Дмитрий Глуховский. Сумерки
страница №15
...т.На улице было безлюдно, но во многих окнах горел свет и виднелись
человеческие силуэты. Казалось, я попал в нескончаемый театр теней и брел от
одной его сцены к другой. В воздухе неслась музыка - от "Рио-Риты" и Утесова
- до "Биттлз" и современной эстрады. Рассматривать дома, заглядывать в окна,
и прислушиваться к смене мелодий было так увлекательно, что я и не заметил,
как трехзначные номера на стенах домов сменились двузначными. Здания
постепенно расступались, открывая впереди небольшую площадь, на которой
возвышались постройки знакомой пирамидальной формы.
Однако огромный, похожий на древнеримский дворец дом с номером "23"
оказался ближе, чем загадочные строения вдалеке. Переступив через свое
любопытство, я остановился у его дверей - деревянных, массивных и очень
высоких, словно сделанных не для людей, а для неких демиургов будущего.
Такие же вели в советские министерства и в станции метро, спроектированные в
сталинскую эпоху.
За дверным стеклом маячила картонка с надписью "Вход в мемориальный
музей В.Анисимовой с другой стороны здания". Но я нажал на ручку, и дверь
открылась.
Наверное, я с черного хода попал в тот самый "храм памяти" почившей
актрисы, недавно с помпой открытый московскими властями. По всей видимости,
это был долгострой: воздух в гулких бесконечных коридорах отдавал чем-то
затхлым. Пахло не краской и деньгами, как во всех амбициозных современных
проектах, а книжной пылью и потертой тканью, как от театральных занавесов и
старых плюшевых кресел. Возможно, это запах экспонатов, сказал я себе.
Свет давали только висящие высоко под потолком хрустальные люстры,
горящие в четверть силы и через одну. В облицованных гранитом стенах через
каждые пятьдесят метров темнели проемы арок - там находились выставочные
залы. Помпезные бронзовые доски у входа в каждый из них оглашали название
экспозиции: "Первые шаги", "Детский садик", "Здравствуй, школа!", "Гордость
класса", и так далее.
Так я дошел до настоящего перепутья: налево - коридор "Вся жизнь -
театр", прямо - "Папа, мама, я - дружная семья!". Правый проход был
отгорожен абсолютно неуместным бетонным забором с колючей проволокой и
огромными красными буквами: "Опасность".
Куда дальше?
Тогда, в вагоне метро, перед тем как со мной заговорил мальчик, я читал
про этот музей... И помню, на один краткий миг меня озарило понимание того,
что музей этот, как и та навязчивость, с которой в моем поле зрения
появляется эта актриса, как-то связаны с ее мужем. Как там его фамилия?
Кнорозов? А зовут, кажется, Юрий. Да, Юрий Кнорозов. Имя определенно
знакомое. И инициалы...
Так вот зачем я здесь!
Не его ли мне надо найти?
И я устремился в коридор с выставками, повествующими о семейной жизни
Валентины Анисимовой. "Первый поцелуй", "Лидочка", "В тесноте, да не в
обиде"... и вот, в конце концов, искомое - "Юра". Я заглянул внутрь и ахнул.
За аркой распахивался невообразимых размеров зал, уставленный сотнями
самых невероятных экспонатов, связанных с цивилизацией майя. Тут были и
макеты пирамид Тикаля, и ушмальский Храм Колдуна в миниатюре, десятки
всевозможных карт и многометровые стенды с майянской посудой, орудиями
труда, мечами, луками, копьями... В особых застекленных саркофагах с
датчиками температуры и влажности хранились сложенные гармошкой книги из
кожи и древесной коры. Вдоль стен стояли на постаментах фигуры индейцев в
полный рост. Я не мог отделаться от ощущения, что это - чучела, до того
натурально они смотрелись. Воины в полном боевом облачении, с татуировками и
шрамами, жрецы в пышных одеждах, улыбающиеся дети со щенками на руках,
женщины с домашней утварью... Огороженный золотыми столбиками с бархатными
красными барьерами, в центре зала покоился изрезанный древний алтарь с
четырьмя кровостоками.
Я прошел все помещение, узнавая лишь десятую часть имен и названий,
хотя и думал, что поднаторел в майянской истории, проштудировав Ягониэля,
Кюммерлинга и рукописи Луиса Каса-дель-Лагарто, не говоря уже о
познавательных брошюрах. Но это, как выяснилось, было далеко не все.
За высокой двустворчатой дверью в конце этого зала начинался еще один,
не меньших масштабов, озаглавленный "Конкиста". На входе посетителей
встречали две фигуры испанских солдат в кирасах и выгнутых шлемах, при
алебардах и аркебузах. Глаза у них подозрительно блестели, и я предпочел как
можно скорее миновать их. Чуть ли не половину одной из стен занимал
гигантский портрет Диего де Ланды - в точности такой, как у Ягониэля. Прямо
ему в глаза с противоположной стены недобро глядел Эрнан Кортес.
Здесь тоже было на что полюбоваться: и маленький макет часовни в Мани с
трогательным крошечным аутодафе, и сцены баталий между конными
конкистадорами и устроившими засаду индейцами, и первое издание книги
"Сообщение о делах на Юкатане" за авторством настоятеля исамальского
монастыря. Однако я чувствовал, что мне пора идти дальше.
Помещение, посвященное Конкисте, заканчивалось неприметной дверкой.
Рядом висели стрелки указателей: "Дирекция" и "Пантеон". Дойдя до комнаты с
надписью "Директор", я безрезультатно подергал ручку и вернулся к развилке.
Оставался пантеон...
Этот коридор выглядел совсем иначе, и более всего напоминал этаж
какого-то учреждения или научного института. Крашенные бежевой масляной
краской стены, кабинеты с табличками: "Ах Кинчил", "Болон Цакаб", "Эк
Чуах"... На некоторых было по два или три имени. Все они были крепко
заперты. Я шел мимо них довольно долго, насчитав не меньше сотни, пока не
уткнулся в лифтовую дверь. Рядом с ностальгической прозрачной кнопкой вызова
было выгравировано: "Ицамна".
Лифт - старый, с двумя внутренними деревянными дверцами,
складывающимися гармошкой, громыхнул, когда я вошел внутрь, и гостеприимно
зажег слабую лампу под круглым плафоном. В нем была всего одна кнопка - и ни
цифры, ни надписи. Что ж, зато невозможно ошибиться.
Когда он, лязгнув, пополз вверх, я попробовал прикинуть, сколько этажей
может быть в здании музея. Где-то восемь, самое большое - десять.
Прошло три, пять, двадцать минут, а он все поднимался и поднимался,
скрежеща заржавевшим механизмом; лампа иногда гасла, но после загоралась
вновь, и я устал уже считать минуты и удивляться, а лифт все тащился - выше,
выше...
Потом он вздрогнул и встал. Это произошло так неожиданно, что я
перепугался: застрять где-то на уровне вершины Джомолунгмы было бы сейчас
очень некстати.
Попробовал выбраться - дверцы распахнулись; я очутился на забросанной
окурками лестничной площадке, выложенной мелкой коричневой плиткой. Передо
мной была скучная дверь с приклеенной к ней больничного вида пластмассовой
табличкой - белой с черными буквами, из тех, на которых пишут обычно
"Терапевт" или "Окулист".
На этой значилось: "БОГ".
Я постучал.
16.1
- Открыто, - послышался негромкий, удивительно знакомый голос.
Затаив дыхание, я приотворил дверь и робко заглянул внутрь, готовый
увидеть там решительно все, что угодно - от райского облака и церемониальной
комнаты индейского храма до каморки музейного смотрителя, обладающего
специфическим чувством юмора.
Не поддающиеся объяснению события последних дней подготовили меня к
тому, что стенающий дряхлый лифт, устроенный в здании загадочного музея на
несуществующей улице, вполне может доставить меня на самый верхний ярус
мироздания. Куда же еще можно было подниматься битый час, как не на небеса,
или, по меньшей мере, Олимп?
Поэтому я даже ощутил некоторое разочарование, когда комната, в которой
я очутился, оказалась всего лишь больничной палатой. Унылые зеленоватые
стены, зашторенное слепое окно, передвижная капельница у аккуратно
заправленной койки. Обиталище всемогущего Ицамны я представлял себе
несколько иначе...
Он поднялся мне навстречу из-за небольшого и, наверное, не очень
удобного письменного стола, заваленного рабочими бумагами, какими-то схемами
и чертежами, придавленными пресс-папье в форме майянских храмовых пирамид. Я
сразу узнал его, хотя до сих пор и видел мельком всего один раз: это был тот
самый старик, что искал, как и я, отплывшее в астрал бюро "Акаб Цин". Так
значит, ничто из произошедшего не было случайностью? И оброненная им записка
стала своеобразным пригласительным билетом, подтверждением того, что я
записан на прием к... Богу?
- Кнорозов, Юрий Андреевич, - представился он, усугубляя мое
замешательство. - Благодарю вас за расторопность.
Я представился в ответ, вызвав его снисходительную усмешку, а после
неловко замолчал, ожидая, что он заговорит первым. Но он не торопился
начинать беседу, внимательно изучая меня. Преломленный толстыми линзами
роговых очков, его собранный в пучок взгляд медленно полз по мне, обжигая,
заставляя съеживаться и прятать глаза.
Несмотря на некоторую нелепость и даже затрапезность своего наряда -
облезлых бурых тапок, тренировочных штанов и казенной белой пижамы - он
отнюдь не смотрелся жалко или хотя бы несерьезно. Если бы не разноцветная
россыпь таблеток на прикроватной тумбочке и не полупустая капельница,
терпеливо дожидающаяся окончания прерванной процедуры, я решил бы, что стою
не перед больным, а перед главврачом этой странной одноместной клиники.
Спартанский дух, в котором была выдержана комната, разбавляли
многочисленные фотографии, густо покрывавшие стены у койки и рабочего стола.
Тут были и древние коричневатые карточки с каллиграфическими подписями, и
черно-белые фото из семидесятых, и современные любительские
десять-на-пятнадцать. Почти все изображенные на снимках лица и виды казались
неуловимо близкими, некоторые - чуть не родными, но чтобы разобраться в этом
ускользающем ощущении, нужно было подойти к ним поближе.
Палата выглядела обжитой, словно размещенный в ней пациент провел здесь
уже немало времени. Несмотря на всю скупость и суровость обстановки, заметны
были попытки облагородить ее. Посреди комнаты стоял мебельный комплект,
будто целиком похищенный из советского дома отдыха: два старых кресла с
полированными деревянными ручками и набитыми поролоном сиденьями, и
полированный же круглый столик с довольно дурацкой цветочной вазой.
В углу гонял заикавшуюся пластинку Мирей Матье ламинированный под
дерево электрический проигрыватель. Картавые исповеди французской певицы
недолго разрежали повисшую тишину: смутившись, проигрыватель поперхнулся и
умолк. Не зная, куда себя девать, я снова посмотрел на хозяина палаты.
После нашей встречи у особняка "Акаб Цин" Кнорозов запомнился мне более
хрупким, неуверенным, но то ли я не успел разглядеть его как следует, то ли
он нарочно хотел произвести такое впечатление - так или иначе, теперь он
совершенно преобразился. Невысокий и сухой, из-за манеры держать себя
по-военному прямо и жестко, он казался крупнее, нежели был на самом деле.
Вместо позвоночника этому старику, наверное, имплантировали кусок железной
арматуры, а тяжелые, резкие, будто высеченные из гранита черты лица и
неподвижный взгляд навевали мысли о спустившемся со своего пьедестала
каменном командоре.
- Простите, что я так на вас уставился, - наконец произнес он. -
Столько времени с вами знаком, а лицом к лицу встретились всего единожды, и
то - понимаю это я только сейчас.
- Откуда вы меня знаете? - осторожно поинтересовался я.
- Я вас, как бы это выразить, вижу. Вместе со всем остальным. Но вы
играете очень заметную роль, да и сами, конечно, об этом догадываетесь.
Я на всякий случай кивнул: было немного стыдно признаваться, что я так
до сих пор почти ничего толком и не понял.
- Мне очень важен перевод последних глав книги, которую я вам
передавал. Он должен помочь мне разобраться в том, что со мной творится.
Довольно глупо себя чувствую, если честно: всю жизнь посвятил изучению майя,
сто раз бывал в Латинской Америке, испанский - как родной, а тут вдруг все
позабыл и даже этот немудрящий текст понять не могу. Возьму в руки - все
расплывается, выходит сплошная абракадабра. Хорошо хоть, догадался нанять
переводчика. В первый же раз, когда я вас увидел, понял: именно вы сможете
сделать это наилучшим образом. Объяснить мне, что происходит, и чего ждать.
- Но я не...
- Знаете, разумеется, вы все знаете. Просто вам необходимо собраться с
мыслями. Поразмышляйте, а я пока поставлю чайник - хорошо тут хоть с газом
перебоев нет. Я не требую от вас скоропалительных ответов. Разговор, который
нам предстоит, значит для меня слишком много, чтобы я дал волю своему
нетерпению.
Надо было сказать ему, что я сам пришел сюда в поисках объяснений,
рассчитывая вернуть ему переведенные главы и взамен выслушать, что означает
затеянная им со мной игра, откуда взялась таинственная книга
Каса-дель-Лагарто и как следует толковать пророчества майя. Однако похоже
было, что сейчас он не спешил прочесть перевод, с выполнением которого так
меня торопил.
Пока старик возился с газовой конфоркой, я, пытаясь потянуть время,
сделал вид, что рассматриваю висевшие на стене фотографии. Долго
притворяться не пришлось: снимки действительно оказались весьма
занимательными.
На одном из них я, к немалому удивлению, обнаружил свою собаку. Это
была именно она, коричневое пятно на носу - будто след от лапы - я бы не
спутал ни с чем.
Но прежде, чем я успел задать вопрос, взгляд уцепился за уже виденное
мною где-то фото миловидной молодой женщины. Она так заинтриговала меня, что
я с минуту мучительно перебирал обстоятельства, при которых мог с ней
столкнуться. Потом вдруг вспомнил: это была та российская победительница
конкурса "Мисс Вселенная", обошедшая смуглолицых моделей из Венесуэлы и
Пуэрто-Рико. Как же ее звали? Лидия... Да не Кнорозова ли?..
- Моя дочь, - подтвердил старик, подавая мне дымящуюся чашку. - Правда,
красавица? - гипсовая маска его лица на миг дала трещину. - Мы с Валей, моей
женой, очень долго хотели ребенка, но никак не получалось. Лучших врачей
обошли, даже в Мексике обследовались - ничего. А потом, когда уже совсем
отчаялись, случилось чудо, и она забеременела. Знаете, говорят, поздние дети
красивы, как ангелы? Это про Лиду. Но когда ей было лет тринадцать, она
очень подурнела, превратилась в этакого гадкого утенка. Плакала иногда,
боялась, что такой уродливой ее никто никогда не полюбит. А я ей - "Глупая,
для меня ты всегда будешь самой красивой на свете..." - он задумчиво
улыбнулся.
- Не только для вас, - улыбнулся я в ответ. - Но и для всего остального
мира.
- Какая разница? - возразил он и почему-то снова помрачнел.
Я осекся и вновь принялся сосредоточенно разглядывать фотокарточки.
Тут, кажется, была вся его жизнь - с раннего детства (серьезный мальчик в
коротких штанишках на лямках держит вверх тормашками несчастного плюшевого
медведя); пришедшаяся на военные годы юность (статный лейтенант в летной
форме позирует рядом с каким-то старинным перехватчиком); свадьба; потом он
уже в зрелом возрасте - на раскопках в джунглях; множество снимков на фоне
юкатанских пирамид...
Я вернулся к фото, на котором Кнорозов был запечатлен рядом с
самолетом. Плавные, почти элегантные линии корпуса уже во второй раз за
последние минуты вызвали у меня ярчайшее дежа-вю. Ла-5, подсказал внутренний
голос. Черт возьми, откуда мне это известно?
- Это наш Ла-5, - дублируя мои мысли, пояснил старик. - В свое время
считался самым современным и грозным истребителем. Немцы его боялись как
огня. Я застал только самый конец войны - был слишком молод. Взяли меня
бортмехаником, на мою долю пришлось всего несколько боевых вылетов. Зато
весь остальной экипаж был опытный, пилот и радист прошли вместе почти всю
войну, от Москвы до Берлина. Я был мальчишкой, влюбился и в них, и в
авиацию. Когда отслужил, пошел в училище, потом мечтал поступить в
конструкторское бюро. Скажи мне тогда, что всю жизнь отдам майя, я бы только
посмеялся...
Он продолжал еще что-то рассказывать о своей службе, о том, как хорошо,
по-отечески его приняли в экипаже, какой честью ему казалось тогда просто
находиться рядом с прошедшими огонь и воду боевыми пилотами... Было видно,
что тема эта его необычайно занимает, а тень от крыльев истребителя Ла-5
распростерлась чуть ли не на все его молодые годы.
И тут я вспомнил - уже настороженно, потому что последние недели
отучили меня верить в случайные совпадения - откуда мне знакомо название
кнорозовского самолета и его очертания. Из недавно прочтенной газетной
статьи о планах воздвижения циклопического монумента Ла-5 на Воробьевых
горах!
Что же получалось? Покойная жена Кнорозова удостоилась мемориального
комплекса, размахом многократно превосходящего Пушкинский музей.
Истребитель, на котором он летал во время армейской службы, увеличенный чуть
ли не в сотню раз и отлитый из бронзы, занимал почетное место у МГУ - в
назидание молодежи. Наконец, дочь старика, несмотря на всю скромность своих
внешних данных, месмеризировала жюри престижного международного конкурса и
завоевывала титул самой красивой женщины планеты - не потому ли только, что
таковой ее считал отец? Так кто же сейчас передо мной стоял, приняв обличье
старика, сползшего в гневные рассуждения о незавидной судьбе солдат великой
войны?
- ...как сейчас обходятся с ветеранами! Люди, которые не раздумывая
отдавали свою жизнь ради будущих поколений, достойны лучшего обхождения.
Спросите у подростков, да даже и у людей среднего возраста - никто уже и не
помнит о том, каких нечеловеческих усилий стоило нам одержать ту победу!
Подвиги, не уступающие воспетым в греческих мифах, забыты. Ветераны доживают
свой век в нищете. Государственный склероз, вот что...
- Кто вы?.. - оборвал его я. - Кто вы такой?!
Старик насупился, недовольный тем, что я его перебил.
- Я уже представился, - сухо проронил он.
- Что, во имя всего святого, значит табличка на вашей двери? Какое
отношение вы имеете к Ицамне? Что вообще все это означает?! - я уже не
сдерживал себя и почти кричал.
Теневой воротила, коллекционирующий древности и антикварные книги?
Случайно нашедший источник безграничной власти историк-мегаломан? Советский
ученый, в которого во время исследовательских экспедиций на полуостров
Юкатан вселилась заточенная в затерянной пирамиде божественная сущность?
Обычный городской сумасшедший, коллекционирующий газетные вырезки и
сочиняющий под них свою отсутствующую биографию? Кто, ко всем чертям, был
этот странный старик, вовлекший меня в фантастическую историю пятисотлетней
давности, вплетенную в будущее? Кто поставил под удар мой рассудок, словно
игровой фишкой распоряжаясь моей жизнью?!
- То, что написано на двери - в той или иной степени правда, -
неожиданно тихо отозвался он. - Забавная такая аллегория, кто бы мог
подумать, что мое подсознание еще способно на шутки...
- Да объясните вы, наконец, что происходит? Что это за место? Что за
дьявольский лифт, который может подниматься на километровую высоту - в
пустоту? Что за мертвая улица в тысячу домов, не отмеченная ни на одной
карте? Я, наверное, просто брежу... Вы мне кажетесь, вот и все! Ничего этого
нет, я сейчас проснусь, и выяснится, что это мне приснилось, и не было
никакой книги, никакого Каса-дель-Лагарто, и не будет никакого конца света!
Ну, конечно! Боже, да какие големы, какие оборотни, какие марионетки?! Я
просто сплю, и вы мне снитесь!
Я никак не мог уняться, меня колотила крупная дрожь. Он внимательно
наблюдал за мной, не делая попыток остановить или успокоить меня. Когда меня
перестало выворачивать словами, он покачал головой и усмехнулся.
- Поразительно, до чего же любому человеку, даже воображаемому,
свойствен эгоцентризм.
- Что вы имеете ввиду? - вскинулся я.
- Вам будет нелегко в это поверить, но все обстоит с точностью до
наоборот. Мне немного неловко вам об этом
говорить, но это как раз вы снитесь мне. Как и весь окружающий вас мир.
- Какие невероятные бредни! - возмутился я.
Первая возможность: с лифтом связан какой-то сложный технический трюк,
заставляющий его пассажиров чувствовать нескончаемый подъем, на самом же
деле он перевозит всего на два-три этажа вверх; что же касается странной
улицы, ее вообще нет. В конце концов, не стоит забывать, что она была
совершенно необитаема - не исключено, что я просто прогуливался среди
специально установленных декораций. Надо только понять, с какой целью была
затеяна эта грандиозная манипуляция.
Вторая: я все же не сумел почувствовать ту тонкую пленку, которая
отделяла реальный мир от воображаемого, созданного моей взбудораженной
фантазией, и, прорвав ее, соскользнул в топи клинической шизофрении. В эту
самую секунду я, вероятно, беспокойно мычал, запеленатый в смирительную
рубашку, в особом боксе для буйно помешанных где-то в кащенковских
казематах. Разумеется, это было бы прискорбно, но хотя бы объяснимо и
доступно к пониманию.
Ничего другого нельзя было и помыслить. Утверждения этого
самонареченного Ицамны были безусловным абсурдом и провокацией. Воистину,
вот сюжет для ночного кошмара: один из встреченных в нем персонажей нагло
заявляет вам, что иллюзорны вы, а не он.
16.2.
- Сейчас я проснусь!
- Я и не ожидал, что этот разговор получится простым, - устало ответил
он. - Не знаю даже, как убедить вас, что проснуться куда-либо, кроме как в
мой сон, - он сделал небольшую паузу, чтобы дать мне прочувствовать весь
смысл этих слов, - у вас не выйдет. Хуже того, я и сам не могу очнуться,
поэтому мы просто обречены на общение друг с другом.
- Как весь этот безграничный, многогранный, неописуемо разнообразный
мир, включающий всех моих знакомых и меня самого, может вместиться в вашу
черепную коробку? - я постарался придать моему голосу ироническую интонацию,
но в самый ответственный момент сорвался и дал петуха.
- А в вашу он, значит, влезает? - язвительно откликнулся он.
- Ну, допустим на долю секунды, что вы правы, просто чтобы выставить
вас на посмешище. И где же тут, по вашему, доказательства того, что этот мир
создан вашим воображением?
- Если бы он был плодом моего воображения, это было бы еще полбеды. К
несчастью, я угодил в подвалы подсознания. Неужели вы думаете, что я стал бы
всерьез воображать себя Ицамной и писать на своей двери "Бог"? Согласитесь,
это, по меньшей мере, нескромно...
- Вы увиливаете от ответа!
- Ну, хорошо. Вы, кстати, не курите? Составите мне компанию? - он
накинул на плечи пальто и жестом пригласил меня за собой на площадку. - Мне,
вообще-то, нельзя, но вы ведь никому не скажете...
Чиркнув спичкой и с удовольствием затягиваясь дешевой сигаретой, он
испытующе осмотрел меня.
- Да взять хотя бы майянскую пирамиду с мумией вождя - и это на Красной
площади! Неужели это не кажется вам полным абсурдом? Хотя, с другой стороны,
откуда вам знать, что там находится в действительности...
- Это же Мавзолей! - возразил я; мне самому, одурманенному повестью
Каса-дель-Лагарто, случилось принять его за индейский храм, но я-то тогда
сумел прийти в себя.
- Однако не свяжи я свою жизнь с изучением цивилизации майя, он бы там
не оказался! Все дело в том, что учась на инженера-конструктора, я принял
участие в конференции социалистической молодежи в Мексике.
Я глядел на него как на безумца.
- Я был лучшим студентом потока. Меня пригласили на собеседование в
Комитет Госбезопасности, и взамен на мое согласие сотрудничать с ними
приподняли лично для меня железный занавес. Посоветовали учить испанский, и
через полгода я полетел в Нью-Мехико.
При упоминании о КГБ мое лицо, видимо, еле заметно дернулось, потому
что он прервался и с вызовом сказал:
- И не подумайте, что я сожалею о сотрудничестве с Комитетом. Их сейчас
все хулят, а они полезного тоже немало сделали. И уж если кто и смог бы
сейчас в нашей стране навести порядок, так это они.
Но я уже совладал с собой и не собирался пускаться в споры. Игра не
стоила свеч; мне хотелось только, чтобы он досказал историю своего романа с
майя.
- Организаторы слета решили устроить нам небольшую культурную программу
- повезли на экскурсию в Ушмаль. Все передовые трактористы, доярки и шахтеры
из нашей группы пробежались по пирамидам рысцой и вернулись в автобус, а
меня там словно молнией ударило. Хожу, фотографирую, разглядываю все - час,
другой, и не могу оторваться. Меня потеряли уже, чуть не оставили на
развалинах. Вернулся в город, накупил себе книг по индейской истории, читал
со словарем, и уже на обратном пути понял, что самолетами больше заниматься
не смогу. Ничем больше не смогу заниматься, кроме майя. Совершенно
потрясающая цивилизация, и поразительно малоизученная. Буквально загадка на
загадке. Взять хотя бы ее необъяснимое крушение - и это на самом взлете.
Даже письменность была не расшифрована. Некоторые специалисты и вовсе
считали иероглифы декоративным орнаментом. Майя тогда еще искали своего
Шампольона, и я поставил себе задачу им стать. Стал учиться на историка,
заниматься криптографией, лингвистикой - всем, что помогало мне разобраться
в майянской иероглифике. Положил на это всю жизнь и преуспел.
- Это вы расшифровали их письменность?
Старик сумел меня озадачить: ни Ягониэль, ни Кюммерлинг ни словом не
упоминали заслуг Кнорозова. Опять лгал, или я просто невнимательно читал?
Он дурашливо поклонился.
- Это ровным счетом ничего не доказывает, - упрямо сказал я. - У меня
есть каноническое объяснение происхождения Мавзолея, и оно ничуть не хуже
вашего.
- Валяйте, объясните тогда тем же путем все, что с вами случилось за
последние несколько недель, с того момента, как вы начали переводить эту
книгу, - он выпустил струю дыма мне в лицо и раздавил окурок. - Про
человека-ягуара, про безголового хранителя гробниц, про летопись
грядущего...
- Я надеялся, что все это расскажете мне вы, - подавившись
заготовленной ядовитой репликой, признался я.
- К несчастью, до вас невозможно достучаться, - он развел руками. -
Говорю вам в который раз, все это происходит с вами, да и со всей окружающей
вас вселенной, потому что я вижу это в своем сне. Следовательно, вселенная и
есть я.
- Но тогда, если вы и есть царь и бог этого мира, вы должны быть
всемогущи! Докажите мне, что ваши слова не пусты. Совершите чудо! Превратите
чай в вино или, на худой конец, воспарите! Сделайте так, чтобы я вам
поверил!
- Удивительно, - вздохнул Кнорозов. - Видимо, с этой проблемой
приходится сталкиваться всем. Непременно нужны чудеса. Вынужден вас
разочаровать. Я бессилен.
- Но это же ваш мир!
- Это мой вязкий, горячечный бред. Я просто смотрю его, и не в силах
что-либо изменить. Конечно, мои скрытые желание или подавленные устремления
формируют его, влияют на него и толкают вперед его витиеватый сюжет, но не в
большей степени, чем это бывает в обычных снах. Можно только постфактум
пытаться понять, что означал тот или иной поворот; этим я тут, в основном, и
занимаюсь...
Я снова притих, озадаченный внезапным кульбитом, который проделали мои
мысли. Так и не найдя самостоятельно ответа на повисший вопрос, я обратился
за помощью.
- Однако если это ваш сон, то где же вы настоящий?
- Хороший вопрос. Скорее всего, я лежу под капельницей в Московском
Онкологическом центре, где мне предстоит операция по поводу злокачественной
опухоли мозга. Первые подозрения появились полтора месяца назад, сначала я
не поверил, родным говорить не хотел, но потом биопсия все подтвердила, и
рентген.
Пришлось лечь в больницу. Великолепная современная клиника,
обходительный персонал... Лида сказала, что пока не сможет приехать, -
вставил он вдруг. - С работы не отпускают, и Алешенька заболел... Валя тоже
позабыла, не заходит...
- Но разве ваша жена не умерла? - ошеломленно спросил я.
Старик подавился словами, растерянно глядя на меня. Приоткрыл, было,
рот, чтобы возразить, но что-то вспомнил, да так и остался стоять с
опущенной и обиженно подрагивающей нижней губой. Отвернулся, зачем-то
пригладил волосы рукой, опять закурил. Долго молчал, потом хрипло проронил:
- Простите. Я иногда забываю об этом.
У меня мелькнула безумная мысль: не оттого ли еще десять лет назад
отдавшая свой гривенник Харону Валентина Анисимова внезапно воскресала из
мертвых и выходила к публике на бис, что муж ее не желал помнить, что
остался один? Я смотрел на старика, понимая, что вопрос этот может ранить
его еще сильнее, и не отваживался задать его.
Сделать это я так и не успел: с Кнорозовым произошло что-то страшное.
Он пошатнулся и в поисках опоры прислонился к стене, испуганно
оглянувшись по сторонам, потом побледнел и стиснул свою голову с такой
силой, будто иначе она могла вот-вот лопнуть из-за чудовищного внутреннего
давления. Упал на колени, и прямо на глазах стал делаться сначала восковым,
а затем все более прозрачным, почти растворяясь в воздухе.
И тут, будто отзываясь на настигший его странный приступ, застонали и
вздрогнули основы всего огромного здания, в котором мы находились.
Начиналось землетрясение.
Я хотел помочь старику, но он взмахом руки отогнал меня прочь. Тогда,
не зная, где укрыться, я бросился в комнату, оставив Кнорозова на площадке.
Припадок, в котором билась земля, был самым мощным из всех, что мне
пришлось пережить за эти дни. Мир сотрясался так, что я несколько раз падал
на пол, тщетно пытался подняться и снова валился ниц, не в состоянии
удержаться на ногах даже доли мгновенья. Однако уходящая за облака
удивительная башня из слоновой кости, в которой была устроена кнорозовская
келья, оказалась куда крепче, чем любое обычное московское здание. Стены и
потолок уверенно держали натиск стихии, свет не гас ни на секунду. Осмелев,
я ползком подобрался к окну и отодвинул занавеску.
В глубине души я был убежден, что увижу московские улицы с высоты
птичьего полета, но готовился и оказаться в космическом пространстве, чтобы
узреть харкающие раскаленным газом огненные протуберанцы или рождающиеся в
муках сверхновые. Именно в тот миг я, наверное, начал верить в слова
Кнорозова, но пока все еще воспринимал его утверждение о том, что он
является вселенной в себе, слишком буквально.
Увиденное мною, при всей своей невозможности и одновременно обыденности
куда больше доказало мне его правоту.
Нарушая все законы пространства и гравитации, окно, прорубленное в
стене комнаты, выходило на потолок совершенно такой же больничной палаты.
Впившись пальцами в подоконник и заглядывая сквозь невообразимо толстое
стекло, я смотрел откуда-то сверху на распростертое на койке немощное
стариковское тело, к которому десятками вьюнков-паразитов присосались трубки
катетеров. Вокруг суетились женщины и мужчины в белых халатах, переливались
огни стильной бежевой медицинской аппаратуры, и в пролегающие глубоко, как
туннели метро, вены подагрических узловатых рук старика вонзались жала
одноразовых шприцов.
Это был он. Настоящий Юрий Кнорозов.
Новым толчком меня опять швырнуло на пол; оторвавшись от линолеума, я
уткнулся в мозаику фотографий, которой обросли стены палаты. Перед глазами
поплыли снимки: Кнорозов с экипажем своего сакрального Ла-5, он же,
постепенно стареющий, отмечающий десятилетний, тридцатилетний, полувековой
юбилей Дня Победы со своими сослуживцами, кучка которых редеет с каждым
годом...
Десятки фото Кнорозова с его женой, о которой он так мало и неохотно
говорил со мной, но которая, верно, была самым дорогим для него человеком -
свадьба, отпуск в Крыму, совместные поездки в Латинскую Америку, поцелуй на
фоне Пирамиды Гнома...
Несколько групповых портретов с людьми в кондовых костюмах и плащах, с
непроницаемыми физиономиями...
Старинные монохромные карточки, судя по подписи, с лицами его
родителей, еще какие-то незнакомые люди. И любимая дочь - во всех возрастах,
от рождения до нынешнего дня.
Вот он сам, совсем пожилой, стоит рядом с какой-то церквушкой; на
другой фотографии - пересекает двор ветхого белокаменного монастыря, чинно
беседуя с солидным благостным попом.
Многие из людей, появлявшихся на его снимках, чрезвычайно сильно
напоминали мне знакомых по журнальным
обложкам или из телерепортажей всемирно известных политиков, кинозвезд,
ученых, но спутать их не позволяли недопустимые расхождения во времени -
скажем, пилот кнорозовского истребителя в сорок пятом был неотличим от
одного из популярнейших современных американских певцов.
И чем дольше я всматривался в эти кадры, тем очевиднее становились для
меня параллели, проведенные невидимым карандашом между жизненными вехами и
людьми, определившими судьбу Кнорозова, и особыми приметами сегодняшней
действительности - в особенности в нашей, но так же и в прочих странах. Весь
известный мне мир словно нес на себе отпечаток личности этого загадочного
старика.
16.3.
Я мог бы сказать, что в тот момент, когда я окончательно понял, что он
мне не лгал и не заблуждался, в моем мозгу - а мне все же было привычнее и
уютнее считать его своим - стали разворачиваться грандиозные процессы, по
масштабам не уступающие образованию и крушению целых галактик. Ведь я
переосмысливал и заново созидал для себя картину мира, в то время, как
старая, теряя форму и содержание, рассыпалась и развеивалась по ветру, будто
высохшая песочная скульптура.
Но все было иначе. Я просто поверил в эту возможность.
В двадцатый век, век триумфа симбиоза науки и техники, восславленного
материалистической пропагандой, религиозные и мистические догмы, полагающие
возможность тонких сфер мироздания, сильно сдали свои позиции.
И, однако же, до сих пор любой человек в той или иной степени готов
допустить, что все, что он видит вокруг себя, существует лишь постольку
поскольку существует он сам, могущий эту реальность (если тут вообще уместно
говорить о реальности) воспринимать. Число философов, сделавших себе имя на
этой изящной умственной конструкции,
пропорционально ее недоказуемости и соблазнительности.
Но если принять допущение, что весь окружающий мир находится в нашей
голове, что мешает сделать еще один шаг
вперед и примириться с чуть более смелым предположением - что, если
голова эта не наша, а чужая?
Религиозные вольнодумцы - в особенности, придерживающиеся восточных
верований, не исключают, что вместилище мироздания - некое великое,
всеобъемлющее божественное сознание. Тут вполне может сказываться присущая
человеку гордыня: собственным эгоцентризмом он согласен поступиться, только
если таким образом приобщится к чему-то невыразимо более могучему,
прекрасному и величественному, чем он сам.
Однако кто может, ничтоже сумняшеся, исключить, что вместилище это - не
заполненное нестерпимо ярким светом безграничное сознание Будды или Иеговы,
а тесное, пахнущее старыми купюрами и нафталиновыми шариками сознание
одинокого ностальгирующего пенсионера, умирающего от рака мозга? По крайней
мере, это объясняет многое из сегодняшних реалий...
Состояние лежащего внизу старика, видимо, стабилизировалось:
броуновское движение медсестер и врачей по его палате замедлилось, и
постепенно она опустела. Одновременно с этим стихли и подземные толчки,
расшатывающие здание музея. Зашторив окно, я выбрался на лифтовую площадку.
Кнорозов сидел на полу, прислонившись к стене и изможденно опустив веки.
- Как вы?
- Прошу прощения... Так схватило... Думал, конец настает, - почти
неслышно ответил он.
- Я видел вас, настоящего... В окне. Все в порядке, вас спасли.
- Спасли?! - он распахнул глаза, и я отпрянул, боясь, что меня поразит
сверкнувшим в них электрическим разрядом. - Мне вкололи морфины. Килотонное
болеутоляющее. Из-за постоянных инъекций я не могу прийти в себя... Это как
тот таз с цементом, в который опускали ноги должников мафии, прежде чем
скинуть их в Гудзон. Мне не выплыть. Я обречен на пожизненное заключение в
этом нескончаемом душном кошмаре.
- И что же теперь? - потерянно спросил я.
- А вот это вы мне скажите. Затем вы сюда и прибыли.
- Но что я должен сделать? Чего вы от меня хотите?
- С той самой минуты, как я оказался в этой палате, я знал, что попал
сюда неслучайно. Я что-то искал, но не знал, что именно. Чрезвычайно
неприятное ощущение. Не дает успокоиться, постоянно подхлестывает, копаешься
в предметах, воспоминаниях, мыслях в поисках того, что потерял. Я спустился
вниз, в музей - обследовал все залы - безрезультатно. Прошел по всей улице
Ицамны, от своего рождения до последних лет - ничего. Когда понял, что сплю,
и что проснуться не удастся, стал делать вылазки в город, в Ленинскую
библиотеку, в архивы, бродить по улицам, но никак не мог найти это - чувство
потери не унималось, все зудело и зудело. Пока однажды, вернувшись в музей,
задержался у экспозиции, посвященной майянской эсхатологии. И подобрал там
валявшуюся на полу старинную книгу. Повесть Каса-дель-Лагарто. Мгновенно
понял: это оно. Раньше ее там не было, готов отдать руку на отсечение -
наверное, потому, что я не был еще подготовлен к тому, чтобы получить ее.
Попытался прочесть - не вышло. И это несмотря на то, что полжизни учил
испанский, и друзей у меня в Латинской Америке всегда было полно, и даже
лекции на языке читал... А дальше вы знаете.
- Но почему вы не принесли в бюро всю книгу сразу?
- Вы же сами прекрасно чувствуете, что это не просто старый томик.
Дневник Каса-дель-Лагарто обладает исключительной силой, и мне он был дан
как толкование и как руководство. Я должен был познавать его содержание
постепенно, глава за главой. Да и вы тоже, хоть и были посланы для перевода
книги, оказались бы не готовы сразу открыть для себя последние страницы
повести.
- Я был послан? Но я оказался в бюро по чистой случайности! И потом, у
меня была полная свобода выбора - я мог и отказаться от выполнения этого
заказа.
Набравшись духу, Кнорозов встал на ноги и утомленно, кажется,
усомнившись в моих умственных способностях, произнес:
- Конечно, учитывая все обстоятельства, ваши слова о свободе выбора
звучат особенно трогательно... Касательно же "Азбуки", мой выбор остановился
на ней по весьма конкретной причине. Там, если вы знаете, в свое время
находилась детская библиотека, с которой у меня очень много связано. Когда
Лида была маленькой, она ее просто обожала, и частенько меня туда таскала.
Идем рука об руку, она лопочет что-то свое, я механически отвечаю, а сам
думаю о работе. Однажды, пока она там возилась со своими книжками про
зайчиков, у меня случилось подлинное озарение. Я взломал майянский шифр. А
теперь там открылось бюро переводов, видите, как интересно...
- Уже закрылось, - заметил я.
- Ах да... Но он сам виноват, этот бедолага. Знание было предназначено
только для меня - ну и вас, разумеется, а посторонние не должны совать свой
нос в то, что касается моей жизни... и смерти.
- Так это вы?..
- Да нет же, говорю я вам! Господи, у меня даже не получается вспомнить
испанский, не выходит сообразить, что мне надо найти в этом треклятом бреду,
а вы считаете, что я сознательно заклинаю майянских духов и инспирирую
покушения на зазнавшихся офисных крыс и чрезмерно любопытных домохозяек?!
Это творится само собой, и мне не дано что-либо изменить! Меня просто несет
все дальше и дальше бурным мутным потоком, и мне нужна ваша помощь, чтобы
понять, что меня ждет впереди...
Но что мог я, фантом среди фантомов в этом призрачном мирке, сделать
для его всесильного и беспомощного повелителя? Где искать подсказку? Он
утверждает, что я все знаю, надо лишь поразмыслить, вспомнить... И меня
осенило.
"...Ибо беда мира в том, что болен Бог его, оттого и мир болен. В
горячке Господь, и творение его лихорадит. Умирает Бог, и созданный им мир
умирает. Но не поздно еще...", - так говорил тот мальчик в вагоне метро.
Он умирал на моих глазах, оттого что метастазы завоевывали его тело и
мозг. Репликой его судорог и отголоском мучавших его приступов боли были
разрушающие континенты землетрясения, поглощающие огромные города цунами и
перепахивающие целые страны ураганы. Услышанное мною пророчество было не
литературным изыском майянских жрецов, а чудовищной метафорой конкретных
физиологических процессов, уничтожающих Кнорозова-Ицамну вместе со всей
спрятанной в его сознании Вселенной...
Не поздно - сделать что? Спасти его? Как?
- Я вижу, вы уже начинаете соображать, что к чему... - отметил
наблюдавший за моими колебаниями старик. - Это очень важно - ведь вам
придется не только прочесть мне последние главы книги, но и истолковать их.
Позвольте, я расскажу вам, что произошло до того, как я попал в эту палату.
Быть может, это поспособствует... Все началось полтора месяца назад.
Мигрени, головокружения... Не сосуды ли пошаливают, подумал я? Сидишь у
врача, описываешь симптомы, думаешь, что тебе пропишут таблетки и
рекомендуют воздержаться от нагрузок, а вместо этого тебя направляют на
рентген и биопсию. Ты смотришь на доктора, как побитый пес и жалко виляешь
хвостом: мол, доктор, но ведь это же ничего серьезного, да? А он строго
отвечает, что с анализами лучше не затягивать. Нет ничего хуже нескольких
дней, которые проходят с момента этой процедуры и до мига, когда ты звонишь,
чтобы узнать результаты. Ты терзаешься поочередно то отчаянием, то надеждой.
Убеждаешь себя, что все хорошо, и находишь в медицинской энциклопедии с
десяток доказательств этому. Снова, поддавшись мнительности, загнанно
мечешься, и коварная энциклопедия уже предсказывает тебе самое страшное. Не
желая зря пугать родных и смущать друзей, хранишь это в секрете, хотя так
хочется рассказать кому-нибудь, потому что эта тайна жжет и жжет тебя
изнутри. А когда в трубке говорят "Злокачественная опухоль мозга", ты
превращаешься в ходячего мертвеца. О покойниках - либо хорошо, либо ничего.
Поэтому узнавшие о твоем заболевании родственники - да, слово "рак" тут же
становится табу, и это можно называть только "заболеванием", словно это
увеличивает шансы на спасение - больше с тобой не ругаются, а только
стараются развеселить тебя, отвлечь от мрачных мыслей. Но ангел смерти уже
поцеловал тебя в лоб, заявляя свои права, и печать от его губ видна живым.
Веселье делается принужденным, улыбки - приторными, голоса - неестественно
ласковыми, а люди не хотят долго находиться рядом с тобой. Да ты и сам
чувствуешь себя прокаженным, начинаешь избегать друзей, чтобы не обременять
их собой. Знаете, как слоны, когда предчувствуют скорую гибель, покидают
стадо, уходят в особые места, и там испускают дух. Майя не раз выручали
меня. После того, как умерла моя жена, я почти с головой ушел в работу. У
индейцев я нашел и мое последнее пристанище, когда узнал, насколько тяжело
болен. Оставшиеся до операции недели я решил целиком посвятить делу моей
жизни. И попал в эту дьявольскую ловушку, оказался внутри морфинового сейфа
с кодовым замком, ключа от которого у меня нет.
- И вы считаете, что найденная вами книга, этот дневник воображаемого
конкистадора, и есть тот ключ, который поможет вам спастись отсюда? Я должен
объяснить вам, в чем скрытый смысл послания?
- Я не знаю точно, поможет ли он мне освободиться. Но прочесть и
осознать послание - это то, для чего я оказался в этом мире. И то, для чего
я вызвал к жизни вас.
- Эти землетрясения... Это эхо вашей боли?
- Да. Но боли не только физической. Это еще и страх смерти, и отчаяние.
Когда диагноз не оставляет тебе надежды, а лечащий врач говорит, что
операцию делать не стоит, потому ты можешь ее не перенести, и что
химиотерапия лишь усугубит твои страдания, наступает новый этап. Ты говоришь
себе: если самонадеянная современная медицина не в силах справиться с этой
напастью, это еще не значит, что все потеряно. Есть еще чудодейственные
лекарства из акульего хряща и женьшеня, и экстрасенсы, и очищающие
медитации. Но колени дрожат все сильнее и, не зная, на что опереться, ты
становишься набожным, хоть и плевал в молодости на образа. Просовываешь
крупные купюры в щели гремящих мелочью жестяных церковных копилок, истово
крестишься на закопченные иконы, с рвением раскаявшегося грешника набиваешь
на лбу шишки, кладя поклоны, и втайне надеешься, что в небесной
бухгалтерской ведомости вот-вот сведут баланс. Но Господь уже расположил, и
в Книге Живых на будущий год твое имя не прописано. Врачи вновь констатируют
ухудшение, выбивая у тебя из рук последний костыль. Тогда ты бросаешь вызов
всему свету и с куражом камикадзе начинаешь отрицать все происходящее с
тобой - от начала и до конца. Орешь на врачей, издеваешься над скорбными
минами родных, требуешь от друзей, которые пришли поддержать тебя, не
соваться не в их дело. Бунтуешь, пока хватает сил, но однажды валишься в
обморок прямо на улице, и тогда тебя отвозят в клинику - самую лучшую, куда
тебя против твоей воли пристраивает влиятельный друг. И там уже,
опустошенный, прикованный к капельнице, опьяненный обезболивающим,
погружаешься в бесконечный кошмар, который можно осознать, но из которого
невозможно пробудиться... Отрезанный от внешнего мира и заточенный сам в
себе, ищешь возможности повернуть все вспять, ищешь спасения любой ценой...
Ищешь и не находишь. Тычешься, ослепленный, в поисках выхода, но повсюду
упираешься в шипы колючей проволоки... Ответьте мне, где выход? Чего мне
ждать?!
Итак, мне была уготована роль оракула, от которого ждали
окончательного, не подлежащего обжалованию приговора. Переводчика,
помогающего подсознанию донести что-то безгранично важное до разума.
Пока я молчал, собираясь с мыслями, старик дрожащими пальцами вскрыл
сигаретную пачку, закурил и перевел дыхание. Я же вспоминал страницы
переведенных мной последних глав, и со все большей обреченностью сознавал,
что мне не суждено дать ему то, что он так рассчитывает от меня получить -
надежду.
Он вскинул подбородок, и я понял, что не смогу ему солгать. Он был из
тех, кто на своей казни отказывается надевать черную повязку, желая глядеть
в глаза расстрельной команде. Его кургузое пальтишко поверх больничной
пижамы словно превратилось в генеральскую шинель, небрежно накинутую на
блистающий орденами китель.
- Я готов рассказать вам все, - сглотнув, выговорил я. - Пойдемте
внутрь, мне холодно...
Мы уселись в угловатых, тесных креслах, и я, открыв папку, стал
зачитывать ему последние две главы. Он внимательно, напряженно вслушивался в
каждое мое слово; я же будто превратился в механическое пианино, бездушно
проигрывающее партитуру по перфорированным валикам: мысли мои были далеко. Я
впервые увидел все это замысловатое и причудливое, пугающее и завораживающее
полотно целиком. Теперь я был окончательно уверен, что все части истории
известны мне и стали на свои места.
Меня удивляла лишь та отстраненность, с которой я, будучи частицей этой
воображаемой вселенной и ее угасающего бога, мог рассуждать о грядущем
конце. Но не потому ли я и был назначен оракулом, что мог в нужный момент
связать все части его личности и навести мосты между всеми областями
сумеречного сознания, включая и его преисподнюю? Не потому ли, что оставался
последней крупицей рассудочности в распадающемся внутреннем мире этого
человека?
Страшный недуг слишком стремительно расправлялся с Кнорозовым.
Сумасшедшая, необузданная жажда жизни, бурлящая в старике, несмотря на его
годы, не позволяла ему смириться с поставленным диагнозом, с мрачными
прогнозами врачей, и ему просто не хватало времени, чтобы договориться с
самим собой - он все искал что-то, что способно было дать ему хоть тень
надежды...
Но заботливые доктора, боясь, что бунтарь поранится, спеленали его и
бросили в наркотический омут, тусклыми, лживыми голосами обещая операцию и
спасение, но зная, что драгоценное время уже упущено. Преданный и скованный,
старик все глубже опускался в пучину своих грез, навеянных майянскими
мифами, в которых он в последние годы скрывался от реальности, становящейся
все более холодной и чужой.
Однако вместо того, чтобы остановить течение мыслей, болеутоляющее
повернуло его вспять и проложило новые, путаные русла. В безысходном и
бесконечном кошмарном сне, который умирающий старик должен был смотреть за
всех его участников, все главные вехи творящегося с ним несчастья коварные
майя подменили собственными метафорами и образами.
Какие-то частицы его "я" все еще помнили о нависшей над ним страшной
угрозе и посылали тревожные сигналы, преломляющиеся в призме подсознания и
превращающиеся в главы конкистадорского дневника, который одна ипостась
Кнорозова писала другой...
История болезни преобразилась во всемирную историю, прогнозы врачей - в
апокалиптические прорицания индейских колдунов, а сам создатель этого
галлюцинаторного мирка - в Ицамну, его беспомощного бога, покровителя
бессильной науки и олицетворение тщетной мудрости.
Противостояние тех сторон его личности, которые хотели знать правду, и
тех сил, что пресекали любые поползновения к ее раскрытию, по-звериному
цепляясь за жизнь, в его сновидении вылилось в борьбу майянских демонов и
желающих притронуться к запретному знанию людей. Всех их покарали за
любопытство, и только я оказался неприкосновенной священной коровой. Мне
дозволено было добраться до самых сокровенных тайн, чтобы затем приподнять
небесный полог и говорить с богами.
И вот Ицамна-Кнорозов сидел передо мной, дослушивая терпеливо последние
слова последней главы этого дневника, ...
