Дмитрий Глуховский. Сумерки
страница №14
...л ли он в бюро, чтобы справиться насчет перевода последней части,конфискованной у меня майором, или хотел передать им новую главу? Быть
может, она сейчас у него с собой, и мне просто нужно догнать его и
представиться, объясниться...
Просто догнать? Несмотря на свой ревматизм, старикашка передвигался на
удивление стремительно. В легких у меня уже начало жечь, сердце раздулось, и
грудная клетка стала ему слишком тесна, мускулы жалобно ныли, но остановка
по требованию тела была исключена. Напрасно я пытался снова и снова
докричаться до прыткого старичка: только сорвал установившийся, было,
дыхательный ритм. То ли расстояние до него было слишком большим, то ли он и
вправду не очень хорошо слышал, а может, заметил погоню и боялся
остановиться?
Когда он, наконец, замедлил шаг, я вообразил, что мои исступленные
призывы все же достигли его ушей. Однако старик просто пытался
сориентироваться; через миг он канул в ближайшей темной подворотне. Пока я
преодолел те три с половиной сотни шагов, которые нас разделяли, он
воспользовался полученной форой и сгинул во дворах. Поколебавшись, я
последовал за ним.
Никогда еще мне не приходилось встречать в этом городе таких странных,
настолько несоответствующих времени и месту дворов. Я будто попал в
средневековую Европу из исторических фильмов пополам с безжизненными
графическими фантазиями Эшера. Узкие петляющие проходы, заваленные
невообразимым хламом: дырявыми детскими колясками, сломанной мебелью,
ржавыми велосипедами и полуразбитыми гипсовыми статуями; дачные заборчики с
покосившимися калитками, условно разделяющие чьи-то владения, уходящие в
небо пожарные лестницы, и надо всем этим, на уровне последнего этажа -
крытые деревянные галереи, словно на крепостной стене какого-нибудь
французского родового замка.
Откуда-то долетали звуки разговоров: детских - веселых и капризных,
женское любовное воркование, громыхала брань, звенело праздничное застолье,
но вокруг никого не было, и запыленные окна оставались мертвы и пусты. Я
начал догадываться, что старик намеренно свернул в эту подворотню, пытаясь
скрыться. Что же, замысел удался: через несколько минут я окончательно
потерял его из поля зрения, а шорох его шагов занесли, как метель заносит
следы, доносившиеся со всех сторон призрачные голоса.
Еще какое-то время я брел наугад, пока не оказался в тупике с низенькой
деревянной дверью под шиферным козырьком. Подъезд тоже был необычным и более
всего напоминал уходящую вверх мрачную шахту, по стенам которой шла узкая -
всего полметра шириной - лестница без перил. Видит всемогущий Ицамна, с меня
сталось бы и забраться по ней до самого конца, лишь бы достать неуловимого
старика. Но тут я заметил прямоугольник света впереди - там на беспокойном
ветру хлопала еще одна дверь. Подъезд оказался проходным; скорее всего,
старик не стал карабкаться наверх по шатким ступеням, а проскользнул на
улицу. За ним!
Толкнув дверь, я выбрался наружу и застыл, ошарашенный. Неведомо как,
лабиринт дворов вывел меня в тот самый арбатский переулок, где находилась
детская библиотека, ставшая потом моей первой переводческой конторой. Я был
совсем недалеко от своего дома, не потратив на обратный путь и третьей части
времени, положенного мной, чтобы добраться до "Акаб Цин"! Что за чертовщина?
В отличие от странных улочек и дворов, по которым я, словно Алиса
кэрролловского белого кролика, преследовал предполагаемого заказчика, этот
переулок был запружен народом. Ближайшее ко мне добротное серое жилое здание
было будто гигантским колуном рассечено надвое; края раны уже довольно
сильно разошлись, обнажив внутренности. С первого по шестой этажи в
образовавшейся расщелине были видны половинки квартир: где-то обклеенные
старыми обоями спальни, где-то дорого отремонтированные гостиные или
зависшие над пропастью унитазы. Картина напоминала огромный кукольный домик,
который можно раскрыть и заглянуть к нему внутрь. Изредка в проемах мелькали
синие комбинезоны спасателей, проверяющих, не остался ли кто в западне. У
подъезда высилась небольшая гора диванов, телевизоров, компьютеров и набитых
одеждой чемоданов - жильцы спасали самое ценное, пока подъезд не оцепила
подоспевшая милиция. И сейчас еще собравшаяся вокруг толпа возмущенно
гудела, требуя у милиционеров снять кордон и пропустить ее в погибающее
здание.
Цела ли старая библиотека? В груди у меня защемило: это
непримечательное и мало кому нужное строение в арбатской подбрюшине было
одним из немногих мест в Москве, к которым я испытывал необъяснимую
нежность.
...Землетрясение пощадило ее. Деревянная постройка девятнадцатого века
оказалась прочнее монументальных глыб сталинского ампира, аляповатых
монстров элитных жилых комплексов и хрущевских многоэтажных хижин. Пломбы
Угрозыска на дверях были срезаны: то ли наведывались конкуренты из ГУВД, то
ли мародеры воспользовались катаклизмом, чтобы попытать удачи в прикрытом за
нарушения офисе.
Сам не зная зачем, я поднялся на порог и взялся за ручку; она
неожиданно мягко подалась вниз, и дверь с недовольным скрипом отворилась.
Воровато оглянувшись, я шагнул внутрь. Хулиганская выходка сойдет мне с рук:
во всеобщей суматохе никому нет дела до заброшенной переводческой конторы.
Там царил густой полумрак, и было душно, как в веками остававшемся
запечатанном склепе. Предзакатному зимнему солнцу не по силам было
проникнуть сквозь заросшие грязью оконные стекла. В глубине помещения на
полу чернела страшная широкая полоса: видимо, владельцев конторы сюда до сих
пор не пускали, а милиции отмывать следы убийства было недосуг.
Приблизиться и осмотреть их я не осмелился; вместо этого подошел к
прилавку, за которым меня обычно встречал желчный Семенов. Из-за скверного
освещения его рабочего места почти не было видно, но я будто предчувствовал,
что там найду.
Среди осыпавшейся штукатурки и книжной пыли на стойке покоилась она.
Мне достаточно было всего один раз погладить пальцами заботливо выделанную
кожу, чтобы узнать ее - украшенную золоченым вензелем папку, в которой я
получил самую первую, а, вернее, вторую главу старинной книги.
Я не стал искать объяснений. Жадно схватив папку, я стремглав вылетел
из библиотеки и бросился в свое логово. Ни землетрясения, ни чудовища, ни
даже милиция не страшили меня сейчас. Я боялся лишь одного: проснуться в
поту в своей постели, судорожно сжимая пустые руки, в которых всего
несколько мгновений назад держал свой бесценный груз, эту вымоленную и
выстраданную мной индульгенцию.
x x x
Сверху лежал свернутый вчетверо клетчатый тетрадный лист, а за ним
виднелись они! Страницы моего дневника! Дрожащими руками я отложил в сторону
бумажку - она подождет. Весь мир подождет...
4.2.
- "Что в обозначенном колодце, или сеноте, как именовали его индейцы,
мне пришлось провести пять дней и четыре ночи, и что обстоятельства моего
пребывания в оном колодце, как и моего освобождения из него, были
преудивительны и чудесны.
Что до наступления дождливого времени на Юкатане оставалось еще
несколько недель, и дни были весьма жаркие и засушливые, и что испытание
жаждою перенес я единственно благодаря росе, капли которой слизывал ранним
утром с каменных стен сенота. Однако пуще влаги нуждался я в надежде на
избавление, которая таяла с каждым часом, проведенным мною в заточении.
Что в первый день думал я, что сеньор Васко де Агилар вспомнит об
обязательствах, кои накладывают на него его дворянское звание и благородное
происхождение, что вспомнит и о тех сражениях, в каких бывали мы с ним
вместе, и дрались плечом к плечу, и прикрывали друг другу спину; и что
вернется он, и выручит меня из плена. Но что слово проклятого брата Хоакина,
этой твари с раздвоенным языком, оказалось для сеньора Васко де Агилара
сильнее, чем слово крови и чести; Господь ему судия.
Читать с официального сайта проекта "Сумерки"
Что в первый день, а также и в день второй, кричал я и звал из своего
колодца, надеясь привлечь к нему вероломного Васко де Агилара или кого-то из
солдат, если те надумают вернуться и помочь мне, упомнив, что я всегда был
милостив и мягок с ними. Однако никто из них не пришел; и что тогда я стал
кричать еще громче, надеясь, что меня найдут индейцы, и помогут выбраться,
или хотя бы умертвят меня из ненависти или из милосердия.
Что на исходе второго дня от непрестанных криков своих я потерял голос
и более не мог звать на помощь. Что тогда же меня стали покидать и силы, так
что почти все время я проводил лежа на земле лицом вниз, моля Господа о
прощении. Что нога моя распухла и стала чернеть, и боль от нее была
невыносимая. И что мысль о медленной и мучительной гибели была мне так
противна, что думал я наложить на себя руки, дабы избежать страдания. Что
совершить это над собой я хотел каменным индейским ножом, какой нашел среди
костей и черепов на земле.
Но что в третью ночь, когда я оставил уже всякую надежду на спасение,
произошло странное событие, не позволившее привести мои греховные намерения
в исполнение.
Надлежит объяснить, что индейское городище, в коем находился сенот и
искомая пирамида, было местом заброшенным и пустынным; его сторонились даже
звери и птицы, потому и днем, и ночью стояла вокруг тишина. Однако в ту
ночь, о которой я повествую теперь, поблизости громко ревели обезьяны так,
будто что-то напугало их. Что от этого шума я очнулся и решил, что зверей
потревожили проходящие мимо люди, и стал кричать снова, спрашивая на
испанском и на местном наречии, есть ли кто рядом. Что сил моих и голоса
хватило мне лишь на два громких крика, после чего я опять осип и мог молить
о помощи только шепотом.
И что через короткое время далеко вверху увидел я огонь свечи, и
освещенное ею лицо, которое показалось мне лицом белого человека. Что
человек этот долго вглядывался вглубь колодца, но, наверное, видеть меня не
мог. Что я, сорвав голос, не знал, как завладеть его вниманием и призвать
его на помощь. И что стал тогда размахивать руками, и прыгать на здоровой
ноге по колодцу, хотя вторая моя нога от этих движений и причиняла мне
невыносимейшую боль.
Что под конец мои старания возымели действие, и глядевший в колодец
человек меня заметил, потому что стал водить свечой вокруг, пытаясь
рассмотреть меня получше; после же он снова исчез, к моему превеликому
отчаянию и разочарованию, и более уже не появлялся.
Что остаток ночи я провел в молитвах и размышлениях о случившемся, и
пришел к заключению, что виденное мною лицо принадлежало не человеку, но
было божественным знаком, поданным мне, чтобы я отринул свои греховные
помыслы и имел мужество бороться.
И что поступил я так; и за то было даровано мне скорое избавление"
Я перечитал еще раз строки, в которых плененный конкистадор описывал
бывшее ему знамение. Вот сквозь мутную пелену полузабвения он слышит вопли
обезьян-ревунов; хватаясь изодранными в кровь пальцами за выступы каменной
кладки, с трудом поднимается на ноги. Что же он кричит? "Есть тут кто?!"
"Hay alguien aqui?!"
Не те ли слова я слышал, сидя на кухне в новогоднюю ночь? И, о Боже, не
его ли, заглядывая в свое зеркало, я видел на дне жертвенного колодца -
потерявшего голос, раненого, истощенного, но все еще живого - всего через
несколько минут после того, как я отказался от него, поставил на нем грубо
сколоченный солдатский могильный крест?
Какая ирония в том, что я, утративший веру в его спасение, не сумевший
даже правильно истолковать значение и смысл нашего невозможного ночного
свидания, внушил ему надежду, а мое перекошенное от страха лицо предстало
перед ним, как знак свыше! Знак же этот - продолжать борьбу и не отступаться
на полпути - был дан не только ему, а, прежде всего, мне. Но я-то принял его
за бесовские проказы, да еще и завесил зеркало простыней, чтобы оно больше
не вздумало сводить меня с ума. Ничтожество, дурак!
Однако конкистадору не терпелось досказать мне историю своего чудесного
освобождения...
"Что по прошествии четырех дней и четырех ночей мне послышались
человеческие голоса, но, будучи изможден и находясь в беспамятстве, я не
смог даже встать и воззвать к ним.
Что голоса, однако же, сделались громче, и что я услышал, как меня
зовут по имени, а после на меня плеснули водой, отчего я пришел в сознание.
Что вверху, у горла сенота, увидел я нашего проводника, Хуана Начи Кокома, и
с ним еще нескольких индейцев. Что люди эти сбросили мне вниз веревки,
которыми я обвязал себя, и что при помощи этих веревок они подняли меня со
дна страшного колодца, и положили на живую зеленую траву. И что
возблагодарил я тогда Пресвятую Деву Марию, и плакал как ребенок, а после
снова забылся.
Что проснулся я в небольшой индейской деревушке, и было мне сказано,
что в беспамятстве я провел еще целый день. И что в этой деревушке меня
кормили и выхаживали, и приложили целебные листы к моей покалеченной ноге,
отчего мучившая меня боль прошла, и опухоль спала.
Что когда мой ум и дух вернулись ко мне, позвал я Хуана Начи Кокома и
стал расспрашивать его, как удалось ему бежать от Васко де Агилара и брата
Хоакина, и зачем он захотел выручить меня из колодца. Что проводник поведал
мне, как на одной из стоянок солдаты взбунтовались, отказываясь идти через
болота; другой же дороги не было, поскольку сакб, по которому мы пришли в
Калакмуль, вел только в одну сторону.
Что Васко де Агилар пробовал усмирить мятежников силой, но был
смертельно ранен ударом кинжала; и что сам Хуан Начи Коком, улучив миг,
обрезал веревку, коей был привязан к раненому, и сумел скрыться в зарослях.
Что, помня доброе мое к нему отношение, и желая воздать мне за него,
повернул он назад и шел через лес, пока не был остановлен обитающими рядом с
Калакмулем индейцами. Что эти индейцы пленили его и вначале хотели убить, но
что жрец их, услышав мольбы моего проводника, не допустил казни, и выслушал
его. Узнав же, что Хуан Начи Коком пытается спасти меня, и что оба мы
пострадали, желая защитить от поругания и уничтожения древние индейские
рукописи, жрец этот приказал его освободить. Что так же приказал он и
извлечь меня из сенота вопреки местному обыкновению, по которому смертным
нет обратного пути из жертвенного колодца, как нет грешной душе выхода из
Преисподней.
Что с этим преудивительным человеком, жрецом, я после имел длительные
беседы, сносясь с ним посредством Хуана Начи Кокома. И что сообщил он мне
сведения, переменившие меня и преобразившие мою жизнь.
Что, по словам этого жреца, священная индейская книга, за какой
охотился по поручению отца Диего де Ланды брат Хоакин, была для его народа
источником великих бед, и потому так усердно оберегалась от любопытных. Что
книга эта, в точности, как говорил мне ранее Хуан Начи Коком, последний из
сынов выродившейся царской династии, была сводом прорицаний, главным среди
которых было предречение конца мира.
Что вера индейского народа в непреложность этих предречений была
совершенна, и что все города, и все люди, и все цари его жили в точном
соответствии с пророчествами. День же, обозначенный в оной книге, как день
гибели мира, по индейскому календарю уже наступил, и случилось это за века
до прибытия на Юкатан испанцев.
Что совершившееся в тот день стало для индейского народа его концом,
одновременно же и его самой страшной тайной, и величайшим позором. Ибо время
было жрецами высчитано неверно, и прорицание не осуществилось; однако вера
майя в обреченность мира, и в непогрешимость великого предсказания, и в
правоту колдунов и астрологов была так огромна, что они сами исполнили
пророчество.
Что в обозначенный день ушли они из городов, и сожгли свои дома, и
разбрелись по лесам, и что не стало больше государств и княжеств, а стали
разрозненные племена. Что с годами забыты были и искусство скульптуры, и
строительное ремесло, в коем достигли индейцы несказанных высот, и грамота,
и многие обычаи богослужения. И что стал этот проклятый день не концом мира,
а гибелью народа; те же, кто не желал верить в предсказанное, назывались
отступниками и поносились, и жилища их разорялись, и селения были преданы
огню.
Что говорил мне жрец так же и о том, как его племя, бывшее века назад
могучим и славным княжеством, разрушалось год за годом, превращаясь в
дикарей, и не помнило уже, что осталось последним хранителем той самой
священной книги, которая погубила майя. Что книгу эту он сам получил от
своего отца, когда тот умирал, а тот от деда; и что когда настанет его черед
умирать, должен был и он передать рукопись своему сыну, который также должен
был сделаться жрецом и хранить ее. И что так должно было продолжаться,
покуда великий индейский бог Ицамна и прочие боги живы, и мир стоит. Потому
что самая сокровенная и разрушительная тайна священной рукописи в том, что
прорицание верно, а ошибочен лишь расчет времени, который провели астрологи,
толковавшие книгу.
И что каждый сын народа майя, и каждый живущий на свете человек из
любого другого племени, какому богу он ни поклонялся бы, помнить обязан, что
мир конечен так же, как смертен человек; и что священная рукопись - тому
подтверждение, и о том вечное напоминание, и потому должна быть сохранена
любой ценой.
Однако соблазн толковать пророчество и исчислять точный день
светопреставления посредством этой книги - греховен и губителен; и что, как
стал он однажды причиною падения империи майя, так же может ввести в
искушение, а затем обратить в пепел империи грядущего, а даже и всех живущих
на земле людей. Человек слаб, труслив и любопытен, оттого подобные знания
для него опасны.
Что тогда спросил я у жреца, не попала ли святая книга в руки
нечестивому монаху, брату Хоакину, когда тот разграбил индейский храм в
Калакмуле. Что тот утешил меня, и разъяснил, что в оскверненной солдатами
пирамиде лежала обманка, видом похожая на искомый манускрипт, но заведомо
лживая и пустая.
Что спросил я также у него, отчего он поведал мне, чужаку, сию тайну, о
которой неведомо было многим из сынов его народа. И что он возразил мне, и
признал, что индейская богиня Иш Чель не соблаговолила послать ему сына, и в
вымирании рода своего он видел знак вымирания майя. Что доносили ему вести о
бородатых людях из-за моря, и об их чудесных лодках, и громоподобном оружии,
и о доблести в сражениях. Что все это пробудило в нем любопытство, и просил
он великого Ицамну открыть ему правду об этих людях. И что тот послал ему
видение, в котором бородатые люди подчинили себе землю майя, и ацтеков, и
прочих народов, и правили большей частью мира.
И что тогда решил хранитель книги, что не может унести с собою в могилу
тайну конца мира, только оттого, что не имеет сына; также и народ его должен
передать ее другому народу, если сам не оставил после себя наследников. И
что когда решил он так, то молился своим божествам, среди которых был и бог
смерти Ах Пач, и бог солнца Ах Кинчил, и сам Ицамна, и спрашивал, правилен
ли его замысел. И было ему знамение, укрепившее его веру в это.
Что случилось это несколько месяцев назад, и что с тех самых пор,
положившись на волю индейских богов, жрец этот терпеливо ожидал их помощи,
покуда Ицамна не положил меня в свой сенот, отступившись от моей жизни. Что,
по его разумению, я был предназначен богами для того, чтобы принять у него
древнюю рукопись, и, сделав так, уберечь ее от тлена и забвения.
Что третьим вопросом моим к нему было, как узнать, когда же настанет
подлинный судный день, и что будет причиной ему. Что тогда усмехнулся жрец,
и сказал мне, что бородатые люди также слабы и любопытны, как его
соплеменники; и что новые исчисления, которые проводил его отец, дают миру
еще около шестисот тридцать цолькинов, что на наш счет составляет четыреста
пятьдесят лет. Что, однако, он повторно предостерег меня от соблазна
высчитывать точный час светопреставления, потому как дело это не
человеческое, а божественное.
И сказал он мне, что земля погибнет тогда, когда умрет Ицамна - отец и
старейшина индейских богов, премудрый властитель сего мира, вообразивший и
так воплотивший его.
И что предзнаменованием светопреставления станет немощь этого бога, от
которой станет и мир лихорадить.
И что когда закроет он глаза в последний раз, погрузится мир в вечную
тьму.
И что когда начнутся предсмертные судороги его, скорчит всю землю от
страшного сотрясения почвы, и рушения гор, и буйства морей.
И тогда настанет конец.
Таковы подробные обстоятельства моего похода в древний индейский город
Калакмуль и обретения мною удивительного свитка, который я храню по сей
день, и ради описания которого я затеял настоящий отчет. О прочем же - и о
возвращении в Мани, и о разоблачении мною умыслов отца де Ланды, и о
нынешнем местонахождении Книги поведал я уже в Главе Первой сего отчета, и
повторять это считаю излишним.
В непрестанном ожидании предреченного дня,
Писано собственноручно Луисом Каса-дель-Лагарто, в Мадриде, в июле 1582
года от Рождества Христова"
x x x
И это все?!
Тропический смерч, бушевавший в моей голове все время, пока я читал
завершающую часть повествования Луиса Каса-дель-Лагарто, вырвал у меня из
рук последний лист, но я долго еще сидел, не смея шелохнуться, и не веря,
что больше конкистадору сказать нечего.
И тогда я услышал, как со смачными щелчками, соединяясь пазами,
превращаются в единое целое разрозненные части этой невероятной истории.
Как случайное участие в экспедиции необычного испанского офицера,
готового поверить язычникам вместо того, чтобы во славу Христа спалить их
деревни, оборачивается промыслом майянских богов.
Как обретает смысл погоня сквозь четыре с половиной столетия неких сил
за тайным свитком, или хотя бы сведений о нем, и стремление других сил, не
жалея человеческих жизней, воспрепятствовать этому.
Проясняться стала и моя собственная роль, и оказалась она вовсе не так
жалка, как мне думалось ранее; доказательством тому было мистическое
обращение ко мне заточенного в сеноте Каса-дель-Лагарто. (Всего через
несколько минут я получил еще одно подтверждение этому).
И еще... Неожиданно четко я вспомнил мальчика, разговаривавшего со мной
в вагоне метро. До сих пор я не решался трактовать его слова, не будучи
полностью уверен, что они не навеяны моей эсхатологической паранойей. Но
сейчас, дочитывая рассказ конкистадора, я мгновенно узнал в них последние
речения майянских пророков.
"...найти его. Ибо беда мира в том, что болен Бог его, оттого и мир
болен. В горячке Господь, и творение его лихорадит. Умирает Бог, и созданный
им мир умирает. Но не поздно еще..."
Кем бы ни был тот мальчик, и кто бы ни вложил эти слова в его уста, они
магическим образом дополняли исповедь Каса-дель-Лагарто, который внял
заветам жреца и избегал толковать предсказание, просто сохранив его для
потомков.
Неужели что-то могло быть еще сделано? Ведь сказано было мне "Но не
поздно еще..." и "...найти его". Ицамна всемогущий, найти кого? И как?!
Задумчиво перекладывая страницы дневника, я зацепился взглядом за
тетрадный лист, лежавший в найденной папке. Записка? Стоит ли читать чужие
письма, когда всего за один любопытный взгляд на не предназначенный для
твоих глаз текст можно поплатиться сердцем? Разумеется, стоит!
Почерк был тот же самый, что на бумажке с адресом, которую выронил
убегающий старик; узнал я и чернила перьевой ручки. Сомнений быть не могло:
у бюро "Акаб Цин" я столкнулся лицом к лицу с самим заказчиком. Он меня не
узнал, и неудивительно: до тех пор мы с ним никогда не встречались.
Загадочным для меня было только его решение отнести папку с последней главой
в заброшенную переводческую контору на Арбате... Я развернул записку.
"Не беспокойтесь о предыдущей главе, переведите лучше эту. Потом
вернете обе сразу. И прошу Вас, поторопитесь! Времени остается совсем мало.
ЮК" Вопрос на засыпку: где в Москве находится улица имени Ицамны?
15.1
Рассуждая здраво, в этом городе не место проспектам, бульварам и
площадям, названным в честь богов индейцев майя. Однако записка с адресом
"ул. Ицамны, 23" была у меня в руках, и меня там ждали. От того, насколько
быстро я сумею разыскать эту улицу, зависело нечто намного более важное, чем
просто моя собственная судьба.
Глупо считать, что на картах и автомобильных атласах Москвы обозначены
все существующие переулки и дома: тайных мест здесь предостаточно. Однако
надежда обнаружить улицу имени старшего из богов майянского пантеона не
покидала меня, и я продолжил ползать с лупой по огромной топографической
карте города.
Читать с официального сайта проекта "Сумерки"
Записка с адресом была единственной зацепкой, оказавшейся в моих руках.
Разумеется, первым делом, я должен был выполнить просьбу заказчика и как
можно скорее перевести последнюю главу сочинения Каса-дель-Лагарто; затем ее
следовало вернуть загадочному старику. Я мог, конечно, просто оставить
перевод на прилавке в старой библиотеке - там же, где нашел папку, но мне
необходимо было, в конце концом, лично встретиться с этим человеком и
получить от него объяснения. Ко всему прочему, он - впервые - обратился ко
мне напрямую; это доказывало, что между нами действительно установилась
некая особая связь, и я был вправе рассчитывать на его откровенность.
Он торопил меня. Я и сам понимал, что время на исходе. Но мог ли я
что-либо изменить? Вряд ли возможно отвратить и даже задержать надвигающийся
Апокалипсис, строча перевод криптоисторического документа, до этого еще не
додумался даже ни один сверхчеловек из американского кино. Да и индейские
пророки никак не обмолвились о грядущем миссии, на роль которого я мог бы
претендовать, не сломайся моя печатная машинка. Определенно, я был
безнадежен. И все же на этот раз я твердо знал, что пути назад нет, и готов
был идти до самого конца.
"Найди его", "еще не поздно"... Не будь это предположение таким
абсурдным, я решил бы, что речь идет о том, чтобы разыскать самого
находящегося при смерти майянского бога. Однако тут, по крайней мере, надо
лететь в Мексику, а у меня даже нет загранпаспорта. Кто же тогда?
Растолковать эти слова мог только один человек - подписавшийся "ЮК" старик,
который вовлек меня в эту фантастическую интригу. Что, кстати, могут
означать эти буквы? Не иначе как начало слова "Юкатан"...
Значит, все же улица имени Ицамны. Улица, которой не было ни на одной
московской карте, плане, телефонном справочнике и атласе автолюбителя. У
меня ушло около двух часов, чтобы окончательно в этом убедиться.
Тогда, утомленный мельтешением сине-белых сплетений переулков и
бульваров, я взялся за дело с другого конца. Быть может, если перевести
последнюю главу, заказчик сам разыщет меня, как находил до этого?
Накачав себя кофе так, что стало заплетаться сердце, я четыре часа
подряд переводил и переписывал начисто последнюю главу. Предыдущую же,
изъятую у меня Набатчиковым, я мог восстановить только приблизительно, так
как, читая ее, делал лишь наброски перевода, рассчитывая потом вернуться к
оригиналу еще раз и подготовить финальный вариант.
Вряд ли стоило надеяться на мягкосердечность майора и его желание мне
помочь. Было неясно, почему он до сих пор не заявился ко мне, требуя ответа
за дачу ложных показаний по поводу местонахождения "Акаб Цин". Собирался же
он брать штурмом нехорошее бюро в течение нескольких часов после нашей
встречи? Не иначе, как землетрясение все же вмешалось в его планы. Но скоро
он наверняка опомнится и начнет меня донимать, так что на счету каждая
минута, которую я могу уделить работе.
Кажется, у соседа с седьмого была электрическая пишущая машинка. Ждать,
пока из мастерской вернут "Олимпию", я никак не мог; надеюсь, что старушка
простила мне эту маленькую измену. Видят боги, сдавая ее в ремонт, я вовсе
не пытался под видом краткосрочной госпитализации заманить ее в дом
престарелых.
Наш лифт, которого от подземных толчков настиг инсульт, так и
оставался, парализованный, между четвертым и пятым этажами; так что, прежде
чем постучаться к соседям, мне пришлось одолеть восемь лестничных пролетов.
Электричество дали всего двадцать минут назад, и вся семья собралась на
кухне, где, зашкаливая от переизбытка эмоций, надрывался телевизор.
В столице в катастрофе сгинули более тысячи человек, еще столько же
пока считались пропавшими без вести. Через три-четыре дня от их поисков, как
обычно, откажутся, и на завалы придет тяжелая строительная техника,
превращая рухнувшие здания в братские могилы, но пока власти клятвенно
обещали, что сделают все для спасения каждой человеческой жизни.
Вот, подняв десятиметровую чугунную балку, из случайного укрытия
достают заплаканную маленькую девочку. Таких чудес будет всего-то два или
три на весь перепуганный город, но они дадут новые силы тысячам людей, в
исступлении разгребающих руины своих домов исцарапанными пальцами и
обрывающих телефоны штабов МЧС. Что может быть страшнее и мучительнее
надежды?
Теперь - больницы; так уж заведено на телевидении. Рыдающие как
младенцы старики, угрюмо молчащие дети со старческими глазами, бинты, бинты,
бинты... Нам нужна кровь для переливания, много крови. Море крови...
И это - только Москва, а ведь есть еще и Питер, и Екатеринбург, и Сочи,
и Махачкала, и Владивосток. Есть еще наполовину затопленный Нью-Йорк и
десятки тысяч горожан, замешкавшихся при эвакуации, и потому оставшихся в
своих квартирах с легкими, полными соленой воды. И Токио с поверженными
стоэтажными башнями, задавившими целые кварталы; и серые квадратики крыш с
черными точками выплывших людей - все, что осталось от ушедшего в пучину
японского города Кобе. И перемазанные потом пополам с кровью индийцы, для
которых четверть миллиона размолотых катаклизмом мертвых тел через несколько
дней обернутся миллионными жертвами неизбежных эпидемий.
Переступив через порог соседской кухни, я сам стоял десять, двадцать
минут - остолбенев, прилипнув взглядом к экрану, боясь шелохнуться и не
отваживаясь заговорить о дурацкой машинке. И только когда новостной блок,
посвященный Армагеддону, подошел к концу, я разлепил губы.
- Сергей Андреевич, у вас машинка была печатная, помните?..
"Новый поворот в деле о групповом убийстве в московском районе
Бибирево", - беспардонно перебил меня телевизор.
Кадры с места событий: люди в милицейской форме осторожно ступают по
залитому густеющей кровью полу; санитары грузят на носилки закоченевшие
трупы в необычных одеяниях: что-то яркое, кажется, украшенное птичьими
перьями; крупным планом - рука с дорогими швейцарскими часами, потом
валяющаяся на полу причудливая маска, вызывающая в памяти иллюстрации из
книги Ягониэля.
"Личности некоторых жертв установлены", - на экране появляются старые
фотографии улыбающихся людей; так же трудно подобрать подходящий снимок для
некролога и гравировки на могильном памятнике... В трех из них я узнаю
сотрудников "Акаб Цин" - молодую девушку с короткой стрижкой, ухоженную
брюнетку и самца с обложки глянцевых журналов. Боже, боже... Меня словно
самого накрывает, оглушает тяжелой океанской волной... "На Новый Год мы не
работаем, из-за ритуалов". Что за дьявольские церемонии проводили они на
крыше бибиревской многоэтажки? Неужели согласились добровольно идти на
заклание, или в их обряды кто-то вмешался? И, если только Набатчиков не
солгал, выбивая из меня признание, для чего им понадобились копии моего
перевода?
А вот и сам майор, глядя мимо камеры, неожиданно сухим, казенным языком
дает разъяснения корреспонденту. Стоп-кадр на лице следователя...
"Только что мы получили сообщение, что расследующий дело майор Петр
Набатчиков объявлен в розыск. По заявлению пресс-службы ГУВД города Москвы,
есть все основания опасаться за его жизнь. Пока непонятно, связано ли
исчезновение майора Набатчикова с последним делом, которое он вел"
Я зашарил рукой в поисках стула и без спросу нацедил себе из-под крана
воды. Чертов болван! Говорил я ему, какие тут сектанты... Бедняга...
- Вам нехорошо, Дмитрий Алексеевич? - встрепенулся сосед.
- Да уж, хорошего, честно говоря, мало... Собственно, хотел насчет
печатной машинки, - осушив стакан и наливая себе еще, выдавил я.
- Что же вы собрались печатать? - уже с антресолей поинтересовался он.
- Завещание, - я попытался отшутиться, но Сергей Андреевич понимающе
кивнул.
x x x
Почерк показался мне похожим на тот, которым Набатчиков записывал в
свою книжечку мои признания, и я с немалой толикой облегчения решил, что с
майором не случилось ничего дурного.
Послание было положено мне под дверь; должно быть, принесший его
человек - возможно, и сам Набатчиков - заходил как раз в тот момент, когда я
поднимался к соседям. Не достучался и оставил записку:
"Если хотите получить обратно то, что у Вас забрали, приходите сегодня
в два часа пополуночи на Гоголевский бульвар"
Мыслей у меня в тот миг только и было, что о конфискованной главе,
перевод которой я должен был представить как можно быстрее; ничего другого у
меня и не отбирали. Немного настораживало, что доброжелатель, словно сбежав
из детективного романа, пожелал остаться неизвестным. Однако почерк,
повторюсь, почудился мне знакомым, а чтобы вернуть пропавший оригинал, я был
готов к жертвам куда более серьезным, нежели ночное паломничество к
памятнику автору "Вия".
Поэтому, расправившись с переработкой перевода заключительной части
повести Луиса Каса-дель-Лагарто, я еле дождался наступления оговоренного
времени.
15.2.
Несмотря на поздний час, на Арбате в слепящем свете прожекторов в двух
или трех местах еще продолжали работать спасатели. Однако бульвары словно
находились на территории другого государства: здесь было совсем пустынно, и
клубился такой плотный туман, будто на землю опустилось грозовое облако.
Москва - город, в котором почти никогда не темнеет. Сияет неоновая
реклама, не жалеют сил софиты ночной подсветки, в которых с удовольствием
позируют, переживая ночью второе рождение, даже самые чумазые и неказистые
московские дома. Вечно колышущееся над городом марево, смесь испарений сотен
заводов и миллионов людей, впитывает в себя этот базарный блеск и начинает
исходить собственным белесым фосфоресцирующим свечением.
Но бульвары в ту ночь были будто накрыты колпаком; здесь царил густой,
душный сумрак. Фонари горели один через десять, превращая туманную аллею в
цепочку уходящих вдаль мерцающих молочным светом шаров, проросших голыми
ветвями мертвых деревьев. Еще только приблизившись к покрытому холодной
испариной, окаменевшему писателю, я уже пожалел, что поддался искушению и
пришел на встречу.
Читать с официального сайта проекта "Сумерки"
Въезд на бульвары, верно, был перекрыт из-за завалов; за все время мимо
не проехало ни единой машины. Окна домов были все сплошь черны, словно им
запретили смотреть на бульвар. Тут, видимо, просто еще не успели включить
ток, успокаивал себя я, но выходило плохо: случись что со мной сейчас, никто
даже не заметит.
Я нервно огляделся: никого. Возможно, просто чья-то шутка? Следственный
эксперимент? Крадучись, я медленно двинулся вперед. В записке не
указывалось, где именно мне назначено свидание, так что придется преодолеть
все расстояние от Гоголя до Кропоткинской...
Аллея была пуста. По конец ее, подходя уже к торговым палаткам у метро,
я ускорил шаг, чтобы удостовериться в том, что меня провели. Может быть, в
этот самый момент, воспользовавшись моим отсутствием, злоумышленники
взламывают мою квартиру, чтобы похитить последнюю главу дневника! Я резко
развернулся, собираясь бросить все и бежать домой, и тут увидел...
Шагах в тридцати за моей спиной в коконе света чернела странная фигура.
На первый взгляд человеческая, она неприятно царапала глаз неестественными
изгибами рук и ног, скрюченной осанкой, безвольно висящей головой. В то же
время, в силуэте виделось что-то неуловимо узнаваемое...
Существо сделало шаг навстречу: резким движением задралось вверх
колено, дернулся таз, и с какой-то необъяснимой воздушностью оно перенеслось
на добрых полтора метра вперед, окунувшись в тени. Оттуда, словно желая
приободрить меня, оно кивнуло: голова порывисто откинулась назад и снова
упала на грудь.
Я и сам хотел приблизиться к нему, но кашица тающего снега, тонко
размазанная по черному асфальту, превратилась в настоящие зыбучие пески:
ноги вязли в ней, отказываясь слушаться. Зловещая темная фигура была почти
неподвижна - только чуть покачивалась, словно колеблемая ветром, и никак не
проявляла враждебности. Однако ужас, который я испытывал от одного взгляда
на нее, не уступал тому, что мне пришлось пережить, когда я тягался с
рвущимся в мой дом големом.
Рука создания, безжизненно висевшая вдоль туловища, вдруг взлетела
вверх и, описав, полукруг, опять обмякла; движение это повторилось еще, и
еще - пока я не понял, что оно манит меня к себе. Опустив глаза, я сделал
глубокий вдох, попробовав опустошить голову, и заставил себя сделать два
десятка деревянных шагов вперед.
Посмотрел на него вновь и, не выдержав, принялся креститься: хотя моя
душа и была заполнена взболтанной смесью из научного атеизма и майянских
суеверий, руки сами собой принялись творить этот защитный знак; не иначе,
как сказывалась пресловутая генетическая память.
Все-таки это был человек.
Сквозь разодранную куртку я увидел чернеющую на груди кошмарную рану.
Голова свисала вниз и набок, но когда я решился оторвать глаза от земли, она
дернулась и приподнялась, встречая мой взгляд.
Это был Набатчиков, безнадежно мертвый, но непостижимым образом
удерживающийся на ногах. Незрячие глаза оставались открытыми, но закатились
под лоб; на губах и ноздрях запеклась кровавая пена. Одна из неловко
вывернутых рук прижимала к боку злосчастный дерматиновый портфель. Колени
бедного майора были чуть подогнуты, а все тело грузно подалось вперед -
поза, противоречащая любым представлениям об устройстве опорно-двигательной
системы человека. Поза, в которой невозможно устоять, если только не...
О боже...
То, что я принял вначале за серебристые переливы тумана, было
поблескивающими на свету фонаря, еле заметными нитями, уходившими от локтей,
запястий, колен, пят, таза, плеч и темени мертвого майора куда-то высоко
вверх. На этих нитях и висело его выпотрошенное тело, они же и двигали его,
будто огромную марионетку. Кем бы ни был чудовищный кукловод, он так и
остался для меня инкогнито: посмотреть наверх я не осмелился.
В ужасе я отпрянул назад, но прежде чем успел сбежать, мертвец выбросил
вперед руку, и на асфальт шлепнулся его портфель. Он отдавал мне его...
Возвращал мне то, что было у меня отнято, как и обещала просунутая в дверь
записка. Не за этим ли я сюда пришел?
Набатчиков тактично сделал шаг назад. Я, не переставая креститься,
подобрал с асфальта портфель, и, поскользнувшись и чуть не упав в грязь,
кинулся от этого проклятого места. Только удалившись от него шагов на
двести, я замедлил ход и оглянулся. Несчастный майор стоял там же, где я его
покинул, и каким-то необыкновенно живым движением печально махал мне
вслед...
x x x
В тот вечер я впервые за последние годы сильно напился. Бутылка
шотландского виски, припасенного мной для особых случаев, оказалась как
нельзя кстати. Только опустошив ее наполовину, я набрался довольно
храбрости, чтобы заглянуть в портфель убитого. Достал оттуда заветные листы,
а прочее спустил в мусоропровод, пьяно умоляя обреченную на скитания душу
майора простить меня за произошедшее. О том, что я оставляю улики, делающие
меня главным подозреваемым в устранении Набатчикова, я не думал. Да и не все
ли равно, когда Вселенная катится в тартарары...
Потом еще, кажется, долго рыдал, кричал что-то гневное в окно, грозил
хмурому и безмолвному небу, запивал виски шампанским... Но листы дневника и
сделанную часть перевода трогать не посмел. Наконец, забылся сном, лежа на
полу в ванной, где меня до этого тошнило.
Очнулся я оттого, что кто-то лизал мне руку. Еле подняв опухшие веки,
попытался унять спазмы в желудке. Подполз к краю ванны и минут пять плескал
себе в лицо холодной водой, пока не смог хоть немного соображать. И только
тогда обернулся.
Посередине комнаты, приветливо стуча по полу хвостом, сидела моя
собака. Следовательно, я все еще спал. Однако, какое достоверное похмелье!
Все как в жизни, даже вестибулярный аппарат пошаливает, когда пробуешь
подняться на ноги.
Собака пребывала в явной ажитации: нетерпеливо поскуливала, порывалась
вскочить и броситься ко мне, но ждала, пока я обращу на нее внимание. И лишь
после того, как я ласково потрепал ее загривок, она перестала себя
сдерживать и, подскочив, исхитрилась лизнуть меня в нос. Потом, выбежав в
прихожую, вернулась с поводком в зубах. Точно, сон, причем по обычному
сценарию; слава богам, а то после свидания с Набатчиковым на бульварах я уже
окончательно решил, что просто нахожусь в горячечном бреду.
Выходить из дому я больше определенно не хотел. Но собака звала меня на
улицу так настойчиво, что мне пришлось уступить. В конце концов, это просто
сновидение, да и потом, я ее уже давненько не выгуливал.
Дома и улицы были не бутафорскими, как часто случается во снах, а почти
настоящими, только вот следов землетрясения я нигде не замечал. Вокруг
спешили по своим иллюзорным делам серые безликие люди, обычные статисты моих
ночных грез. В общем, ничего особенного - сон как сон, вот только собака
опять вела себя странно.
Вместо того чтобы, сорвавшись с поводка, радостно носиться вокруг, она
просяще заглядывала в глаза, хватала зубами за полы пальто и тянула куда-то,
отбегала, показывая нужное направление, потом возвращалась и лаяла на меня,
укоряя за несообразительность.
Она вела меня в место, где непостижимым образом сплетались пульсирующие
магические траектории всей истории со старинной испанской книгой: к бывшей
детской библиотеке.
Обойдя строение сзади, собака как вкопанная замерла у высоченных
железных ворот, втиснутых между двумя старыми желтыми особняками, и громко
залаяла. Если бы она не привела меня сюда, вряд ли я когда-либо обратил
внимание на эти ворота, выглядевшие как въезд во двор продуктового магазина
или какого-нибудь госучреждения. Но с ними было что-то неладно; вслушиваясь
в собачий лай, я чувствовал, как в моей памяти беспокойно ворочается,
просыпаясь, смутные полузабытые образы. Что-то связанное с Диего де
Ландой...
Случай с ключником монастыря святого Михаила-архангела в Мани,
разбуженного сорвавшегося с цепи псами, которые вывели его к тайным капищам
майя в пещерах неподалеку от часовни! С находки, сделанной этими псами, по
сути, все и началось пять веков назад, если верить де Ланде. Что же нашла
моя собака? Ворота были плотно закрыты и надежно заперты, заглянуть за них
мне так и не удалось. Однако я решил обязательно вернуться сюда наутро, и,
чтобы не забыть об этом, укусил себя за руку, оставив отметину на память: во
снах вообще делаешь много невразумительных вещей.
Просыпаться во второй раз на том же самом месте, испытывая притом те же
самые симптомы, от которых вроде бы уже получилось избавиться, было еще
более мучительно. Опять же, на сей раз, все было наяву. Меня терзала
нечеловеческая жажда, пол был основательно изгажен, а в голове будто лежал
чугунный шар, вроде того перекатывающегося груза, которым уравновешивают
неваляшки, только со мной он проделывал этот забавный фокус с точностью до
наоборот.
Синие следы от зубов на руке напомнили мне о моих видениях.
Первой моей мыслью была робкая надежда на то, что снами окажутся оба
ночных моциона: напился вчера вечером до безобразия, вот и результат. Однако
листы предпоследней главы, сложенные в аккуратную стопочку, ждали меня на
рабочем столе. Сам стол, стоящий посреди разгромленной комнаты, был
вызывающе нетронут и прибран, словно хитрющая нейтральная Швейцария в
разоренной мировой войной Европе.
Я испытал чувство острого стыда пополам с рвотным позывом и потащился
обратно в ванную комнату. Нечего было и думать о том, чтобы садиться за
работу в таком состоянии. Лучшее, что я мог сделать - выйти на улицу и
проветриться, заодно и доползу до библиотеки, осмотрю ее окрестности. Как
знать, вдруг ворота, к которым меня привела собака, и вправду стоят там?
Шатаясь как чумной, я медленно плелся по Арбату. Улица оживала, с
поразительной скоростью стряхивая с себя следы землетрясения: за утро почти
на всех пострадавших домах выросли строительные леса, по которым сновали
похожие на индейцев гастарбайтеры из Средней Азии. Многие здания уже сияли
свежей краской: Москва, великая блудница, изо всех сил старалась скрыть под
толстым слоем грима следы вчерашних побоев.
Признаться, обходя старую библиотеку вокруг, я и не надеялся найти за
ней те серые ворота. Сколько раз уже случалось, что собака во снах выводила
меня к несуществующим местам, приносила несуществующие предметы или убеждала
меня, что останется живой и радостной, даже когда я проснусь.
Но ворота были тут как тут. Метра три высотой, не меньше, наглухо
задраенные, да еще и с натянутой поверх колючей проволокой. К одной из
створок прибит "кирпич", и больше никаких знаков или надписей. Словом, все
точь-в-точь как в сегодняшнем сне.
Я, наверное, не менее десяти минут околачивался вокруг них, всячески
пытаясь заглянуть внутрь, и предчувствуя, что сейчас из-за ворот выйдет
сторож, а может даже милиционер с автоматом и в бронежилете, и попросит у
меня предъявить документы, которые я как назло с собой не взял.
И только потом, уже мысленно пережив будущий позор, просто подошел к
створкам вплотную и потянул их на себя. Они неожиданно мягко поддались,
открывая тесную, но длинную пешеходную улицу, продолжавшуюся, сколько
хватало глаз. На ближайшем ко мне здании болталась сорвавшаяся с гвоздя
табличка: "Ул. им. Ицамны", а чуть ниже - номер дома: "986".
Я осторожно притворил ворота и перевел дыхание. Потом, не выдержав,
открыл их снова и посмотрел еще раз. Улица была на месте, и табличка не
изменилась. В висках застучало, а перед глазами вихрем закрутились горящие
снежинки. Я нашел ее. Я ее нашел!
15.3.
Штурмовой группы спецназа, поджидающей меня в засаде, в подъезде не
обнаружилось; очевидно, расследование пропажи майора затягивалось. Однако
милиция могла появиться в любую секунду. Наставало время решительных
действий.
Зарядив в машинку чистый лист бумаги, я передернул каретку, и под
бравурный марш собственного сочинения во всеоружии высадился на побережье
Юкатана. Зная наперед, чем окончатся приключения Каса-дель-Лагарто, я мог
позволить себе насмехаться над его и над своими опасениями, сетовать о нашей
беспечности и поражаться нашей слепоте, которая помешала разоблачить
предательский заговор на самых ранних стадиях. Вместе с ним я старался
напоследок надышаться дурманящими запахами тропического леса, насладиться
звенящим пением удивительных цветастых птиц, послушать у ночного костра
солдатские байки.
Читать с официального сайта проекта "Сумерки"
Наше путешествие подошло к концу; оно закалило меня, превратив в
другого человека, оно раскрыло передо мной далекие грозные горизонты, и, в
точном соответствии с индейскими предостережениями, наградило и прокляло
меня знанием о скором Апокалипсисе.
Я понимал, что в моей жизни наступает новый, быть может,
заключительный, но самый главный этап. Со странной уверенностью, с какой я
знал о бесповоротности исчезновения "Акаб Цин", сейчас я чувствовал, что,
когда за моей спиной захлопнутся серые ворота, многое в этом мире потеряет
для меня значение, а встреча, которая меня ждет там, по адресу ул. Ицамны,
23, станет важнейшим событием в моей судьбе.
Закончив работу, я подшил все страницы и собрал перевод в изрядно
поправившуюся коричневую папку. Принял ванну, выгладил свою лучшую белую
рубашку и надел уже много лет неношенный костюм. Опохмелился остатками
шампанского, оглядел свою любимую квартиру, прощаясь с ней, и щелкнул
выключателем.
Снаружи опять было темно; отношения со светлым временем суток у меня,
определенно, не складывались. Нельзя сказать, чтобы я не любил солнце, у нас
с ним просто не совпадают ритмы.
Хорошо что, в отличие от вчерашних потусторонних бульваров, улица имени
Ицамны была великолепно освещена. Судя по номеру последнего дома, путь мне
предстоял неблизкий. Поразительно, что такая длинная улица могла оставаться
незаметной для горожан, хотя не исключено, что определенные категории
москвичей о ней хорошо знали, как знали о существовании секретных линий
правительственного метро или о действующих ядерных реакторах в черте города.
Дома, тянущиеся вдоль расковырянной брусчатки, встречались самые
разнообразные; непонятно было даже, как они уживаются на одной улице.
Настоящие деревенские избушки со срубами из уложенных крестом почерневших от
времени бревен. Старомосковские двухэтажные купеческие особняки с белой
окантовкой. Грубые бараки с покатыми крышами и долгими рядами крошечных
окон. Потом, вдруг - колониальные дома, расписанные нездешними яркими
цветами, с синими ставнями, будто перенесшимися сюда с кубинских открыток. И
сразу, встык - номенклатурные шестиэтажные монолиты с четырехметровыми
потолками. Каменная мостовая под моими ногами незаметно перетекла в плотно
уложенные бетонные плиты, те - в обычный городской асфаль...
