница, подложили ли
мне эти листы, или они действительно оказались там по прихоти теории
вероятности? Возможно, один из них мог дать ответы на все вопросы, которые
занимали меня столько времени. Неужели я сейчас откажусь от возможности
заполучить их только из-за своих параноидальных опасений?
Руки все еще чуть дрожали; я отпил глоток остывшего чая, отставил
кружку подальше, чтобы не плеснуть случайно на драгоценные листы, и
погрузился в чтение.
"Что, оставшись с одним лишь проводником, от которого и зависела теперь
моя судьба и судьба всех находящихся под моим началом людей, я решил с ним
не разлучаться, пока не закончится, к славе Господней, наш поход.
Что, снявшись с этого привала, на котором обрек себя на вечные мучения
в аду Эрнан Гонсалес, покончив с собой, мы взяли немного на восток, и стали
углубляться далее в эти леса, сквозь которые дороги проложено не было и не
имелось даже тропы, и что Хуан Начи-Коком вел нас, угадывая путь
исключительно по звездам и по иным приметам, доступным ему, но скрытым от
глаз испанцев.
Что, вопреки тяготам, которые приходилось сносить отряду, солдаты
пребывали в прекрасном расположении духа, и что тому было две причины:
во-первых, все безмерно были рады тому, что страшные болота, в которых
сгинули Ривас, Феррер и другие, уже остались позади; во-вторых же, среди
солдат ходили слухи о том, что истинной целью нашего похода является клад,
укрытый в подземелье храмовой пирамиды; что настоятель отправил нас сюда
единственно затем, чтобы мы этот клад извлекли и передали королю и Святой
Церкви, но четверть сокровищ положена тем, кто их добудет; говорили и что
выжившие поделят эту долю между собой по справедливости, хотя благородным
сеньорам по праву положено втрое больше, чем простым солдатам, но и третьей
части от якобы положенного офицерам достанет, чтобы разбогатеть свыше всяких
мер.
Что называли даже и какие именно богатства спрятаны в лоне сокровенных
пирамид: среди них различные украшения, и отлитые целиком из золота статуи
индейских богов, и редкие камни. Что сам такими подробностями был я немало
удивлен, но, сколько ни старался, не смог разузнать, кто распускает эти
слухи; мне же самому о таком отец де Ланда ничего не говорил, посему верить
им я не мог, пусть бы мне этого и хотелось.
Что, когда расспрашивал я о спрятанных богатствах Хуана Начи-Кокома,
тот отвечал мне, что о сокровищах ему ничего не ведомо, но никогда не хотел
дать всех требуемых мной объяснений, тем заставляя меня заподозрить, что
сплетни о кладе могут оказаться правдивыми.
Что, размышляя о его словах и поступках, я постепенно уверился в том,
что Начи-Коком знает о сокровищах куда больше, чем говорит, а возможно, и
боится вывести нас к кладу. Что тогда вспомнил я и о его повесившемся
товарище и спросил индейца напрямую, не затем ли Эрнан Гонсалес отнял у себя
жизнь, чтобы помешать нам добраться до золота и употребить его во славу
короля, Святой Церкви и для собственного обогащения.
Что проводник упорствовал, хоть я и угрожал ему мечом, и стоял на
своем, утверждая, что ни золото, ни камни ему не важны и он не станет
подвергать опасностям свою жизнь ни для того, чтобы такой клад разыскать и
присвоить, ни чтобы его защитить от посягательств короны и церкви. И потом,
после долгих сомнений, кои я не стал прерывать, решив, будто он собирается
открыть мне нечто важное, сказал мне этот Хуан Начи-Коком, что я
заблуждаюсь, посчитав полукровку Гонсалеса грешником и самоубийцей.
И что больше про смерть Эрнана Гонсалеса он не говорил ни слова; и что
бить Начи-Кокома, дабы узнать правду, я не стал, убоявшись потерять его
доверие, которое надеялся заслужить ради выполнения своего дела".
Переводимый мной дневник иногда представлялся мне бесконечной
лестницей, ведущей в глубокий темный подвал. На каждой ступени выбиты слова,
рассказывающие определенную часть захватывающей истории, написанной так,
что, прочтя очередную главу, попадаешь в плен к своему любопытству. Фонаря
хватает только на шаг вперед, и надо спуститься еще на один уровень вниз,
чтобы узнать разгадку ребуса, увиденного на предыдущей ступени. Игра,
кажется, построена честно: нижняя ступень отвечает на вопросы верхней,
однако полученный ответ сам превращается в новую головоломку, которой не
решить, не сойдя еще на шаг вниз. Из кусочков мозаики складывается панно;
деталей становится все больше, но пока не соберешь их все, смысл картины не
постигнуть. Приходится идти дальше, все ниже и ниже, оглянешься — входа,
откуда ты попал в подземелье, уже не видно, а что ждет в самом конце спуска,
да и есть ли он, не знаешь. Остается лишь светить на ступеньку ниже,
разбирать написанное на ней, и осторожно ступать дальше.
Первые три проглоченные мной страницы вроде бы помогали понять то, что
случилось в предыдущих главах. Итак, отметать мои предположения о
легендарных сокровищах, таящихся в затерянных в сельве старинных храмах,
было рано. Возможно, сам автор дневника допускал такую возможность и раньше,
но упомянуть о ней на бумаге решил только в пятой его главе — быть может,
потому что вскоре после этого его догадки получили подтверждение?
Получила продолжение и история с повесившимся проводником. Как и
конкистадор, составивший отчет о своей экспедиции, я пока не мог знать,
говорил ли Хуан Начи-Коком правду, отказываясь признавать Эрнана Гонсалеса
самоубийцей. Я заподозрил его в попытке такой страшной ценой спасти от
разграбления наследие своего народа, как только прочел о его смерти. Что,
если на самом деле Гонсалеса кто-то просто хладнокровно устранил? Кто,
находясь в здравом уме, мог решиться избавиться от проводника, забравшись в
самое сердце сельвы?
Если память мне не изменяла, в предыдущей главе на беднягу Гонсалеса
накинулся второй офицер, Васко де Агилар. Автор дневника упоминал об этом
происшествии вскользь, но мне хватило и этого. Прежде чем продолжать чтение,
было необходимо вернуться к тем событиям.
Я зажег свет в комнате (пока я разбирал первые три страницы, на улице
уже стемнело), открыл дверь и, шлепая тапочками, вышел в коридор. Пакет с
книгами лежал нетронутый на том же самом месте у мусоропровода, где я его
оставил. Очевидно, на солидный том трудов Ягониэля, от одного вида которого
у несведущего человека скука начинала сводить скулы, никто из соседей не
польстился, а выкидывать в помойку такое издание у них не поднялась рука.
Что ж, испытание силы воли провалилось, но рефлексировать по этому
поводу, стоя у мусоропровода, я не собирался: у меня были дела и поважнее.
Зачем-то оглянувшись по сторонам, я прошаркал обратно к себе и запер дверной
замок на два оборота. Потом прошел на кухню, и, отряхнув пакет от
скопившейся пыли, начал выкладывать на стол свои собственные запретные
сокровища.
Обе книги с моими закладками на нужных страницах, брошюры с кричащими
обложками, попавший под горячую руку словарик исторических терминов и
устаревших слов — в пакете было все, кроме копий набранных мной на машинке
страниц с переводом первых трех глав. Озадаченный, я перебрал еще раз
брошюру за брошюрой, потом пролистал Ягониэля и растрепал Кюммерлинга --
безрезультатно. У мусоропровода, кроме пакета с книгами, ничего не валялось;
уж отдельно лежащую стопку бумаги я приметил бы сразу. Перевод исчез, и
бесполезно было даже пытаться угадать, когда это могло случиться: за дни,
прошедшие с моего отречения от майя, я ни разу не трогал пакет.
Что же, единственное, что вызвало интерес у соседей по этажу — мои
малоудачные переводческие экзерсисы, в которых профану все равно не
разобраться? Но кто сказал, что переводы оказались в руках соседей?
Повинуясь мгновенному импульсу, я подошел к двери, проверил замок и на
всякий случай подергал ручку. Затем умылся холодной водой и вернулся в
комнату. Даже если перевод Второй, Третьей и Четвертой глав пропал, я мог
пока положиться на свою память: они отпечатались в ней надолго, как бы я ни
заставлял себя забыть о них.
"Что на следующий день наш отряд постигла беда: к вечеру трое из каждых
четверых солдат, а кроме них, еще и сеньор Васко де Агилар, почувствовали
легкое недомогание, о котором в то время только двое сказали вслух, но
остальные над ними надсмеялись, упрекая их в слабости духа и отсутствии
мужества, с коим надлежит воинам переносить подобные тяготы.
Что той же ночью состояние и тех, кто посмел жаловаться на здоровье, и
других, кто почел свою хворь делом, недостойным внимания, стало не в пример
хуже. Что у всех начался жар, а с ним и обильный пот и великая слабость в
членах. И что брат Хоакин, выполнявший обязанности лекаря в госпитале в
Мани, определил у всех, кто занемог, болотную лихорадку (la fiebre), но не
сумел сказать, что было ее причиною.
Что признаки этого недуга, который помешал нам на несколько дней
продвигаться вперед и свел в могилу лучших и отважнейших из наших солдат,
были следующие: жар, раскаляющий тело и замутняющий рассудок, и тяжесть в
груди, не дающая свободно дышать, от чего все заболевшие и день, и ночь
уверяли нас, что задыхаются, и натужно хрипели.
Что ни я, ни проводник Хуан Начи-Коком, ни брат Хоакин, этой болезни не
подверглись, и чувствовали себя превосходно, хотя и находились постоянно
рядом с заболевшими, и ели с ними из одной посуды, и пили из тех же фляг.
Что лихорадка так же не взяла и еще нескольких солдат; и что, сколько я ни
бился, не мог уразуметь, почему одни захворали, а другие нет.
Что некоторые из заболевших посему решили, что их пытаются отравить
свои же товарищи, желая через такой заговор устранить лишних участников
будущего дележа сокровищ, которые нам якобы предстоит отыскать в заброшенных
храмах. И что отказывались они впредь прикасаться к воде и еде, опасаясь
новой попытки покушения, и убеждали и тех захворавших, которые не верили
этому, делать так. И что тем очень осложнили излечение, и вызвали гнев брата
Хоакина и его подручных, пытавшихся помочь им выздороветь и окрепнуть.
Что другие стали обвинять в этой напасти последнего оставшегося с нами
проводника, и были такие среди здоровых, что поверили им и требовали пытать
индейца, и узнать от него правду, он ли навел недуг на несчастных. К таковым
принадлежал и Васко де Агилар, который, будучи человеком необыкновенно
сильным и крепким, единственный смог переносить страшную болезнь на ногах,
однако та затмила его разум. И что Васко де Агилар метался как раненый
буйвол по лагерю, разыскивая индейца и клянясь пресвятой Девой Марией
собственноручно расправиться с ним за его смертоносное колдовство.
Что брат Хоакин поступал мудро и лечил больных так: делал им
кровопускание и накладывал на разгоряченный лоб мокрые тряпицы. Что
кровопускание помогало им вначале отменно, но польза от него длилась
недолго. И что когда наш проводник Хуан Начи-Коком предложил брату Хоакину
свою помощь и разыскал в лесу некие травы, кои надлежало давать заболевшим
для облегчения их страданий и исцеления, тот прогнал его прочь, пригрозив
еще и сказать о том остальным.
Что по сей причине Хуан Начи-Коком просил меня взять его под мое личное
покровительство и не отдавать солдатам. И что, прислушавшись к нему и боясь
потерять последнего проводника, который мог нас еще вывести обратно в Мани,
я сделал так, и спрятал его, и охранял, покуда Васко де Агилар не ослаб
настолько, что перестал вставать. Что сам я в причастность Хуана Начи-Кокома
к отравлению солдат не верил, поскольку будь тот отравителем, он с легкостью
смог бы скрыться после содеянного в лесах, оставляя нас одних и обрекая тем
на верную гибель.
Что большинство заболевших лихорадкой скончались, и выжить смог только
один из пяти; что среди уцелевших был и сеньор Васко де Агилар, которого эта
зараза за пять дней обратила из могучего мужа в свою бледную тень с
желтушечным лицом. Что рассудок их оправлялся от болезни еще медленнее тела,
и еще долго виделись им пугающие сны, а наяву они были недоверчивы и боялись
всего, не забыв и о своих прежних подозрениях об отравительстве; дьявольская
лихорадка сломила их.
Что в один из дней Хуан Начи-Коком осмелился сказать мне, что знает
причину болезни, после чего я приказал немедленно сообщить все, что ему
известно, надеясь помочь больным исцелиться; подчиняясь, он приписал
заражение хворью тем самым крошечным мушкам, что донимали нас на привале
несколькими днями ранее, когда мы заночевали на болотах.
Что убереглись от недуга лишь те из нас, кто не побрезговал
предложенным индейцами средством, пахнущим премерзко; прочие же,
пренебрегнув им, тем самым себя обрекли. И что я спросил Хуана Начи-Кокома,
отчего он и Эрнан Гонсалес не предупредили всех об этой опасности заранее, и
почему не стал говорить, в чем корень болезни, когда она начала уже косить
людей. И что по его словам, предупреждать всех они не стали, поскольку
уверенности в болезнетворности гнуса у них не было, а мази хватило бы только
на немногих. Что до нежелания назвать страдающим причину их недуга, то это
он сделать не отваживался, считая, что тогда его немедленно обвинят в
преднамеренном губительстве, как случилось и без его признаний.
Что, попросив хранить эту тайну, за спасение его от обезумевших от
хвори солдат и, прежде всего, Васко де Агилара, этот индеец отплатил мне по
справедливости, доверив такое, о чем прежде он сам и его соплеменники
отказывались говорить даже под страхом костра".
Хотя мне хотелось прервать чтение еще при описании первых симптомов
загадочной лихорадки, поразившей отряд, я так и не сумел оторваться от
текста, покуда не покончил с посвященным ей пассажем. Лишь после этого,
опустив веки, я стал вспоминать ту болезнь, что довелось перенести мне
самому. Жар, скручивающий тело как тряпку и выжимающий из него весь до капли
пот, соперничающие по правдоподобию с действительностью кошмары, и слабость,
которая лишает воли и мышцы, и разум, делает их ватными, чужими...
Признаки те же; я-то грешил на холодный ливень, под который попал,
блуждая в прострации по арбатским переулкам. Однако на самом деле подцепить
заразу я мог несколько раньше — вместе со всем отрядом, на болотах Кампече.
Я хотя бы мог противопоставить этой мнимой простуде пять столетий развития
медицинской науки, лошадиные дозы жаропонижающего и постельный режим.
Остальные участники экспедиции должны были довольствоваться бесполезными
кровопусканиями, влажной тряпкой компресса, в считанные секунды
нагревающейся и перестающей приносить облегчение, и тяжелым сырым воздухом
тропического леса, который так трудно входит в окостеневшую грудь. У меня
получилось перебороть призрачную лихорадку быстрее и с меньшими
последствиями, однако вряд ли я смог бы выстоять против нее, случись мне
быть искусанным болотным гнусом четыреста пятьдесят лет назад.
Рассуждая так, я уже полностью уверовал в то, что моя болезнь была
тенью болезни из читаемой мною книги, отброшенной на наш мир, и даже не
задавался вопросом, как это возможно. Заразился ли я, держа в руках листы,
на которых могли оставаться иссушенные и уснувшие на века бациллы? Мне
приходилось слышать, что споры, переносящие сибирскую язву, попадая в
неблагоприятные условия, могут ждать своего часа десятки лет; впрочем, не
исключено, что я здесь опять что-то путаю.
Или, чтобы успокоить свое раненое рацио, допустить хотя бы, что на
людей с подвижной психикой, вроде меня, дневник может оказывать некоторое...
гипнотическое воздействие? В любом случае, надо было набраться храбрости и
все-таки признать, что мне приходилось иметь дело с не вполне обычной
книгой...
Делал ли я свой выбор осознанно, когда стало ясно, что книга заставляет
меня идти ва-банк? Понимал ли я, что среди разноцветных фишек, выложенных
мной на сукно в этой азартной игре, правил которой я не знал, одна означает
здравомыслие, другая — веру в реальность окружающего мира, третья — жизнь?
Вряд ли. Я был так увлечен самой игрой и раздразнен возможностью выигрыша,
сулившего мне катарсис и просветление одновременно, что не задумывался о
ставках. И хотя они повышались с каждой прочтенной страницей, остановиться я
уже не мог.
"Что, когда люди наши погибали от этой проклятой лихорадки один за
другим, спорили мы, как поступать с их телами. Что были среди нас те, кто
требовал отпеть их и похоронить по христианскому обычаю; иные же говорили,
что трупы надо сжигать, как во время чумы, дабы уберечься от заражения. Что
сам брат Хоакин, лечивший их, не знал, как поступать, поскольку монах в нем
требовал для несчастных отпевания и человеческих похорон, а лекарь --
предавать тела пламени, дабы спасти здоровых.
Что некоторые умирающие, приходя в сознание, заклинали не жечь их тела,
говоря, что поступая так, мы отрицаем им воскрешение после второго
пришествия Господа нашего Иисуса Христа; однако же каждый вечер смерть
приходила за несколькими из них, и врач в душе брата Хоакина возобладал в
конце концов над священником. И что когда еще один солдат отдавал Богу душу,
брат Хоакин отпевал его и потом сам сжигал тело, плача и моля Всевышнего
простить его великие прегрешения.
Что трупы предавали пламени в стороне от лагеря, чтобы не тревожить
больных, но когда ветер был с той стороны, где это происходило, больные
приходили в великое беспокойство, и многие из них кричали и плакали, моля
Господа, что их минула эта ужасная доля.
Что через неделю от нашего отряда остались всего девять человек, среди
которых сеньор Васко де Агилар, брат Хоакин, проводник Хуан Начи-Коком и я,
а также пятеро солдат; прочие же все умерли. И что один из солдат, по имени
Хуанито Хименес, спрашивал, не была ли лихорадка нам знаком, и не должно ли
нам повернуть назад, пока мы не погибли все, однако его никто не послушал;
кто-то надеялся еще найти сокровища, коих теперь при дележе причиталось бы
на каждого в избытке.
Что, когда я спросил проводника, долгий ли еще путь лежит перед нами,
тот ответил, что теперь уже осталось пройти немного, и что вскоре должна
показаться дорога, по которой мы можем идти куда быстрее.
Что Хуан Начи-Коком отныне держался подле меня и никуда сам не отходил,
и что покидал меня, только отправляясь на охоту. Что по этой причине мы с
ним шли во главе отряда, так как он должен был показывать путь, а прочие
ступали сзади. Что этот молчаливый индеец из признательности стал много
говорить со мной, объясняя мне жизнь леса, рассказывая иногда удивительные и
непонятные испанцу легенды своего народа, которые, несмотря на то, что
учился в школе при монастыре, очень хорошо знал. И что в один раз, когда
другие отстали от нас порядочно, он спросил меня, известно ли мне, что
известно мне о летописи будущего.
Что это странное его выражение я принял за оговорку и отнес на счет его
испанского языка, который, хоть и был хорош, иногда мог его подвести. Но
что, когда я поправил его, Хуан Начи-Коком не исправился, а настоял на
своем, и шепотом поведал мне, что за ними и послан наш отряд, а отнюдь не за
сокровищами, которых, возможно, в храме вовсе и нет.
Что в этот момент догнал нас брат Хоакин и стал расспрашивать индейца о
некоторых травах, которые нашел, и об их свойствах, так что наша тайная
беседа была прервана".
Уже сквозь страницу, содержавшей несколько последних абзацев, несмотря
на толщину и приобретенный с веками цвет бумаги виднелось что-то темное,
отпечатанное или нарисованное на следующем, лежащем под ней листе. Приняв
это за иллюстрацию, я подавил в себе любопытство и не стал забегать вперед,
чтобы поскорее ее рассмотреть. Сосредоточившись на переводе, я вскоре забыл
о проступавшем сквозь бумагу неясном силуэте и без труда вытерпел до конца
страницы.
Перевернув ее на словах "была прервана", я застыл: то, что я принял за
гравюру или рисунок, оказалось бурым пятном причудливой формы и самого
зловещего вида. Я не сомневался ни секунды: это была кровь, и, судя по
характерному ржавому оттенку, пролитая не так давно.
Мне пару разу приходилось наблюдать, как такие пятна постепенно
высыхают на листиках в клеточку и линеечку, когда у меня в школе шла носом
кровь. С их поверхности соскальзывают даже шариковые ручки, а упавшие на нее
ярко-красные капли будут одиноко остывать, медленно выцветая по мере того,
как задыхаются и погибают эритроциты. Цвет этих пятен на листах в клетку
распределяется неравномерно: под действием силы тяжести и векторов
молекулярного притяжения кровь соберется в одной точке пятна, где, в
конечном итоге, бумага будет темнее.
Это отступление может оказаться неуместным, но пока я, стараясь
утихомирить застучавшее вдруг сердце, разглядывал кровавую кляксу на
следующей странице, думать ни о чем другом у меня не выходило. Все пятно
было одинаково, ровно окрашено. Старая бумага, не покоробившись, жадно
впитала кровь, как растрескавшаяся от июльской засухи земля, сколько ее ни
поливай, до капли выпивает всю воду.
Листкам в клеточку и в линеечку несвойственна такая вампирическая
жажда; конверсионные чудища постсоветской писчебумажной промышленности, из
чрева которых выходят школьные тетрадки, готовят их для другого.
Оно находилось внизу не заполненной до конца текстом страницы — почти
там же, где на исходе Capitulo II располагался рисунок уродца Чака;
должно быть, я принял его за картинку еще и по этой причине. В кляксах, как
и в облаках, можно бесконечно угадывать всевозможные очертания, это известно
каждому, кому психолог хоть раз подсовывал свои злокозненные бумажки с
тестами Роршаха. То, что для одного пациента выглядит как бабочка, другому
видится ядерным грибом, а третьему — сиамскими близнецами в профиль.
Изобретение Роршаха — камертон для настройщиков человеческих душ.
Моя, видимо, была изрядно расстроена. С одной стороны, я прекрасно
сознавал, что бурое пятно на бумаге — такая же бессмысленная клякса, как
растекшаяся тушь на бланках с тестами; с другой — его линии однозначно
складывались в силуэт какого-то фантастического животного. Равномерно
высохшая кровь делала рисунок вдвойне жутким и невозможным: ее не
размазывали, добиваясь зачем-то такого сходства, она словно сама легла так
на бумагу, которая тут же всосала попавшую на нее жидкость.
Процарапанные карандашом бороздки я заметил не сразу: все следы грифеля
были старательно стерты резинкой, и к тому же, пятно покрывало большую часть
надписи. Из-под покрова выбивался только хвостик буквы "й", и я не обратил
бы на него внимания, если бы не стал так усердно изучать контуры кляксы. Не
понимая толком, зачем я это делаю, я тоже взял карандаш и покрыл пятно
легкими штрихами. Конспиративный прием из моего детства сработал: сквозь
косой грифельный дождь проступили четыре написанные по-русски слова: "они
идут за мной".
Как бы удивительно и глупо ни могло это показаться, но первым чувством,
возникшим во мне еще прежде тревоги, была ревность. Так я был не первым
человеком, читающим дневник в этом месте пересечения временной и
пространственной плоскостей? Значит ли это, что меня лишили привилегии
внеочередного доступа к загадкам майя и почетной должности толмача,
проводника неведомого заказчика по тропическим лесам Юкатана? Карандаш в
моей руке хрустнул и развалился на две части.
Очнувшись, я с недоумением уставился на сжатый и побелевший от
напряжения кулак, выпустил обломки, и в мою душу стал медленно просачиваться
страх. Кто бы ни переводил отчет об экспедиции до меня, закончилось это для
него дурно. Вслед за ним, я спускался вс...
