Дмитрий Глуховский. Сумерки
страница №3
... пили настойку из маиса, которую захватили с собой, иговорили, что в обратный путь не пойдут более через топи, и благодарили
наших проводников, которые все же вывели их на твердую землю.
Что в тот день удалась и охота, и Хуан Начи Коком, сопровождаемый двумя
стрелками, смог добыть нескольких крупных птиц и кабана, какой удачи с нами
не случалось уже несколько дней, от чего наши солдаты и мы стали голодать.
Что сами проводники — и Хуан Начи Коком, и Эрнан Гонсалес — в
праздновании не участвовали, а имели вид весьма тревожный и шептались в
стороне. И что тем самым привлекли к себе мое внимание, и я приблизился к
ним, чтобы узнать, о чем (они) говорят, но те общались меж собой на
индейском наречии.
Что когда я прервал их разговор, те имели вид смущенный и напуганный,
но не стали запираться и повторили мне свои предостережения, и Эрнан
Гонсалес снова говорил, что согрешил, приведя нас в эти земли, и что кара
постигнет его за это. И что не стал более продолжать разговор с нами, а ушел
в отдаленный угол лагеря, где предался молитве, и что я не стал более
тревожить его, однако приказал одному из солдат и далее стеречь полукровку.
Что все остальные в тот вечер праздновали, и были в благодушном
состоянии, и хотя многие были пьяны, но обычных драк не произошло. И что я
один не смог позабыть о тех опасностях, о которых говорили мне проводники, и
обходил ночью лагерь, обыскивая его и ожидая нападения индейцев или диких
зверей. И что делал так, пока сон не (сморил?) меня, но не нашел ничего
странного и подозрительного.
Что солдаты пировали и пили до утра, и что (я) не стал препятствовать
им, поскольку смогли преодолеть большую часть пути и заслужили доброго
отдыха. И что когда (я) лег уже спать, некоторые еще (гуляли?), и были
слышны возгласы. И что я проснулся только на рассвете, услышав в отдалении
громкий крик животного, как кричит ягуар. Но что зверь был далеко, и крик не
повторялся, и я не стал подниматься со своей постели, а заснул снова.
Что наутро, когда караул трубил подъем, прибежал солдат и сообщил, что
проводник наш Эрнан Гонсалес ночью покончил с собой, повесившись. И что
полукровка Гонсалес действительно был обнаружен мной висящим на ветви дерева
в нескольких шагах от того места, где устроился на ночлег, и где я оставил
его накануне в молитве.
Что приставленный мною к нему дозорный не смог объяснить, как это
случилось и в котором часу Эрнан Гонсалес отнял у себя жизнь. И сказал
только, что всю ночь он следил за Гонсалесом, не смыкая глаз, спрятавшись от
него, и что тот лег, помолившись, и заснул спокойным и глубоким сном,
издавая даже храп. И что этот солдат говорил, что не знал, когда сон настиг
его самого, и умолял простить его за то, что он недоглядел. И что я приказал
жестоко высечь его за такое, поскольку теперь наша жизнь зависела только от
одного проводника, который остался жив"
На этом замечании глава обрывалась.
Вот оно! Проведя испанцев через гибельные трясины, индейцы наконец
решились на измену. Сознавая, что не справятся вдвоем с двумя десятками
тяжеловооруженных солдат, они решили просто бросить их на произвол судьбы.
Без проводников путь назад был закрыт: болота проглотили бы чужаков прежде
чем тем удалось бы продвинуться хотя бы на пол-лиги вглубь.
О чем говорили в праздничную ночь Хуан Начи-Коком и Эрнан Гонсалес?
Молились вместе? Тянули жребий — кому первым уходить к предкам? Обсуждали,
что станет делать оставшийся в живых, после того как один из них покончит с
собой? Оба чувствовали, что эта ночь будет судьбоносной для них — и потому
не принимали участие в пирушке.
Нательного креста, христианского имени и фресок со сценами Чистилища,
неумело намалеванных монахами в часовне Исамальского монастыря, оказалось
недостаточно, чтобы сдержать Эрнана Гонсалеса от самого страшного греха веры
его отца — самоубийства. Боги, о которых ему тайком рассказывала
мать-индианка, были могущественнее, предать их для него было куда страшнее,
чем столетиями вариться в кипящем масле.
Вместо того, чтобы погибать самим, проводники, наверное, могли бы и
отравить захмелевших испанцев, подмешав им яда в маисовую настойку, или
перерезать их всех во сне. Однако то ли они не были уверены в своих силах,
то ли не хотели пачкать руки в их крови. Эрнан Гонсалес предпочел резне
бегство: дождался, пока дозорный уснул, приладил веревку к ветке повыше, сел
на нее верхом, просунул голову в свой последний хомут, разжал ноги — и был
таков.
Я мог ручаться чем угодно, что похожая судьба была уготована и второму
проводнику, и хоронить его придется уже совсем скоро — не далее, как в
пятой главе путевых записок. Испанский отряд почти наверняка был обречен.
Поднявшись со стула, я принялся расхаживать по комнате. В груди тянуло.
Нет же, урезонил я себя. Если эти записки были опубликованы, значит, их
автор сумел выбраться живым изо всех перипетий, досказать свою историю до
конца и доверить ее издателям. Приключенческие романы, написанные от первого
лица именно потому оканчиваются хорошо, что, чтобы сочинить их, главный
герой должен уцелеть. Может быть множество похожих сюжетов, протагонист
которых погибает страшной смертью — но историю всегда пишут победители.
Стоило мне чуть успокоиться, как бес сомнения предложил другой ответ.
Неизвестный конкистадор совсем не был обязан выжить, чтобы его отчет увидел
свет. Скелет, прижимающий к грудной клетке упакованный в кожаный футляр
дневник, и с индейской стрелой в глазном отверстии, вполне могла найти
научная экспедиция, отправившаяся в леса два с лишним столетия спустя.
Предугадать, что произошло с испанским отрядом, вышедшим на юго-запад
из города Мани апрельским утром 1562 года, было невозможно. Рассказать мне
об этом могла только пятая глава отчета. Я уселся на место и пододвинул к
себе стопку чистых листов и печатную машинку.
Терять дальше время было нельзя.
Auto De Fe
Тем утром я работал, пока пальцы не задеревенели от усталости, пока я
не начал промахиваться мимо клавиш машинки, и буквы не стали наползать друг
на друга и сливаться. Солнце уже давно взошло, и мне пришлось задернуть
шторы, чтобы оно не жгло мои глаза, привыкшие к полумраку.
Сознание покинуло меня незаметно: я очнулся уже за полдень и понял, что
проспал все это время, уронив голову на клавиатуру "Олимпии". Листы были
беспорядочно разметаны по столу; надеюсь, я не пытался укрыться ими во сне.
Голова гудела, и все мышцы ныли от нескольких часов, проведенных в этой
неловкой позе. Я сполз со стула и перебрался в кровать; всего несколько
секунд спустя мир померк снова.
Когда я проснулся во второй раз, за окном уже было темно. Включив свет,
я запахнулся в домашний халат и направился в ванную комнату. Тело требовало
неги. После пережитых приключений я вполне мог бросить его отмокать минут на
сорок в горячей воде, чтобы самому тем временем заняться осмыслением
прочтенного накануне.
Набрав полную ванну — просторную, отчего-то выкрашенную в удивительный
сиреневый цвет — я скинул с себя халат и осторожно опустился в воду,
всколыхнув облака пены на ее поверхности. Обожаю принимать ванну — как еще
можно оживить ощущения, которые все мы испытывали, находясь в материнской
утробе? Это входной билет в утраченный рай, действующий ровно столько,
сколько вода остается горячей. Очень хорошо понимаю людей, которые вскрывают
себе вены в теплой ванне, предпочитая этот способ покончить с собой всем
остальным. Таким образом, они словно закольцовывают свою жизнь, расставаясь
с ней в исходном положении, и при этом даря себе на полчаса больше того
блаженного покоя, который ожидает их по ту сторону. К тому же, за эти
полчаса можно смошенничать и передумать...
Через несколько минут желаемый эффект был достигнут — моя бренная
оболочка полностью растворилась в ароматном пенистом настое, и разум наконец
оказался совершенно свободен. Закрыв глаза, я принялся составлять план
действий.
Во-первых, ударными темпами закончить и подчистить перевод четвертой
главы. На это я отводил себе только начинавшуюся, "молодую", как говорят
итальянцы, ночь. К завтрашнему утру перевод будет готов, и поскольку сегодня
я встал так поздно, ничто не мешает мне воспользоваться сбившимся ритмом,
чтобы лечь попозже, а высвободившееся утро посвятить делам. Сначала — как
только откроются магазины — в книжный, за большим словарем, возможно,
двумя. Походы по библиотекам отнимают слишком много сил, я мог бы работать
куда эффективнее, если бы располагал всеми нужными инструментами дома.
Проверить с новыми словарями термины, смысл которых мне не удалось
взломать при помощи того, что у меня был. Затем, еще до того, как я получу
право спокойно уснуть, наведаться в бюро и сдать завершенную главу. Если мне
повезет, следующая часть уже будет у них: сотрудник конторы говорил, что
клиента поджимает время. Что ж, я его хорошо понимал; если он и дальше
читает мои переводы, то должен, как и я, жаждать продолжения. Мы с ним были
заодно, и мне казалось, что я мог рассчитывать на его содействие.
Итак, предположим, что пятая глава записок уже там. Добравшись до нее,
я мог вернуться домой и умиротворенно лечь в постель, возможно, прочитав на
сон абзац-другой, но оставив основную часть развлечения и работы на
следующий день.
Но что, если главы в конторе еще нет? От нахлынувшей тревоги я невольно
раскрыл глаза и уставился в высокий потолок; мне вдруг показалось, что вода
остыла, и я крутанул красный вентиль крана, чтобы добавить горячей.
Ничего страшного, произнес я вслух. Принесет попозже. Он доволен
качеством моих переводов, потеря первой главы этим обормотом-испанистом его
не смутила, нет никаких причин, чтобы он не принес в контору пятую часть
дневника. А уж я постараюсь, чтобы она была переложена на русский на таком
уровне, чтобы за ней последовала и шестая, и седьмая, и сколько их там есть
вообще.
Странно, но на тот момент я уже больше не задумывался, кем может
оказаться мой таинственный заказчик. Мне вполне хватало того, что он вовремя
приносит в бюро очередную порцию записок конкистадора — источника моего
заработка и удовольствия. Какая разница, кто интересуется переводом? Пока
наши интересы совпадали, я не собирался проявлять чрезмерного любопытства,
которое, к тому же, могло отпугнуть нынешнего хозяина книги.
Наспех позавтракав (кажется, это опять были бутерброды), я вернулся к
рабочему столу, перечитал и начисто перепечатал вчерашний перевод. К шести
утра все было готово, оставался лишь десяток слов, в значении которых я
уверен не был, и которые я предпочитал проверить по серьезному словарю,
прежде чем сдавать работу в контору. Вернувшись на кухню, я заварил чая и
уютно устроился на тахте, завернувшись в красный клетчатый плед. До открытия
книжных магазинов и библиотек оставалось еще не меньше трех часов, а отдых я
бесспорно заслужил.
Пощелкав переключателем на радиоприемнике, я нашел какую-то
информационную станцию и, вглядываясь в поднимающийся от чашки пар, в
пол-уха стал слушать утренний информационный выпуск.
Азиатское цунами, похоже, больше никого не занимало. В мировых новостях
его сменили землетрясения в США и странах Карибского бассейна. Несколько
довольно крупных городов на островах лежали в руинах. Президенты и главы
военных хунт, управлявшие этими крошечными государствами, обращались за
помощью к мировому сообществу, ООН обещало выделить средства для
восстановления инфраструктуры. Первые самолеты "Врачей без границ" и
спасатели из разных стран уже летели на острова, их прибытие ожидалось с
минуты на минуту. Штатам досталось чуть меньше: система предупреждения о
сейсмической угрозе сработала безупречно, и из опасных районов удалось
заблаговременно эвакуировать население, но ученые предупреждали о высокой
вероятности новых подземных толчков. Дальше шел комментарий специалиста,
что-то о сдвигах земной коры, которыми и вызваны все недавние катаклизмы.
Потом диктор напомнил о готовящихся выборах, но эта тема меня оставила
равнодушным. Кажется, кто-то кого-то в чем-то обвинял, некого политика сняли
с дистанции, другого нашли в подмосковном лесу с пулей в голове, третий
объявил, что уходит с поста президента крупной компании, чтобы целиком
посвятить себя служению Отечеству.
На последнее место — после информации о катастрофах, убийствах и
кризисах — журналисты, сжалившись, решили поставить новость, которая должна
была чуть сгладить полученные от выпуска отрицательные эмоции. Престижный
конкурс красоты "Мисс Вселенная" выиграла россиянка. Наспех сообщив ее
габариты и год рождения, диктор душевно попрощался со мной. Из динамика
мягко потек Дюк Эллингтон, смывая следы грязи, которая хлестала оттуда
последние пятнадцать минут. Выбор был верный — рука, уже протянутая было,
чтобы выключить радиолу, нерешительно зависла в воздухе, а затем вернулась в
складки пледа. Я допил чай и раскрыл Кюммерлинга на первой попавшейся
странице.
x x x
Найти большой испано-русский словарь не составило никакого труда.
Магазины ломились от обилия разговорников, самоучителей и, конечно, словарей
— самых разных, от карманных на пять тысяч слов до внушительных томов
десятисантиметровой толщины. Поиски же изданий о цивилизации майя и на этот
раз оказались делом непростым. С упорством и методичностью ученого я
обследовал новоарбатский Дом Книги, несколько букинистических лавок, съездил
на большой книжный рынок, но все закончилось приобретением еще пары брошюр в
кричащих обложках, в названии которых непременно присутствовали слова
"тайна", "загадка" или "секрет". И только завершая круг, прогуливаясь пешком
от станции метро "Арбатская" к своему дому, и вновь, на этот раз
разочарованно, проходя мимо Дома Книги, я случайно обратил внимание на
лоточников, торгующих с рук разномастной белибердой.
В основном это были красочные увесистые альбомы, озаглавленные "Уроки
Камасутры" или "Энциклопедия чувственности", кое-кто продавал самиздатовскую
эзотерику, а пара подозрительных персонажей с повадками карманников
приторговывала пиратскими изданиями гитлеровского "Майн Кампфа". Осознавая
некоторую сомнительность своего положения, эти люди не привязывали себя к
одному и тому же месту книжным прилавком. Готовые в любой момент сорваться с
места и раствориться в толпе, они внимательно и хищно вглядывались в лица
прохожих, пытаясь вычленить из бесконечного людского потока своих клиентов и
провокаторов из госбезопасности. Та иногда, по неведомому велению звезд,
вдруг принимается ожесточенно бороться с фашизмом, и есть даже некоторый
риск попасть под волну.
...Этого человека я принял за одного из них, когда, размышляя о своем,
шагал вдоль рядов лоточников, рассеянно скользя взглядом по названиям
выставленных на продажу книг. Принял, потому что он точно так же воровато
оглядывался по сторонам и держал свой товар, чуть прикрыв его за отворотом
пальто. Как это часто бывает, смысл прочитанных букв не сразу дошел до моего
сознания. Когда же он кристаллизовался, я замер, как вкопанный, а потом
резко обернулся, чтобы проверить, не ушел ли продавец, и не почудился ли мне
заголовок из-за моих долгих и бесплодных поисков.
"Хроники народов майя и завоевание Юкатана и Мексики".
Еще не успев спросить о цене, я достал кошелек.
В продававшем книгу мужчине не было ровным счетом ничего
примечательного. Русые с проседью волосы, нечеткие, неуловимые черты лица --
не полного и не худого, блеклые, то ли бледно-серые, то ли бледно-голубые
глаза, темное пальто. Я приблизился к нему с деньгами в руке, но он
почему-то сделал вид, что меня не замечает. И только когда я справился
насчет книги и ее содержания, мужчина уперся в меня холодным взглядом
экзаменатора, словно пытаясь определить, гожусь ли я для того, чтобы отдать
мне его товар. Я уже было подумал, что в книге вырезано отверстие, в котором
лежит целлофановый пакет с неким белым порошком, и если я не скажу сейчас
нужный пароль, продавец просто сбежит или заявит, что том не продается.
Однако он не был наркокурьером. Быстро, но цепко глянув на купюры, он
назвал цену, которая показалась мне бессовестно завышенной. Увидев, что я
сомневаюсь, он презрительно дернул плечами и лишенным интонаций голосом
сказал, что издание представляет собой библиографическую редкость, потому
что вышло очень небольшим тиражом чуть ли не полвека назад, и только
дилетантам это непонятно.
Испугавшись, что он вообще передумает отдавать книгу такому крохобору и
невеже, я поспешно расплатился, оставив ему сумму, на которую мог безбедно
существовать еще недели две.
Отойдя десятка на полтора шагов, я подумал, что можно было бы спросить
этого типа, нет ли у него других книг на ту же тему. Но тот как сквозь землю
провалился; его место уже занял бойкий старикан, пытающийся избавиться от
объемистого труда по теориям заговоров, написанного в пожизненном заключении
Рудольфом Гессом.
Когда все недостававшие слова были, наконец, переведены, и глава была
начисто перепечатана под копирку, я привычным уже жестом отправил копию в
растущую стопку моего собственного экземпляра дневника конкистадора, а
оригинал убрал в кожаную папку. Усталость и сонливость начинали сгущаться,
но я был твердо намерен заполучить следующую часть книги, прежде чем лягу
спать. До конторы я добежал за десять минут.
Уже с порога были слышны чьи-то голоса. Сперва я решил, что сейчас
встречу кого-то из своих коллег или заказчиков, но уже через несколько
секунд понял, что это просто работает телевизор. Сотрудник бюро сидел,
прикованный к экрану, расплывшись в довольной улыбке, которая так исказила
его черты, что я даже не сразу его узнал. Вместо обычного
кисло-презрительного приветствия он кивнул мне, не отрываясь от телевизора,
и прошептал:
— Секундочку... Сейчас уже закончится.
Я положил черную папку на стол и оглядел полки, пытаясь отыскать на них
ее коричневого близнеца. Второй папки нигде не было видно: наверное, она
лежала в другой комнате.
— Слышали? Наша во всемирном конкурсе красоты победила! Москвичка! --
гордо объявил мне служащий, приглушая звук. — Вот три кита, на которой
держится наша великая держава: нефть, оружие и бабы!
Я промолчал, не выказывая ни малейшего интереса. Тут он вспомнил, с кем
разговаривает, кашлянул, одергивая себя, и его лицо снова окаменело.
— Неужели и это уже готово? — служащий приподнял левую бровь; румянец
быстро сходил с его щек, и с той же скоростью живые эмоции уступали место
искусственным.
Вместо ответа я пододвинул к нему папку. Заглянув внутрь, он достал и
отдал мне конверт с гонораром.
— Следующей части нет, сразу предупреждаю, — перехватив в моих глазах
невысказанный вопрос, отрезал он.
— А когда будет?
Вид у меня, должно быть, был преглупый и такой разочарованный, что
клерк не смог сдержать покровительственной и немного сочувственной ухмылки.
Мне было все равно, что он там про меня думал, лишь бы сказал, что за пятой
главой можно зайти уже завтра.
— Понятия не имею, — нож гильотины сорвался и рухнул вниз. — Клиент
за последние дни не показывался. Зайдите в конце недели, или просто
напомните мне ваш телефон, я вам наберу.
— Нет, спасибо, не стоит, я сам, я тут часто мимо хожу... — мне
думалось, что отныне я буду действительно ходить мимо этой чертовой конторы
по десять раз на дню.
— Ну, как хотите, — он пожал плечами и, дотянувшись до пульта от
телевизора, сделал громче.
— До свиданья, — сказал я.
Вот оно. Выйдя наружу, я закрыл глаза и втянул воздух, пахнущий
бензиновой гарью и редкими ноябрьскими грозами. Прислушался к тому, что
творилось у меня внутри... Как будто смотрел на свое отражение в бочке с
дождевой водой, какие, бывает, стоят на дачных участках или у деревенских
домов. Мой зыбкий силуэт плавал в ленивой темной воде, на поверхности
которой почему-то лежал одинокий кленовый лист. Я глядел на себя из бочки
устало и равнодушно. Апокалипсис пока не наступил, просто они задерживают
главу. Ну и черт с ними со всеми. По крайней мере, высплюсь.
Домой я вернулся совершенно обессиленный и опустошенный, но усталость
моя была тягучей, как сахарный петушок на палочке, и такой же сладкой с
легким привкусом горечи. Забившись под пуховое одеяло, я взял было в руки
купленную книгу про майя, но так и не успел ее раскрыть. Мысли спутались,
перемешались с неверными образами, набросанными воображением, и через
несколько секунд воронка сна уже засосала меня с головой.
Этой ночью, наконец, снова снилась моя собака, и я помню, что даже во
сне был этому очень рад. Оказывается, в моей квартире, на кухне была
маленькая дверка, за которой находилась какая-то каморка. В ней собака и
жила все это время, пока я считал ее мертвой. В этом сне она стала скрестись
в дверь, просясь наружу, и когда я ее выпустил, была так счастлива, что
облизала меня всего, особенно стараясь попасть своим мокрым языком мне в нос
и уши. Потом, разумеется, пришло время отправляться с ней на прогулку.
Определить это можно было по обычным признакам: собака начала заглядывать
мне в глаза, подбегать к выходу, а потом, отчаявшись объяснить мне свои
желания намеками, принесла в зубах поводок с ошейником.
Ото сна ко сну менялись, в сущности, только обстоятельства, в которых я
открывал, что она на самом деле не умерла, а как раз напротив — превосходно
себя чувствует, требуя накормить ее, выгулять, да еще и играть с ней во
время моциона, бросая палки, которые она потом приносила мне обратно.
Иногда, как сегодня, я обнаруживал, что все это время она жила где-то
рядом, просто мне об этом не было известно. В других вариантах этого видения
она действительно умерла, но сама об этом не знала, поэтому пока я вел себя
с ней, как с живой, смерть ее была как бы понарошку. Тут главное было играть
по правилам, не плакать по ней, и вообще не проявлять никакой жалости --
словом, делать все, чтобы она не догадалась, что ее больше нет. Впрочем, при
ее жизнерадостности и кипучей энергии, это была задача не из трудных.
Наконец, оставались сны, в которых она просто снова была со мной безо всяких
объяснений, и в них я ничего не знал о ее гибели. Эти, самые легкие и
светлые, я любил больше всего.
На сей раз гулять пришлось по незнакомому мне парку; как обычно, я
спустил ее с поводка, как только мы оказались на расстоянии от проезжей
части. Она рвалась порезвиться на траве; лишать ее этого удовольствия я
никогда не решался. Когда собака была жива, из-за моего домоседства ей тоже
приходилось валяться целыми днями — зимой на диване, летом на полу. Теперь
же, вырываясь из царства мертвых на короткие побывки в мои сны, ей и подавно
хотелось вспомнить, для чего ее создавала природа. Сеттер — порода
охотничья, и я знал, чего лишаю свою собаку, поэтому старался ничем не
ограничивать ее, когда мы все-таки выбирались в деревню или в парк — не
важно, наяву или нет.
Через некоторое время она унеслась на такое расстояние, что я потерял
ее из виду. Поэтому часов до двенадцати ночи, когда я проснулся по нужде,
мне не оставалось ничего другого, кроме как одну за другой обходить
пронизанные солнечными лучами аллеи летнего парка, повторяя, как
заведенному, ее кличку. Все это время моя собака носилась где-то вокруг, не
попадаясь мне на глаза, и то справа, то слева, оставаясь на неком небольшом,
но недосягаемом расстоянии, из кустов слышался радостный лай.
Поднявшись с кровати, я первым делом, еще до ванной комнаты, направился
на кухню, чтобы всерьез и со всем возможным вниманием исследовать там стены.
Маленькой дверки нигде не было.
x x x
Пообещав себе не бежать в переводческое бюро, а продержаться по крайней
мере до завтра, я придумал, чем буду заниматься в этот опустевший день. Для
начала — чинный завтрак, с кофе и газетой, какого у меня не было в
последние дни из-за лихорадочного увлечения испанским текстом. Потом --
неторопливое и тщательное изучение книги про майя, в которой я рассчитывал
найти ответы на некоторые беспокоившие меня недосказанности Кюммерлинга.
После нескольких дней на чае и бутербродах, подходящим выбором для
завтрака казалась скучноватая, но безупречная для здоровья овсянка. Чтобы
придать этому тюремно-войсковому блюду некоторую долю праздничности, сварив
кашу, я добавил в нее жидкого цветочного меда. Пока овсянка остывала, я
развернул сегодняшнюю газету, извлеченную из почтового ящика.
Первая полоса была целиком посвящена землетрясению в Америке и на
Карибах, а две фотографии в четверть листа каждая демонстрировали полностью
разрушенные столицы Гаити и Доминиканской республики. Гаване, кажется, тоже
не поздоровилось.
Всю вторую страницу занимало пространное интервью с победительницей
конкурса красоты "Мисс Вселенная", россиянкой Лидией Кнорозовой. Ее крупный
снимок в инкрустированной бриллиантами королевской диадеме был помещен прямо
посередине полосы. Это была, пожалуй, одна из самых странных королев
красоты, которых мне пришлось повидать на моем веку.
Прежде всего, в отличие от девушек, которые обычно участвуют в подобных
конкурсах, россиянке было уже хорошо за тридцать. Лицо у нее было, надо
признать, приятное, но сказать, что сама Венера поцеловала девочку в лоб при
рождении, было нельзя. Лидия Кнорозова брала скорее обаянием — мягкой
полуулыбкой пухлых губ, трогательными морщинками, расходящимися от глаз --
фотограф даже не потрудился наложить стоящий макияж, чтобы ретушировать
возраст королевы. Она ничуть не напоминала нимфеток с огромными серыми
глазами, традиционно представляющих Россию на таких соревнованиях. При всем
желании я не мог себе вообразить, каким образом эта миловидная, но заурядной
внешности женщина сумела впечатлить жюри, когда рядом с ней возвышались на
своих уходящих к небесам головокружительных ногах знойные волоокие мулатки
из Венесуэлы и Аргентины.
Заинтересовавшись секретом успеха Лидии, я прочитал ее интервью.
Никаких объяснений тому, как она могла победить, россиянка не давала. Вместо
этого она рассказывала о своем жизненном пути, карьере — она была старшим
научным сотрудником в каком-то культурологическом институте — и благодарила
за воспитание и поддержку своих родителей, как это принято делать в таких
случаях. В особенности тепло Кнорозова отзывалась о своем больном отце, на
лечение которого она и собиралась передать всю сумму, доставшуюся ей вместе
с королевским титулом.
Я пожал плечами и закрыл газету.
Книга действительно была необычной. Она очень напоминала один из томов
бесконечной медицинской энциклопедии, изданной в середине тридцатых годов,
по крайней мере сорок томов которой раньше стояли у бабушки на полках.
Название — "Хроники народов майя и завоевание Юкатана и Мексики" --
было выдавлено белыми буквами на добротной картонной обложке. Плотная
качественная бумага капельку пожелтела за несколько десятков лет, прошедших
со дня выхода в свет, но не состарившись, а настоявшись, словно дорогое вино
в особом подвале. Поднеся том к лицу, я пролистнул несколько десятков
страниц и втянул носом сладковатый библиотечный запах книжной пыли. Этот
аромат, который невозможно спутать ни с чем другим, мгновенно настраивал
меня на нужный лад. Пахнущая так книжка вызывала непреодолимое желание
завалиться с ней на тахту и читать ее неспешно, включив уютную вечернюю
лампу с зеленым абажуром, словно потягивая через трубочку любимый коктейль.
Удивительное дело — на титульном листе названия издательства не
значилось. Имя автора, набранное мелким шрифтом вверху страницы, почему-то
навевало мысли о Библии; вполне вероятно, что это был псевдоним. Звали его
Э.Ягониэль, и никаких сведений об этом ученом, написавшем такой солидный на
вид труд, книга не содержала. Что сказать еще? Москва, 1961 год. Печать
офсетная. Тираж 300 экземпляров. Впечатление оставалось противоречивое: с
одной стороны, с виду это была советская научная книга par exсellence, с
другой, что-то в ней было решительно не так; она настораживала и казалась
искусной подделкой. Но только кому придет в голову подделывать советские
научные книги?
Судя по оглавлению, издание было составлено подробнейшим образом:
история полуострова описывалась еще с тех времен, когда по нему бродили
древние кочевники. Десятки страниц автор посвящал доклассической эпохе, еще
больше внимания уделялось тем векам, в течение которых майя достигли пика
своего могущества. Главы, отведенной крушению цивилизации я не обнаружил, но
отчего-то был совершенно уверен, что Э.Ягониэль знал о нем больше этого
Кюммерлинга, надо было только запастись терпением и прочитать все от корки
до корки.
Зато в разделе, описывавшем прибытие испанцев и начало колонизации,
сразу бросалась в глаза глава о францисканском епископе Диего де Ланде и его
трудах. С францисканца-то я и решил начать подробное знакомство с книгой:
мне как воздух были необходимы знакомые лица, чтобы освоиться в
неприветливом мире средневековой Южной Америки, рассматриваемой сквозь
роговые очки социалистической науки шестидесятых.
Однако ни одной ссылки на реалии непростого времени, в которое писался
научный труд, я не нашел. В тексте вообще ни разу не упоминались какие-либо
научные авторитеты, публиковавшиеся позже начала столетия, из чего я сделал
вывод, что книга Э.Ягониэля, вероятно, была переводной, и сама создавалась
еще до Первой Мировой войны; но о точном сроке написания я мог только
догадываться.
С первых же абзацев, прочтенных на любой, выбранной наугад странице,
автор давал понять, что в предмете своего исследования он разбирается
досконально.
"Диего де Ланда Кальдерон родился 12 ноября 1524 года в местечке
Сифуентес, в испанской провинции Гвадалахара. Пейзажи, которые он увидел
вокруг себя, открыв глаза, и среди которых он рос — виноградники,
покрывающие склоны небольших холмов и тополевые аллеи, бесчисленные речки и
ручейки, — разительно отличались от того, что он мог созерцать за окном
своей кельи, прежде чем он в последний раз опустил веки 29 апреля 1579 года.
В том же 1524 году, когда Диего де Ланда Кальдерон произошел на свет,
исследователь и воин Педро де Альварадо основал город Сантьяго де
Лос-Кавальерос в покоренной им Гватемале. Но завоевание Юкатана, куда
будущий епископ прибудет только в 1547 году, чтобы остаться там до гробовой
доски, еще только начиналось, и испанская корона даже не помышляла включить
полуостров в пределы рождающейся Вест-Индийской империи.
В истории Конкисты фигура епископа де Ланды остается одной из
противоречивейших. Он — и гонитель покоренных испанцами майя, и их защитник
от зверствующих помещиков и солдатни. Это он подробнейшим образом описал их
быт, верования, нравы, обычаи, это он сделал попытку расшифровать их
письменность. Это Диего де Ланда без надлежащих полномочий взял на себя
смелость вершить суд над язычниками и их богами. Именно этот самозваный
инквизитор устроил в июле 1562 года в Мани грандиознейшее auto de fГ©,
спалив в один день почти все имевшиеся ритуальные книги и летописи майя, а
заодно и деревянные статуи божеств, также покрытые надписями, содержание
которых для современной науки было бы бесценно. И при этом написанная им
работа "Сообщение о делах в Юкатане" стала главнейшим и авторитетнейшим для
майянистов источником знаний о том, что представляла из себя культура майя.
Если бы де Ланда никогда не существовал, то не было бы в ее нынешнем виде и
науки о тех индейцах, которых он так усердно обращал из язычества в
христианство. Однако, вероятно, в этом гипотетическом случае не было бы
такой нужды и такого научного любопытства в изучении их цивилизации, потому
что этот народ и по сей день сохранил бы свою потрясающую культуру"
Наскоро просмотрев жизнеописание францисканского монаха до тех пор,
пока он не прибыл на Юкатан, я честно попытался найти хоть что-нибудь
занимательное в подробно описанной истории сооружения Исамальского
монастыря. И пока я довольно рассеянно проглядывал эти страницы, у меня
перед глазами все словно потемнело, а воздуха стало не хватать. Все
совпадало. Я прозрел.
"...инквизитор устроил в июле 1562 года в Мани грандиознейшее auto de
fГ©, спалив в один день почти все имевшиеся ритуальные книги..."
Тот же год, тот же город, тот же самый мрачный монастырский настоятель.
Описанные в переводимом мной дневнике приключения совершенно определенно
были предысторией событий, произошедших в Мани в июле.
Трое индейцев, путешествовавшие с моим отрядом, были очень обеспокоены
целью экспедиции. Спустя всего несколько дней после того, как испанцы вышли
из Мани, еще в первой части дневника, один из проводников пытался разузнать
у командиров, правда ли, что в других местах Юкатана конкистадоры и монахи
собирают и жгут книги майя.
Я вскочил с дивана и бросился в комнату, где на рабочем столе лежала
стопка листов с напечатанной на них моей личной копией перевода. Нужный
отрывок нашелся сразу же: "...сообщил, что в некоторых областях, в частности
в Маяпане, Яшуне и Тулуме, испанские солдаты жгут индейские книги и идолов.
И что этот Эрнан Гонсалес спросил меня, почему они так поступают, и нет ли
похожего приказа у меня. И что хотя я и догадывался теперь, зачем брат Диего
де Ланда отрядил нас в этот поход..."
Теперь в построении гипотез больше не было никакой необходимости.
Оставалось только прочитать у Ягониэля пассажи, рассказывающие о великом
сожжении в Мани. Как же я не вспомнил об этом и просто не сопоставил факты,
еще когда нашел упоминание о том злополучном аутодафе у Кюммерлинга?
"По словам самого брата де Ланды, об уничтожении всех индейских идолов
и священных книг он задумался в июне, а именно в день, когда у ключника
монастыря св. Михаила-архангела в Мани сорвались с цепи и сбежали его
собаки. Отправившись на розыски, этот индеец настиг своих собак в небольшой
пещере неподалеку от монастыря. Псы лаяли, остановившись перед низким и
тесным проходом, которого этот ключник сначала не заметил. Движимый
любопытством, он решился проникнуть внутрь и, пройдя некоторое расстояние,
вышел в помещение, где стояли деревянные и каменные статуи, изображающие
индейских богов, измазанные свежей кровью. Были там и другие признаки того,
что совсем недавно в этой пещере проводились религиозные церемонии. Обо всем
увиденном этот молодой крещеный индеец честно сообщил настоятелю.
Узнав, что пятнадцать лет спустя после прибытия в эти земли
миссионеров, аборигены продолжают поклоняться своим идолам всего в
нескольких шагах от католических храмов, и, возможно, совершают даже, как и
раньше, человеческие жертвоприношения, Диего де Ланда пришел в неистовство.
Обсудив положение с другими францисканцами и с гражданскими властями, он
решил раз и навсегда покончить с язычеством во вверенных ему областях. Для
его искоренения брат де Ланда не видел средства более надежного, чем
уничтожение объектов поклонения и памяти о них, и поэтому приказал свезти в
Мани со всей округи идолов, книги, написанные на оленьей коже и коре, и
многое другое. Неполный перечень предметов, оказавшихся сваленными на
главной площади Мани 12 июля 1562 года, был опубликован в XIX веке испанским
ученым, доктором Хусто Сьеррой. Доктор говорит о 5 тысячах идолов различных
форм и размеров, 13 больших камнях, используемые в качестве алтарей, 22
небольших камнях, покрытых иероглифами, 27 свитках, также содержащих
иероглифы и знаки, и 197 ритуальных сосудах. Есть все основания полагать,
что на самом деле инквизиции удалось наложить руку на куда более
значительное количество таких предметов, и в особенности книг. Но сколько бы
их ни было, все они в памятное утро 12 июля 1562 года были разбиты и
сожжены. Одним выверенным ударом францисканскому монаху Диего де Ланде
удалось обратить десять веков истории великого народа майя в пыль и пепел.
Урон, нанесенный братом де Ландой науке, столь же неизмерим, как
безгранична та брешь, которая образовалась из-за него в культурной
сокровищнице человечества. Достаточно только сказать, что из-за своего
фанатичного рвения к чистоте веры Ланда и его приспешники сумели истребить
почти все летописи майя, наравне с религиозными книгами и литературными
произведениями. Всего три майяйских рукописи пережили эту катастрофу.
Сегодня они известны как кодексы — Парижский, Дрезденский и Мадридский,
именуемые так по названиям городов, в библиотеках которых они хранятся. Еще
одним важным памятником являются книги "Чилам Балам", написанные в XVI веке
на языке майя, но латинскими буквами. Разумеется, остаются и надписи на
стелах и архитектурных памятниках, которые все еще стоят нетронутыми в
джунглях Юкатана, однако нет никаких сомнений в том, что большая часть
знаний, которые содержались в сожженных книгах, утеряна для человечества
безвозвратно.
Что двигало Диего де Ландой и можно ли его судить за то, что он сделал?
Надо помнить, что когда францисканцы высадились в Центральной Америке,
называемой тогда Вест-Индией, индейские племена, жившие в этих землях, часто
держались очень жестоких верований. Может быть, это в большей степени
касается воинственных ацтеков, чем племен майя, но почти во всех культурах
Центральной Америки были широко распространены человеческие
жертвоприношения, которые у ацтеков достигали пугающего размаха, а также
ритуальное самоуродование и членовредительство. Вкупе с малоприятными и
иногда откровенно страшными изображениями индейских богов эти религии должны
были казаться христианским священникам сатанинскими культами, а все те
божества и обожествленные герои, которым поклонялись майя и другие народы
Вест-Индии, францисканским монахам однозначно представлялись демонами.
Таким образом, пытаясь выкорчевать язычество среди аборигенов, брат де
Ланда был полностью убежден, что сражается с чистейшим на земле проявлением
зла. Кроме того, немаловажно отметить, что обратившиеся в католичество
индейцы были намного надежнее и покладистей тех, кто упрямо продолжал
исповедовать веру свои отцов. Насаждая христианство, испанцы упрочали свое
положение как колонизаторов.
Было бы слишком наивно считать, что на кострах горели только книги и
идолы. Достоверно известно, что тех аборигенов, которые не желали
отказываться от своих верований, пытали и жестоко избивали, и многих ждала
страшная смерть.
Любопытно другое. В короткое время, прошедшее после завоеваний Кортеса,
испанское общество неясным образом достигло той стадии моральной эволюции,
которая предполагала рефлексию и раскаяние в содеянных грехах, даже если
средства были оправданы целью. Коснулось это и Конкисты — многие
влиятельные мыслители и богословы того времени считали, что испанцы не имеют
права подчинять себе, порабощать и угнетать народы на открытых ими
континентах, так как они равны им.
Именно поэтому, когда до короны дошли слухи о жестокостях, которые
учиняет в своей вотчине брат де Ланда, его вызвали для разбирательств в
Мадрид. Спасло исамальского настоятеля только то, что Генерал
францисканского ордена лично выдал ему бумагу, в которой подтверждал
инквизиторские права де Ланды, которыми тот изначально не располагал.
Процесс по этому делу продолжался несколько лет и закончился оправданием де
Ланды. Как раз в это время обвиняемый и начал писать свою этнографическую
работу "Сообщение о делах в Юкатане", спустя столетия прославившую его на
весь мир.
Злые языки утверждают, что он создал ее исключительно для того, чтобы
обелить себя и оправдать свои деяния. Другие думают, что брат де Ланда
раскаялся в том, что сотворил и попытался возместить причиненный ущерб,
собрав и записав все сведения о майя; сему делу он и посвятил остаток своей
жизни"
Э.Ягониэль расправился с мучившими меня загадками с той же легкостью, с
какой Диего де Ланда Кальдерон стер память о целом тысячелетии, полном
удивительных свершений, кровопролитнейших войн и невероятных потрясений.
Настоятель Исамальского монастыря, как он и сам объяснял автору дневника во
второй главе, стремился обессилить местные культы и обезопасить испанские
колонии.
Открыв тем июньским днем, что чуть ли не под распятием церкви в Мани
неблагодарные индейцы все еще приносят жертвы деревянным кумирам, он понял,
насколько хрупко положение и его ордена, и его соотечественников в Юкатане,
и принял единственно возможное и верное решение.
Проводники отправленного им на юго-запад отряда в этом случае
действительно просто оберегали идолов и книги своего народа, так как кое-где
монахи их уже жгли. Никаких сказочных сокровищ, сплошная геополитика и
религиозный фанатизм. Во всей этой истории, вдруг ставшей такой ясной и
незамысловатой, меня продолжал тревожить только один вопрос.
Если существование языческих капищ в Мани обнаружилось в июне, и именно
тогда брат де Ланда задумался впервые об истреблении индейских идолов и
книг, как же могло получиться, что он отправил мой отряд в секретную
экспедицию, явственно приуроченную к аутодафе, за целых два месяца до этого?
La fiebre
В том, что поручение у этого отряда было секретным, сомневаться не
приходилось. Я внимательнейшим образом прочитал все, что Э.Ягониэль имел
сказать по поводу аутодафе в Мани, но нигде не смог найти какого бы то ни
было упоминания о том, что Диего де Ланда пытался подготовиться к нему
раньше июня. Несколько костров в разных селениях, в которых сожгли с десяток
идолов, не имели никакого отношения ни к истории с большим аутодафе, ни к
самому де Ланде. Разумеется, он знал об этих происшествиях, но прямых
приказов не отдавал.
Если же предположить, что мантию инквизитора настоятель монастыря св.
Антония в Исамале примерял на себя еще задолго до случая с ключником и его
псами, которым он воспользовался просто как предлогом для начала наступления
на язычников, то вполне можно было допустить и то, что причины, изложенные
им командирам моего отряда, тоже являлись всего лишь отговорками. Солгавши
единожды, кто тебе поверит? Фигура брата де Ланды казалась мне все более
неоднозначной.
Опасаясь пускаться в строительство параноидальных гипотез без наличия
серьезных доказательств, я решил остановиться на той версии, что де Ланда
действительно просто заботился о вере и отечестве, а свою операцию
спланировал еще задолго до лета 1562 года, дожидаясь только, пока все будет
готово и появится повод для начала "военных действий". Я даже не исключал,
что вся история с монастырем св.Михаила-архангела и его любопытным ключником
была частью этого плана, и о существовании некой пещеры с идолами брату де
Ланде было прекрасно известно и раньше, но он приберегал ее до нужного дня.
Поскольку сам де Ланда предпочитал отмалчиваться, а Ягониэль считал
вопрос исчерпанным, у меня оставалась только одна надежда найти объяснение
этому несоответствию. Я должен был заполучить следующую главу дневника и
перевести ее.
Ни утром, ни днем заснуть мне так и не удалось, хотя я честно
отлеживался в кровати с закрытыми глазами. Не знаю, что больше мне мешало
забыться — то ли, что мое бедное тело окончательно запуталось в часах,
отведенных ему на сон и на бодрствование, или же лихорадочные мысли,
несущиеся со всех сил, словно зверек в колесе, но не находившие выхода и
остававшиеся на месте.
Тем не менее, на вылазку в контору я решился только после обеда. Словно
на рыбалке, я боялся спугнуть заветную рыбину излишней суетой. Чем докучать
надменному хлыщу за компьютером, лучше чуть подождать... Пусть каждая минута
терпения дается мне с трудом, пусть нужно все время отвлекать себя от
желания встать и пойти наконец в треклятое бюро, зато за эти шестьдесят
секунд возрастает вероятность того, что кожаная папка с новым заказом будет
уже ждать меня там. Вынимать сети, чтобы поглядеть, кто в них заплыл, я
отправился часа в четыре, хотя изначально собирался сделать это буквально
перед самым закрытием бюро.
В последние дни сильно похолодало и дожди шли все реже, но сейчас
случился как раз один из тех пасмурных вечеров, когда свинцовые капли,
падающие со свинцового неба, обещали неминуемый ливень. Зонта я с собой, как
назло, не захватил.
За полсотни шагов до конторы меня вдруг охватило нехорошее
предчувствие. Больно кольнуло в виске, и я отчего-то подумал, что никакой
главы сегодня не получу. Дорого бы я теперь отдал, если бы все ограничилось
только этим.
Когда я приоткрыл дверь и проскользнул внутрь офиса, сотрудник бюро
вздрогнул так, будто увидел привидение. На нем просто лица не было: глаза
нервно бегали по сторонам, руки бессмысленно ворошили кипу бумаги, сваленную
на столе, а волосы были всклокочены.
— Что с вами? — спросил он меня.
— Со мной? — опешил я, совсем было собравшись задать тот же вопрос
ему.
— Вы себя в зеркале видели? Нет, серьезно, у вас все в порядке?
Нешуточная тревога, которая послышалась мне в его голосе, заставила
меня подойти к окну и взглянуть мельком на мое отражение. В зеркало я не
смотрелся уже довольно давно. Последние бессонные дни сказались на моей
внешности не самым лучшим образом: глаза ввалились, подбородок и щеки
покрыла растущая клочками щетина, да и о прическе я, естественно, тоже не
подумал.
— Плохо спал, — признался я, вернувшись к его столу.
— Понимаю, — заверил меня клерк. — Ну а вообще... Ничего такого...
Плохого... — он осторожно, как нащупывающий дорогу сапер, подбирал верные
слова, стараясь не сказать слишком много.
Наткнувшись на мой подозрительный взгляд, он умолк в нерешительности, а
потом, собравшись все-таки с духом, разом закончил:
— Ничего странного с вами не происходило в последнее время?
— Что вы имеете в виду? — я изобразил на лице благородное недоумение,
насколько мне это позволяла моя сомнительная щетина и глаза вампира,
разбуженного в неурочный час.
— Ну и слава богу, — он предпочел не вдаваться в подробности. --
Неважно, это все ерунда... — его блуждавшие глаза остановились на какой-то
отдаленной точке в пространстве и расфокусировались, он замолчал.
— Я вообще-то зашел узнать, нет ли у вас следующей части этого заказа,
помните, архивные материалы, — подождав так с минуту, сказал я.
Он снова дернулся, словно дотронулся до обнаженного электропровода, и
уставился на меня, как будто видел меня впервые.
— Следующей части заказа, — повторил я, надеясь, что моя
настойчивость все же выведет его из этого полукоматозного состояния.
С ним явно недавно случилось что-то очень неприятное, но мое
любопытство было пригашено чудовищной усталостью и желанием во что бы то не
стало заполучить следующую главу книги, поэтому пускаться в расспросы я не
стал.
— Нет! — выпалил он.
— И вы даже не знаете, когда приблизительно будет? — кусая губу,
спросил я.
— Больше не будет. Мы больше не работаем с этим заказчиком, --
медленно, словно слова давались ему с большим трудом, выговорил клерк.
Перед моими глазами вспыхнули маленькие звездочки, и пол поехал в
сторону, пытаясь свалить меня с ног, так что мне пришлось ухватиться за
прилавок. Глубоко вдохнув, я тряхнул головой и постарался собраться с
мыслями.
— То есть как это не работаете?
— Вообще. И вам не советую. Сегодня милиция приходила, — он снова
задумался.
— При чем здесь милиция? — подстегнул его я.
— Даже не милиция. Уголовный розыск. Начали расспрашивать, какими
переводами мы занимаемся, так все издалека, не бывает ли каких-то непонятных
заказов, может быть, оборонных документов, или еще чего-нибудь в этом
роде...
— Кто же сдает секретные бумаги переводить в обычные бюро? — я
улыбнулся, рассчитывая немного разрядить атмосферу, но он вовсе не был
настроен на веселье; а, может, улыбка на моем изможденном лице выглядела так
зловеще, что производила обратный эффект.
— Я то же самое сказал. Тогда они стали допытываться, как давно у нас
работал наш испанист, что за человек он был, общались ли мы с ним не по
работе, насколько быстро он обычно возвращал готовые переводы, не было ли к
нему нареканий у заказчиков, и так далее.
— С ним все-таки что-то случилось, с вашим испанистом? — наконец
догадался я.
— Пропал без вести. За день до того, как вы пришли за второй частью
перевода.
— И что милиция говорит?
— Но я это только вам, конфиденциально, хорошо? И то, потому что вы к
этому отношение имеете. Вообще-то следователь меня тут заставил расписку
дать... — рассеянно сказал клерк. — Ну да ладно, вы же не станете... В
общем, жил этот переводчик один, поэтому в тот же день его не хватились.
Через некоторое время родные стали дозваниваться — к телефону никто не
подходит. Пришли домой — дверь не заперта, имущество нетронуто, а человека
нет. Милиция сразу не стала заявление о пропаже принимать, они обычно с
такими делами неделю ждут, вдруг сам объявится. Не объявился.
— Ну а причем здесь вы и я?
— Основная версия — работа. Личной жизни у него никакой не было,
врагов тоже, должен он никому не был, ограбить его не ограбили, деньги и
вещи все на месте... Почти все.
— Что значит "почти"?
— Когда я этому следователю сказал про его последний перевод... Нет
его там, вот что. Только человек исчез и папка эта проклятая. И никаких
следов. Вот они от меня и добивались — кто заказывал, как выглядел, почему
столько платил, что было в папке.
— И что?
Он долго не отвечал, с сомнением оглядывая меня, а потом, понизив
голос, сказал:
— Я про вас им ничего говорить не стал, учтите. С вами ...
