Дмитрий Глуховский. Сумерки
страница №7
...-- видит Бог: формально принадлежа к новому поколению, но все жеоставаясь, видимо, homo sovetikus с атрофировавшимися железами,
ответственными за выработку секрета веры, я, тем не менее, с уважением
отношусь к православию и к христианству вообще, равно как и к другим
религиям. Не знаю, что оскорбляет этого и других богов больше — мой честный
атеизм и этнографическое высокомерие или весь этот помпезный театр, в
котором миллионы людей скверно играют в веру — то ли с оглядкой на небеса,
то ли друг для друга...
И тут оно взвыло еще раз — не в отдаленном углу двора, а прямо у моего
подъезда, так что я впервые смог как следует расслышать его.
За доли секунды до того, как мелко задребезжало стекло в кухонном окне,
я еще пытался рационализировать, дать хоть сколько-то разумное и приемлемое
объяснение всей этой истории. Убеждал себя, что некие закулисные
организаторы этой сложной, многоступенчатой и обладающей понятным только им
самим смыслом интриги могли устроить и ночной розыгрыш под моей дверью, и
изобразить вопли тропических хищников во дворе. Посаженный в чашку Петри
моего воображения, полную питательной среды из средневековой летописи,
мимолетный испуг, порожденный этими невинными хулиганскими выходками, вырос,
разбух, как колония дрожжей, и стал выплескиваться за край.
Но услышанный мною вой окончательно расставил все на свои места.
Человеческая память, как морской прибой, стачивает острые углы пережитого:
тускнут краски, забываются детали. Выпавшие кусочки мозаики заменяются
выдуманными воспоминаниями, чтобы черные пятна стершихся обстоятельств не
тревожили нас. Но как всего за несколько часов я сумел позабыть этот
странный тембр, не присущий ни голосу человека, ни животного? Правда, раньше
мне не приходилось слышать его с такого малого расстояния...
Вопль, должно быть, начался на какой-то запредельной, недоступной
человеческому уху ноте, но беззвучный звук этот был настолько силен, что
подавил собой все остальные: казалось, мир стих на доли секунды. А потом он
ударился в оконные стекла, натянул их, как ветер натягивал паруса испанских
каравелл, и те противно зазвенели. Меня словно накрыло взрывной волной:
барабанные перепонки зазудели, уши заложило и захотелось раскрыть рот, как
при бомбежке или в набирающем высоту самолете. И, наконец, переходя в
слышимую часть спектра, он обрел объем, заполнив собою мою голову, квартиру,
двор, а потом и весь город. Прорезавшись тоскливым визгом, он постепенно
преобразился в густой угрожающий бас, как адский — и живой, в этом сомнений
у меня не было, — антипод сирены воздушной тревоги. Продолжался этот кошмар
не менее двух минут, и дьявол знает, как должно выглядеть существо, чьи
легкие и глотка способны были выдержать его.
Подобравшись к окну, я попытался было заглянуть вниз, но это было дело
практически безнадежное: вход в подъезд (а именно там оно и пряталось)
находился по той же стене, что и все мои окна, так что, сколько бы я не
прижимался щекой к стеклу и до боли не скашивал глаза, в поле моего зрения
попадал только самый краешек жестяного козырька над подъездной дверью.
Пораженная, оглушенная вечерняя Москва впала в ступор: за воплем
последовала кладбищенская тишина, словно на многие квадратные километры
вокруг люди умолкли, не веря услышанному и переживая заново веками забытое
состояние страха — оттого, что человек перестает быть хозяином известной им
части мира.
Однако состояние это длилось недолго — уже через полминуты хлопнула
оконная рама, и пьяный мужской голос прогремел:
— Еще раз эту сигнализацию услышу — шины проколю, суки!
Что же, по крайней мере, это слышал не я один.
Умывшись холодной водой, я подверг новой инспекции собачку и засовы,
что на несколько минут принесло мне успокоение. На лестничной клетке стояла
тишина, во дворе мирно загудела, паркуясь, чья-то машина, прозвенели девичьи
голоса. Было еще не очень поздно; должно быть, придумав услышанному
объяснение по вкусу, жители окрестных домов прогнали пробежавший по коже
озноб и вернулись к своим делам.
Притронуться к дневнику сразу после этого я не мог — все еще мерзко
дрожали колени, к тому же никак не получалось отделаться от ощущения, что
чем дальше я продвигался в чтении, тем более ощутимой и материальной
становилась нависшая надо мною угроза.
Заныло в животе, и я решил сделать перерыв. В любом случае, для того,
чтобы держать оборону, кухня подходила куда лучше комнаты: небольшое, хорошо
освещенное пространство, ни темных углов, ни старых зеркал, и к тому же
какие-никакие запасы провианта. Поставив на конфорку чайник, я щелкнул
тумблером радиолы и попал на вечерние новости.
"Землетрясение в Пакистане, по непроверенным данным, унесло жизни ста
тридцати тысяч человек. Президент страны Первез Мушарраф объявил
чрезвычайное положение. Горные районы Пакистана лежат в руинах, точное число
жертв в городах и поселках, отрезанных катаклизмом от цивилизации,
неизвестно..."
Голос у диктора был будничный, с легкой ноткой сдержанной
профессиональной встревоженности: было ясно, что сто тридцать тысяч смертей
не задели его за живое. Работая в новостях, наверное, привыкаешь к трупам не
меньше патологоанатомов — чуть ли не каждая сводка начинается с катастроф,
войн и терактов. Разве что не приходится глядеть на трупы вблизи; зато их
куда больше. Сто тридцать тысяч... Лично я не могу вообразить себе даже
такое число живых людей, что уж говорить о мертвецах? Впрочем, для меня они
оставались такой же кровавой абстракцией, как и для ведущего: все равно
трудно представить себе в деталях разоренные пакистанские деревни,
переполненные больницы с уложенными рядами сотнями мертвых тел, облака
назойливых жирных мух, отъевшихся на падали, а главное, незачем это делать.
Проще думать о своем, пока ведущий убаюкивающее-монотонно перечисляет
разрушения и подводит свежие итоги подсчета обнаруженных трупов.
Однако же этот год выдался богатым на всяческие катаклизмы, подумалось
мне. Землетрясения, наводнения и ураганы чередовались, сменяя друг друга в
вечерних новостных выпусках и соревнуясь за место на первых полосах газет.
Порядком потрепанная стихией Азия обивала пороги ООН, добиваясь новых
инъекций гуманитарной помощи и срочного переливания финансов. Но "Врачи без
границ" и спасатели из развитых стран, которых вечно швыряют в самое пекло
под предлогом благотворительности — а на самом деле просто ради тренировки
— разрывались между Латинской Америкой, Ближним Востоком, Карибами и
Индонезией. Европа боролась с бюджетным дефицитом и структурным кризисом
экономики, а Уолл-стрит и так уже разбил все свои копилки, вытягивая Белый
дом из новой зрелищной военной авантюры.
Хотя, наверняка, в прошлом году бедствий и катастроф было не меньше.
Просто я не обращал на них внимания, или, скажем, не так часто слушал радио.
Я приглушил приемник и прислушался — на улице по-прежнему было тихо.
Достал деревянную доску, покромсал, как придется, пару крупных картофелин,
затаив дыхание, пошинковал лук и, запалив огонь под закопченной, как
британский танк под эль-Аламейном, сковородой, разогрел ложку бледного
подсолнечного масла. Пока картошка шипела и отплевывалась, я то и дело
бросал лопатку, чтобы трусливо подкрасться к двери и заглянуть в глазок, или
залезть на подоконник, приоткрыть на секунду форточку и подставить ухо
морозному сквозняку, улавливая в его дыхании отголоски того сатанинского
воя.
Картошка все же улучила момент и подгорела, а лук, пока я не смотрел,
наоборот, выбрался наверх и так и остался непрожаренным. Но, запивая все это
безобразие, к которому я бы раньше и близко не подошел, остывшим
переслащенным чаем, я смаковал его, как испанские матросы, измученные
протухшей водой и искрошенными сухарями, перемешанными с крысиным пометом,
смаковали свежую оленину и птицу, которую, на свое горе, подносили им
гостеприимные майя. В последние дни я питался все больше бутербродами, и
заскорузлый костромской сыр на подернувшемся плесенью бородинском хлебе меня
уже порядком утомил. Слава Пресвятой Деве Марии, под раковиной обнаружились
сетки с пожухшим луком и проросшими картофельными клубнями. Смахивая со
стола крошки, я все же дал себе слово завтра же закупить в ближайшей лавке
продовольствия еще, по меньшей мере, на недельный переход. Кто знает, когда
мне представится следующий шанс сделать это.
Страницы книги, печатную машинку и словари я, поколебавшись, перетащил
на кухню. Нагрел еще чаю, заправил в "Олимпию" свежий лист, отвел вправо
каретку и набрал полную грудь воздуха, готовясь к погружению.
"Что на утро, хотя я и боялся недосчитаться солдат или же прочих членов
нашего отряда, все оказались целы, однако отдохнуть никому из нас не
удалось. Что некоторые роптали и просили остаться и отложить отправление,
чтобы выспаться хотя бы днем, но проводник наш от этого предложения пришел в
великое беспокойство и требовал немедля сняться с места и двигаться далее.
Что Васко да Агилар выступил против того, чтобы продолжать путь и
жаловался на усталость, а когда узнал, что вперед мы все же пойдем по
настоянию Хуана Начи Кокома, поглядел на него недобро и обещал вскоре
расплатиться с индейцем за все; брат же Хоакин, напротив, смиренно поддержал
индейца, стараясь укротить гнев сеньора де Агилара мягкими словами.
Что когда мы свернули лагерь и снова зашагали по белой дороге, спросил
я у Хуана Начи Кокома, не думает ли он, что товарища его, полукровку Эрнана
Гонсалеса, мог убить Васко де Агилар. Что индеец смутился, затруднившись
назвать убийцу, и говорил лишь, что Эрнан Гонсалес не накладывал на себя
рук.
Что по размышлении и некотором молчании Хуан Начи Коком вернулся к этой
нашей беседе, добавив к сказанному, что скорее грешит не на кого-либо из
нашего отряда, а на некоего человека-ягуара. Объяснить же толком, что это за
создание, и отчего оно могло покуситься на жизнь его соплеменника, проводник
не мог. Что из его путаного рассказа я лишь смог уяснить, что этого
странного оборотня индейцы почитают за одного из самых могущественных и
самых опасных демонов, и что в отдаленных деревнях, расположенных в сельве,
он часто ворует детей, наведываясь туда по ночам; защититься же от него, а
тем более убить, никак невозможно.
Что, припомнив о тревожившем меня зверином вопле, спросил я у Хуана
Начи Кокома, не ягуар ли это кричал в окрестностях лагеря прошедшей ночью,
на что тот отвечал отрицательно. Что по его словам, вой обычной дикой кошки
он сумел бы различить без какой-либо сложности и без боязни ошибиться. Тот
же крик, что доносился из сельвы накануне, более всего напомнил ему его
раннее детство, когда при таком же звуке мать прятала его в самый надежный
угол и запирала покрепче дверь, а отец выходил на улицу с фонарем и особым
заколдованным копьем, которое поражало не только людей и животных, но также
и духов.
Что я сам более всего склонен был считать, что Эрнан Гонсалес, если и
не повесился сам, то скорее уж был удавлен Васко де Агиларом, нежели
погублен индейскими божками. И что последующие события определили среди нас
правого и заблуждающегося.
Что так шли мы вперед целый день, но продвинуться смогли весьма
недалеко по причине той усталости, которая нас охватила. И что к концу
следующего дня наш отряд поразила новая напасть: двое солдат, Франсиско
Бальбона и Фелипе Альварес, те, что ослабли более других, стали бредить,
говоря, что видят впереди две огромные пугающие фигуры, которые, по их
разумению, были стражниками некоего прохода.
Что ни я, ни брат Хоакин, ни Васко де Агилар, ни наш проводник, ничего
подобного увидеть не смогли, а посему солдатам приказали ступать далее под
страхом сурового наказания. И что один из них, Фелипе Альварес, подчинился,
хотя Васко де Агилару пришлось его для этого избить; второй же, Франсиско
Бальбона, бросился бежать назад, криком моля Пресвятую Богородицу о помощи.
Что бежал он с изрядной скоростью и остановить его не было возможности, так
что через несколько минут он скрылся уже за поворотом сакба. Что через
мгновение раздался с той стороны оглушающий рев, от которого даже у меня
затряслись колени, а мольбы Франсиско Бальбоны, равно как и звук его шагов,
оборвались.
И что Хуан Начи Коком воспрепятствовал тем, кто хотел броситься на
помощь Франсиско Бальбоне, говоря, что по сакбу возможно идти только в одну
сторону — вперед; возвращение же назад невозможно, и дрогнувших пожирают
демоны".
Мне хотелось прервать перевод и отдышаться уже на том отрывке, где
дневник представлял нового героя хроники, вполне вероятно, сейчас
затаившегося под моими окнами. Но, надеясь встретить хотя бы еще одно
упоминание человека-ягуара в следующих строках, я одолел еще несколько
абзацев. И только последнее предложение, маячок-предупреждение, оставленное
автором специально для меня, сбило меня с ног и заставило оторваться от
книги.
Я не знаю, в какой именно миг — тогда ли, когда я впервые увидел эти
страницы и согласился взяться за их перевод, или уже позже, когда мне давали
понять, насколько серьезна игра, в которую я ввязался, и предлагали
отказаться от участия, — моя работа стала превращаться в мою страсть, в мою
жизнь, в ее смысл, в выложенный белыми камнями майянский сакб, ведущий меня
к неведомой цели и отбирающий мои силы с каждым сделанным по нему шагом.
Понимал ли писавший дневник, что созданная им книга будет обладать
магической силой, словно щупальце мифического гигантского моллюска
захлестывающей неосторожного читателя и топящего его блеклую
действительность в по-маркесовски перенасыщенной красками пучине своего
фантастического повествования?
Или же автор сам наделил этой силой свое творение? Я надеялся найти
ответ на десятки вопросов, беспокойно, как пчелы в улье, роившихся в моей
голове, в конце дневника. А он подбадривал, раззадоривал меня, раскладывал
среди строк приманки обещаний, но соблазнившись ими, я только попадал в
новые силки, еще более прочно удерживавшие меня, в то время, как миражи
обещанных ответов так и оставались где-то на линии горизонта и не думали
приближаться.
Впрочем, возможно, это бесконечное оттягивание разговора начистоту было
просто одним из уготованных мне испытаний. Преодолев разочарование и подавив
ропот, я вскоре был удостоен объяснения — если не всего, то многого.
Предостерегая свой отряд от возвращения назад по сакбу, Хуан Начи Коком
на самом деле обращался ко мне. Он глядел мне в глаза — сквозь пять
столетий, через книжную пыль и тлен, через индустриализацию, фрейдизм и
развитый социализм, через тонны дурацких однодневок в бумажных обложках о
невероятных приключениях грудастых блондинок в южноамериканских джунглях, --
через все, что должно было сформировать мое представление о мире и о месте
индейцев майя в нем. Сквозь все, что могло заставить меня взглянуть на
разворачивающуюся драму как на балаган, заставить усомниться в подлинности
этого рассказа. Он устало, но настойчиво смотрел на меня с песочных страниц,
утирая со лба пот, и я понимал: это мне предназначены его слова о дрогнувших
душах, которым суждено быть растерзанными демонами.
Отступать поздно. Где-то далеко-далеко за спиной с грохотом
захлопнулась дверь, с которой начался мой спуск в это подземелье.
Заигравшись, я пренебрег предостережениями, которыми изобиловал дневник. И
теперь, если верить Хуану Начи Кокому, единственное спасение было в
продолжении начатого пути.
И все же, прежде чем прервать короткий привал и, рассекая мачете
хитросплетения майянских суеверий и поистине иезуитских интриг
братьев-францисканцев, снова броситься, очертя голову, в дебри заковыристых
староиспанских причастных оборотов, я решил получше изучить своего нового
противника.
Кюммерлинг только беспомощно пожал плечами. В разделе "Религия и мифы
майя" этот проходимец ограничился замечанием о том, что основные боги
майянского пантеона имели по нескольку обличий и имен, а также обладали
двойниками и антиподами, отчего не вдававшимся в тонкости европейцам
казалось, что божеств у аборигенов — неисчислимое множество. Для
наглядности он привел пару слизанных с чьей-то серьезной монографии рисунков
богов, среди которых я узнал покровителя ученых и грамотности — Ицамну,
непременных Чаков, а также богиню Луны Иш-Чель.
Человек-ягуар, видимо, являвшийся достаточно заметным персонажем
майянских мифологии, все же был упомянут, но лишь вскользь, среди прочих
демонов и демиургов. Полагая, что со среднестатистического читателя и этого
будет вполне довольно, Кюммерлинг в своей характерной склеротической манере
сбился на другую тему.
Что же, ничего иного я от него и не ожидал. Оставалось надеяться, что
Э.Ягониэль не упустит возможности на таком ярком примере продемонстрировать
изумленной публике, чем отличается подлинное волшебство от ярмарочного
шарлатанства. Уж он-то не позволит себе обойти вниманием такое любопытное
создание. Я был практически уверен в своем успехе, отправляясь на поиски
человека-ягуара прямиком в глоссарий.
На "Ч" его, разумеется, не было. Он выжидающе затаился на "Я", сразу
под словом "Ягуар", выделенный сразу и жирным и наклонным шрифтами:
"человек-ягуар (миф.) — стр. 272-275". Вот это удача! Сразу три страницы,
заполненные скрупулезно собранными сведениями, смелыми гипотезами, а если
повезет, то и снабженные иллюстрациями!
267, 269, 271, 277, 279... Постойте, этого не может быть! Сначала я
решил, что в спешке пролистнул нужное место, или что склеившиеся от времени
страницы попусту треплют мне нервы. Закрыв и открыв глаза, словно
рассчитывая таким образом рассеять наваждение, я вернулся на двести
шестьдесят седьмую страницу и медленно, методично проделал весь короткий
путь до двухсот восемьдесят первой, где, к своему ужасу, обнаружил виденный
мной уже зловещий портрет Диего де Ланды.
Нужные мне два листа отсутствовали. Они были удалены из тома
аккуратнейшим образом, одним идеально прямым разрезом. Тоненькие полоски
бумаги — все, что оставалось от страниц с двухсот семьдесят первой по
двухсот семьдесят шестую — свидетельствовали о том, что речь идет не
типографской ошибке, а о преднамеренном злодеянии.
Листы, извлеченные точно таким же образом из другой книги, лежали на
столе прямо передо мной. Отрицать это было невозможно: могущие оказаться
бесценными для меня сведения о пресловутом майянском оборотне были изъяты из
случайно приобретенной мною книги той же рукой, что подкладывала мне для
перевода новые главы дневника.
Были ли эти страницы вырезаны из труда Ягониэля еще до того, как он
попал в мои руки? Или неизвестные оскопили книгу, когда она лежала,
преданная мною, дожидаясь своей участи у мусоропровода? Более вероятно
второе; иной смысл приобретала в этом случае и пропажа моих переводов первых
глав.
На мгновение я ощутил себя крысой, запертой пытливым ученым в
хитроумном лабиринте, обустроенном специальными механизмами, поднимающими и
опускающими дверки, которые открывают новые ходы, ведущие на свободу или в
западню, отсекают отходные пути, постоянно изменяют рисунок этого лабиринта,
делая запоминание изначального маршрута делом заведомо обреченным.
Нет, я не сам бежал, зашоренно глядя только прямо перед собой, по его
бесконечным дорожкам; кто-то направлял меня, отворяя и запирая дверки
возможностей, подкладывая нужную информацию, убирая со сцены персонажей, чья
роль уже отыграна, чтобы вновь оставить меня один на один с лабиринтом.
Значит, выбора не было, была лишь его иллюзия? И каков был пункт назначения
того единственного маршрута, который для меня прочертили?
Я вернулся к Ягониэлю. Увлеченный водоворотом своих — будем надеяться,
шизофренических — открытий и догадок, я уже решил было, что,
материализовавшись посреди изданного десятилетия назад научного труда,
портрет Диего де Ланды станет с такой же непосредственностью блуждать по его
страницам, возникая в той главе, на которую мне надлежало обратить особое
внимание. Но нет — юкатанский епископ был, кажется, вполне доволен своим
прежним расположением. Пассажи, посвященные человеку-ягуару, до похищения
просто соседствовали с заметками о человеческих жертвоприношениях, будучи
включены автором в раздел "Верования и обряды майя". Однако теперь мне уже
сложно было судить, о чем именно предостерегал читателя епископ.
Хуже всего было, что я до сих пор не мог связать воедино все отдельные
события, из которых складывалась — одновременно сейчас и в шестнадцатом
веке — эта странная и все более мрачная история. Может быть, я и сам принял
бы в ней более активное участие, будь правила известны мне заранее.
Пока же мне не оставалось ничего другого, как последовать совету Хуана
Начи Кокома, и, преодолев искушение броситься назад, снова пристроиться в
арьергард испанского отряда.
"Что через несколько сотен шагов от того места, где убежал от нас на
свою погибель Франсиско Бальбона, увидели мы двух вытесанных из камня идолов
невеликого размера — каждый из них едва доходил мне до пояса; однако же,
вид у этих каменных карликов был пресвирепый, глаза круглые и выпученные, а
рты полны громадных клыков. Что Фелипе Альварес, не доходя еще и двадцати
шагов до них, и смотря не самих божков, а высоко над ними, пришел в такой
ужас, что потерял дар речи и обмочился.
Что ударами и пинками Васко де Агилар провел его мимо тех идолов,
преодолев самое отчаянное его сопротивление. И что, не взирая на ласковое
обхождение и ангельскую кротость, с которою обращался с несчастным взявший
над ним опеку брат Хоакин, оный Фелипе Альварес более уже в себя не пришел.
Что из звуков он издавал лишь мычание, с губ же его постоянно стекала слюна,
а глаза были широко раскрыты и обращены в пустоту.
Что следующей ночью на привале Фелипе Альварес был убит ударом кинжала
в сердце. И что совершившего это злодеяние установить не удалось; никто
этого и не желал, так как своим непрестанным мычанием несчастный внушал всем
такую тоску и страх, что и я, и прочие были в душе благодарны его убийце.
Что проводник наш, Хуан Начи Коком, доверяя мне более прочих, сказал
после этого, что среди нас есть человек, который знает о конечной цели
нашего похода более его самого. Что этот-то человек и мог прикончить Фелипе
Альвареса, поступая согласно тайным своим соображениям.
Что хотя тогда я не понял, о чем со мной говорит проводник, однако
решил, улучив возможность, вновь попробовать дознаться о том, что известно
об этой цели самому индейцу. Что на сей раз тот отпираться не стал, и только
лишь удостоверившись, что другие нас не слышат, поведал мне преудивительную
вещь.
Что, по его словам, недалеко от места под названием Калакмуль, куда,
вероятно, и вел сакб, располагался древний храм, содержавший небольшое
хранилище самых сокровенных книг его предков. Что об этом храме его дед
говорил, что в нем лежит также и некая рукопись, которую принято называть
летописью грядущего, потому что век за веком она раскрывает будущее майя и
всего мира, и предрекает его неизбежную кончину, называя с точностью день, в
который небеса обрушатся на землю.
Что рукопись та описывает и знамения, по которым возможно будет
определить приближающийся Апокалипсис, дабы дать посвященным время
возвестить предначертанное остальным майя, предоставив этому народу время
для молитв и прочих необходимых приготовлений. Что это знание тайно, и тайна
эта охраняется людьми, демонами и богами наравне. И что знание это проклято,
как прокляты и все посвященные в него.
Что, по словам проводника, сам он только потому слышал о нем, что мать
его относилась к старинному роду, наиболее достойные сыны которого правили в
древности всеми этими землями, и что царская кровь течет и в его жилах.
Рассказал он также, что в детстве в доме их жил некий старик, которого он
тогда почитал за своего деда, и что этот старик не работал и ничего не делал
в доме, а только играл с мальчиком и рассказывал ему сказки, требуя, чтобы
тот их запоминал. И что в один день старик ушел за порог и более никогда не
возвращался.
Что многие небылицы его Хуан Начи Коком сумел запомнить, в их числе и
историю о храме в Калакмуле. И что о смысле этих сказаний и об их значении
задумался он и догадался лишь десятилетия спустя.
Что когда я спросил его, отчего он не желал говорить мне об этом ранее
и стал говорить теперь, ответил мне Хуан Начи Коком, что время его истекает
и скоро он отправится в подземный мир; я же, по его разумению, являлся тем
человеком, которому ему надлежало передать это послание. Что о многом,
выходя из Мани в поход, он еще не знал сам, однако оно открылось ему в пути,
через сны и видения. Что незримой рукой был ведом и я сам, оттого и защищал
проводника от убийц и от гнева товарищей. Что послание то в один день станет
мне известно, и что на меня будет возложена обязанность передать его далее".
La revelacien
Должен признаться, я далеко не сразу сумел осознать весь смысл
прочитанного, поистине вселенский масштаб описываемых в дневнике событий, и,
в особенности, двигающих их тронутых тысячелетней ржавчиной древних
механизмов.
Постепенно возводя шаткую башню своего понимания происходящего я все
еще не был готов отвлечься от работы скромного каменщика, один из другим
укладывающего кирпичики запретных знаний, чтобы, окинув уже взглядом
архитектора все здание целиком, увидеть в нем его будущие контуры.
Почти все кирпичи были уже обожжены и лежали у моих ног, оставалось
лишь водрузить каждый из них на свое место, и, поднявшись на балкон
построенной башни, оглядеть мир с новой, недоступной прежде высоты. Однако я
отчего-то оттягивал этот момент, предпочитая увлеченно месить раствор и с
деланно-беззаботным свистом в сотый раз выравнивать уже уложенные камни.
Глядеть только себе под ноги было спокойнее, чем увидеть наконец, куда ведет
меня выбранная мною дорога.
И хотя автор дневника, утратив веру в мою проницательность, уже перешел
от полунамеков и ребусов к популярным объяснениям, я продолжал прятать
голову в песок и делать вид, что все равно ничего не понимаю.
В первые минуты меня просто переполнили счастье и гордость оттого, что
я, по всей видимости, с достоинством выдержал все испытания, и написавший
отчет все же решился приподнять завесу над его главной загадкой. Теперь я
знал: не тонны золотых украшений, не драгоценные камни манили Диего де
Ланду, не ради обретения потерянных кладов майя юкатанский епископ принес в
жертву сельве десятки испанских конкистадоров. Нет, он желал обладать
сокровищем куда более ценным: не иначе, как древний манускрипт являлся
магическим артефактом, во всяком случае, францисканец должен был в это
верить.
Заполучить в свое распоряжение самое сокровенное предсказание майянских
жрецов, прикрыв дерзкую операцию бутафорской охотой на ведьм — вот что
замыслил настоятель монастыря св.Антония. Быть может, об этой потерянной
летописи ему было известно нечто такое, о чем индейский проводник не
догадывался, несмотря на свои прозрения. Так или иначе, те силы, которые
Диего де Ланда не поскупился выделить на экспедицию в Калакмуль (я поверил
Хуану Начи Кокому, считавшему, что отряд двигался именно туда), были
достаточным доказательством важности миссии, возложенной на автора отчета.
Зачем? Я мог помыслить лишь об одной причине.
Власть! Предсказания грядущего Апокалипсиса были наверняка далеко не
единственными сведениями, сокрытыми в летописи. Считая, что он сможет
причаститься тайн будущего, епископ де Ланда мог надеяться обрести ответ на
многие вопросы, касавшиеся и испанского завоевания Юкатана, и
предначертанного для всей Европы. Более того, история с захватом манускрипта
отдавала и политикой: обладатель единственного точного пророчества волен
раскрывать его частично или полностью, правдиво или нет, трактовать в
выгодном для себя ключе, манипулируя безоговорочно верящими в него
индейцами. Возможно ли вообразить более могущественный инструмент для
подчинения непокорных иноверцев, чем установление монополии на толкование их
священного писания?
Оборвав очередную главу на словах, дразнящих любопытство читателя и
распаляющих его фантазию, писавший давал мне понять: история не окончена.
Хотя в последней прочитанной мной главе и не находилось прямых указаний на
то, что содержание манускрипта позже стало известно автору дневника, мне
отчего-то казалось, что дело обстояло именно так.
Отныне я был просто обязан дочитать его до конца. Происходящее со мной
давно уже вышло за рамки занимательного кабинетного приключения, призванного
скрасить рутину моих будней, но только сейчас я начинал догадываться, почему
так выросли ставки в этой игре. Если я действительно стоял на грани
раскрытия одной из величайших тайн древних майя, если мог вместе с
пробравшимся в Калакмуль конкистадором услышать предназначенные лишь
избранным предсказания, и — как знать? — заглянуть сквозь пелену веков не
только в прошлое, но и в будущее, — имел ли я право отступить?
Наконец, пути назад у меня не было хотя бы потому, что я и сам бы уже
не согласился вернуться в свою обычную жизнь. Жизнь? Разве можно было
назвать этим чудесным, великим словом мое жалкое прозябание, существование
от заказа до заказа, которые всего-то и позволяли мне, что купить еще
продуктов да оплатить счета за воду и электричество, и для чего? — просто
чтобы протянуть до следующих заказов, до пенсии, до смерти.
В детстве я предпочитал книжки о моряках и ковбоях прогулкам во дворе с
соседскими мальчишками, — не знаю, от болезненной ли своей стеснительности,
или от того, что взбивать конскими копытами пыль прерий и оборонять от
краснокожих покосившиеся форты мне казалось куда более увлекательным, чем
бить из рогатки чужие стекла и делать несчастным бродячим кошкам инъекции
одеколона "Красная Москва", чем развлекались дворовые хулиганы.
Прошло больше тридцати лет — и что изменилось? Фенимор Купер и Жюль
Верн все еще занимали привилегированные места на моих пыльных книжных
полках. Это уже был почет скорее формальный, сродни тому, которого
удостаиваются ушедшие в отставку ветераны, — по круглым датам их исправно
украшают блестящими медальками из дешевых никелевых сплавов, но к
наставлениям их уже никто не прислушивается, а их воспоминания о былых
военных подвигах воспринимаются как рыбацкие байки.
Я вырос из них, но это не значило, что мне стало уютнее в реальном
мире, и что взрослый я отдавал предпочтение дружеским попойкам и
ухлестыванию за женщинами — тому, чем полагается заниматься в свободное
время твердо стоящим на этой земле мужчинам. Нет, я по-прежнему отчаянно
пытался укрыться в вымышленных мирках, при чтении поднимающихся и обретающих
ложный объем, как картонные фигурки со страниц таких специальных детских
книжек, знаете? Только вот в мирки Верна мне больше не верилось: теперь-то я
видел, что за их раскрашенной поверхностью ничего нет.
Однако стоило мне ввязаться в историю с испанским дневником, таким
достоверным, таким подлинным, как неубедительной картонной декорацией стал
казаться весь мир вокруг меня. И, окунувшись в магическую реальность
дневника, возвращаться в свою блеклую, плоскую, так называемую "настоящую
жизнь" стало для меня делом просто немыслимым.
В компании суровых, по глаза заросших бородой конкистадоров я
чувствовал себя уютнее, чем с немногими чудом сохраненными университетскими
приятелями. Я охотно разделял с испанцами все тяготы их похода и не бежал от
угрожавших им опасностей, рикошетом бивших и по моей жизни. Я поверил в их
цель, после чего она стала и моей тоже. Я вместе с ними бился над разгадкой
истинных задач экспедиции, и мне выпала честь узнать о них одним из первых.
Последний отрывок мне пришлось изучить заново не менее трех раз. Я
чувствовал себя провинциальным туристом, который до тошноты долго трясся в
старом разваливающемся автобусе, вслед за загорелым жилистым гидом
пробирался по узким и скользким тропам, все на свете проклял и пожалел, что
прельстился на посулы турагентства, но взобрался-таки на некую заветную
гору. И вот проводник разрешает остановиться и передохнуть, а сам с
загадочной улыбкой отодвигает раскидистые ветви, и перед тобой предстает вид
настолько невероятный, что у тебя перехватывает дыхание, ты теряешься и не
знаешь, на чем остановить взгляд, а в лицо плещет холодный ветер, высушивая
испарину, снимая усталость и освежая восприятие.
Тебя пронизывает осознание собственной сиюминутности, бренности,
тщетности в сравнении со спокойным, почти вечным величием того, что ты
видишь перед собой. Потом ты пробуешь, чтобы поймать и посадить в золотую
клетку хоть частицу этого переживания, сделать фотографию. Достаешь свою
дурацкую дешевенькую камеру, наводишь ее и растерянно понимаешь, что
объектив захватывает только крошечный прямоугольник безграничного
пространства, раскинувшегося перед тобой. Беспомощно переводишь видоискатель
с одной детали на другую, но куда там! — величественной этой картине тесно
даже в поле твоего зрения, а сто пятьдесят квадратных сантиметров
фотокарточки будут ей настолько малы, что не стоит и пытаться втиснуть ее
туда.
Я тщился поймать в видоискатель своего понимания все грандиозное
полотно, с которое создавший его художник представил, наконец, на суд
зрителям. Обряд посвящения состоялся, но был ли я готов к открывающемуся мне
знанию? Уверен, даже самому автору дневника было непросто поверить в
услышанное — а ведь в его время ангелы и бесы еще разгуливали на свободе, а
не были загнаны в резервации специалистами по delirium tremens.
"...Что это знание тайно, и тайна эта охраняется людьми, демонами и
богами наравне. И что знание это проклято, как прокляты и все посвященные в
него... И что на меня будет возложена обязанность передать его далее..."
Передать далее? Уж не для того ли и писался дневник, чтобы сохранить и
донести до других полученные его автором сведения?
Неужели я и в самом деле был не случайным читателем старинных путевых
заметок, а адресатом послания, отправленного до востребования через столетия
и континенты? Эта версия казалась совершенно невообразимой, фантастической,
и все же только она была способна выдержать критику. Только в ней находилось
место для всех удивительных событий, которые потрясли мою жизнь в последние
месяцы. Она единственная объясняла их и давала представление о том, чего мне
приходилось ждать в будущем.
Но думая о собственной избранности, я все еще не понимал пугающего
значения всех прочтенных мною строк. Я жадно заглотил наживку целиком, даже
не почувствовав стального крючка, на который она была насажена. Он дал о
себе знать лишь полчаса спустя.
Вслушиваясь в отдаленный гул машин и доносящийся с Арбата слабеющий
гомон толпы, я возбужденно вышагивал вокруг овального обеденного стола в
большой комнате и старался объединить все, что со мной произошло, в единое
целое.
Итак, допустим, что переводимый мною дневник со всей его
приключенческой мишурой был всего лишь введением, подготовкой к неким
откровениям, пророчествам, содержавшимся в более поздних главах. Положим,
описываемая в нем история правдива и, более того, понимать самые странные ее
части надлежит именно буквально, а не как некую метафору. То есть, если
упоминаются демоны, охраняющие сокровенные знания от любопытных, в них лучше
поверить и прислушаться к предостережениям. Что же тогда? Я попробовал
восстановить всю историю с самого начала...
...Отправленный в поход за некими майянскими книгами и идолами
испанский дворянин вместе со своими товарищами и подчиненными оказался
марионеткой в руках сил куда более могущественных, нежели корона или
церковь, хотя сам поначалу считал, что выполняет именно их волю. Не поставив
его в известность о подлинной задаче экспедиции, Диего де Ланда доказал, что
сам играл независимую партию, цели и смысл которой были понятны только ему
самому.
Будущий юкатанский епископ оправдал выделение таких значительных
ресурсов для столь туманной миссии опасениями индейского мятежа. Даже если
такая угроза действительно существовала, интуиция подсказывала мне, что де
Ланда использовал ее скорее как предлог для осуществления своих теневых
планов. Он составил их уже за месяцы до происшествия с собакой ключника,
выведшей того на языческие капища в подвалах монастыря в Мани. Через
осведомителей ему стало известно о существовании некоего старинного
майянского свитка с мрачными и грозными предначертаниями, обладание которым
сулит ему безграничную власть над умами майя, над судьбой полуострова, а
возможно, и нечто намного большее.
Знал ли он, где искать манускрипт? Хотя летучие отряды рассылались из
Мани во все концы Юкатана, самый крупный отправился именно в Калакмуль.
Остальные, вероятно, были просто прикрытием, а уничтожение тысяч книг на
грандиозном в своем варварстве auto de fГ© — попыткой скрыть пропажу
важнейшей из них. Де Ланда хотел завладеть свитком во что бы то ни стало, и
исполняющие его приказание конкистадоры не останавливались ни перед чем. Ни
загадочное исчезновение и предполагаемая гибель половины отряда в неурочную
грозу, ни предупреждения перепуганных индейцев (планы настоятеля каким-то
образом были донесены майянским старейшинам), ни нападения свирепых дикарей,
ни вспышка болотной лихорадки, ни сопротивление, с которым сама сельва,
казалась, встречала чужаков, — ничто не поколебало их решимости. Да,
солдаты роптали, но все поползновения к бунту были подавлены командирами
отряда в зародыше. Индейский проводник говорил, что один из людей в отряде
точно знал, что за добыча ждала его в конце пути, что именно надлежит
искать, чтобы затем доставить это нетерпеливо дожидавшемуся вестей епископу.
И мне еще только предстояло вывести этого человека на чистую воду...
Но если есть одни силы, стремящиеся взломать печати и узнать запретное,
то, согласно предупреждению Хуана Начи Кокома, должны проявить себя и
другие, противодействующие им, эти сведения оберегающие. Зная об этом, можно
ли было продолжать считать все напасти, обрушившиеся на экспедицию, простой
случайностью, и отказаться от поисков их скрытого значения? Нет, беды, раз
за разом подвергавшие отряд децимации, и не могли быть ничем иным, кроме
результата демонического или же божественного вмешательства.
Мне вспомнился тот вечер, когда я прочел главу, в которой лишь недавно
выступившие в поход конкистадоры потеряли половину отряда, оставленную
сторожить лагерь. Единственная иллюстрация в той главе — отталкивающий
уродец, изображенный в самом конце, на незанятом буквами месте, звался Chac.
Чак, один из самых могущественных майянских богов. Так могли ли
разразившаяся гроза, озаряющая незрячее черное небо ветвистыми молниями, и
хлынувший на сельву ливень, смывший все следы исчезнувших людей и коней,
быть проклятиями и слезами Бога дождя? Не содержали ли и другие роковые
происшествия тайных знамений, которые я не смог разгадать из-за своей
неискушенности?
Участники экспедиции подвергли себя опасности, едва ступив на путь,
который мог привести их к упоминавшемуся Хуаном Начи Кокомом знанию...
Знанию, вероятно, содержавшемуся в позднейших главах заметок... И, значит,
достаточно было сделать первый шаг по ведущим к ней тропе...
Бумажку, которая поставила все на свои места, мне вложило в руки
Провидение. Обычно я, не задумываясь ни секунды, швырял в урну квитанции,
вручаемые в бюро при передаче готового заказа. Но та каким-то чудом избежала
этой доли, спрятавшись в заднем кармане брюк и пересидев там несколько
чисток.
То, что вчера показалось бы мне клочком паршивой бумаги с чьим-то
небрежным росчерком и расплывшимся синим штемпелем, сегодня превратилось в
бесценный документ, в ту самую, на первый взгляд ничем не примечательную, но
заветную костяшку домино, которая падает первой и увлекает за собой тысячи
других, открывая взгляду новые узоры и зашифрованные рисунки.
"Бюро переводов ...Азбука", и далее — от руки: ...заказ выполнен,
принят. Выплачено 970 руб.00 коп. Семенов И.". Забавная, похожая на яйцо
буква ...о", уже будила во мне беспокойные воспоминания, но невиданная ...з"
с захлестом чуть ли не на две строчки вниз, не оставляла никаких сомнений.
Я точно знал, где видел такой же почерк, я слишком долго и слишком
внимательно всматривался в те четыре слова, и они плясали у меня перед
глазами до сих пор,
словно выжженный в глазной сетчатке неосторожного рабочего слепящий
зайчик пламени сварочного аппарата.
"Они идут за мной". В панике брошенная в конце одной из глав
карандашная надпись, стертая и утопленная в крови — она была написана той
же рукой, что выдавала мне расписки за сделанные переводы в бывшей детской
библиотеке.
Теперь я понимал, кто читал дневник до меня, какие посулы, заставившие
его выхватывать крупицы знания у меня из-под носа, он увидел в прочтенных им
страницах, зачем ему было так стараться перевести раньше меня новые главы
дневника и скрывать при этом от меня и их содержание, и свою работу. И я
знал, какую цену ему пришлось за это заплатить. Неясно было однако, до
скольких глав успел добраться притворявшийся равнодушным клерк из моего
старого бюро, и что именно навлекло гнев заказчика, если за убийством стоял
он? Расправились ли с ним за то, что он покусился на чужие секреты, или же
такая судьба ожидала любого, кто прикасался к испанскому дневнику? Вот на
этом-то месте и повалилась та самая костяшка домино.
Уничтожившие любопытного клерка создания, добравшиеся, верно, и до
первого переводчика, истерзавшая меня болезнь, потусторонний ночной гость,
вопли юкатанского лесного дьявола в моем дворе — все это были звенья одной
цепи. Цепь эта уходила в темный омут, и к ней был прикован сказочный ларец.
Пытаясь достать его, я сам вытягивал из мрака звено за звеном, и каждое из
них было ужаснее предыдущего.
Я повторял судьбу неназвавшегося испанского офицера, мы с ним вместе
делали каждый новый шаг, преодолевая все большее сопротивление, словно
натягивая все больше невидимый жгут, упрямо продвигаясь вперед --
одновременно — он в шестнадцатом веке, я — в двадцать первом. Я больше не
был наблюдателем, незаметно для себя я стал частью этой истории, увязнув в
ней по пояс, и продолжал — теперь уже добровольно — погружаться все
глубже.
Творившееся со мной было тенью, повторением случившегося пять веков
назад. Но может быть, и первое, и второе были отголосками, реинкарнациями
неких изначальных откровений, состоявшейся невообразимо давно первой
передачи Знания? Знания, которое впоследствии кочевало от хранителя к
хранителю — иногда напрямую, от учителя к ученику, иногда — через
посредников, пропадая на долгие столетия и снова возвращаясь в наш мир из
небытия, приводя за собой сонмы демонов и чудищ... Из поколения в поколение,
из эры в эру, из уст в уста, с пергамента на бумагу, от рождения Вселенной
— и до ее последнего вздоха, который само и предрекает, и описывает.
Если так, то в эти самые минуты я проходил обряд посвящения, и в
ближайшее время должен был принять на себя обязанности хранителя --
приобщиться к тайне, оберегать ее, покуда хватит стойкости, а затем — найти
последователя и передать ему ее. Была ли предусмотрена награда за честное
исполнение этого тяжкого долга? Если сильные мира сего алкали скрытых в
рукописи секретов, наделяли ли эти секреты своих носителей властью и мощью,
как мог полагать де Ланда? Увы, вряд ли...
Францисканец не мог знать всего. Не думаю, что к порогу его кельи по
ночам являлся молчаливый голем: одного такого предупреждения многим хватило
бы, чтобы утратить навсегда охоту разыскать мифическую рукопись. Но я-то это
предупреждение получил, и теперь понял, что мне оно мне сулило.
Надпись "El conocimiento es una condena" была еще одной частью мозаики,
которую я аккуратно положил рядом с другой: "...Что это знание тайно, и
тайна эта охраняется людьми, демонами и богами наравне. И что знание это
проклято, как прокляты и все посвященные в него..."
Бывает, когда строишь в уме сложные схемы, стараясь разложить по
полочкам разрозненные явления и увидеть в них закономерности, путеводная
нить логики выскальзывает из рук, и, пока не найдешь ее снова, казавшаяся
стройной система вдруг представляется нагромождением не связанных друг с
другом элементов, половина из которых — вообще лишние. Или, чрезмерно
увлекшись изящным вариантом решения, начинаешь закрывать глаза на несомненно
принадлежащие к конструкции детали, только потому что им нет места в этой
красивой схеме, они могут обременить ее, и придется строить все заново.
Согласовав между собой все частички истории с дневником, я не подумал
только об одном: что, если эмиссар де Ланды сумел выполнить свое поручение?
Что, если вопреки обещаниям индейского проводника, древняя рукопись так
никогда и не попала в руки автора заметок, но была обнаружена другим
человеком, который затем успешно доставил ее настоятелю монастыря св.Антония
в Исамале? Ведь состоялось же то аутодафе! В чем был смысл проводить его,
если центральная часть сложного, многоступенчатого плана, каким мне виделась
вся интрига вокруг летописи, закончилась провалом, и Диего де Ланде не
удалось получить манускрипт? Могло ли случиться так, что на самом деле он
наложил на него руки? Судя по всему, это должно было повлечь некие переломы
в его жизненном пути... Были ли они? Да, были. Скандал с аутодафе, вызов в
Испанию, отстранение от должности и процесс, затеянный против него по
обвинению в превышении полномочий.
А затем — личное заступничество Генерала францисканского ордена,
чудесное оправдание на мадридском разбирательстве, и триумфальное
возвращение на Юкатан — чтобы вскоре занять освободившееся место епископа.
После истории с летописью он не только не пострадал, но и, напротив,
вознесся. Скептики скажут: епископ — не Папа, и даже не кардинал, таких
высот вполне возможно достичь и без помощи высших сил. Однако кто сказал,
что сам де Ланда непременно хотел для себя папских регалий? Не обязательно
взирать на мир с балкона собора святого Петра, чтобы вершить его судьбы...
Нет, рано, слишком рано было еще делать выводы. Я по-прежнему нуждался
в новых главах путевого журнала, чтобы окончательно разобраться в
происходящем.
За окном была уже глубокая ночь, но спать совсем не хотелось. И на
улице, и на лестничной клетке стояла полная тишина, и не напряженная, что-то
скрывающая, а обычная, пустая. Я чувствовал: что бы ни преследовало меня
прошлым вечером в моем дворе, оно ушло, отступило, хотя бы и на время. Но
успокоения мне это не принесло: я был слишком взволнован своими последними
открытиями, чтобы уснуть.
Три сорок... КВ-радиостанции в такое позднее время передают только
легкий джаз, ведущие досыпают последние часы перед утренним эфиром. А мне
вдруг так захотелось послушать последние новости! Пусть пожары, пусть войны,
пусть ограбления, лишь бы что-нибудь реальное, современное, любой
спасательный круг, который не дал бы мне окончательно захлебнуться в тягучей
смеси старинных хроник, мистических подтекстов и собственных домыслов...
Прикрыв за собой на всякий случай и кухонную дверь, я принялся крутить
ручку настройки на радиоле, пока унылые завывания пустого эфира, дробная
фортепианная капель и задумчивые саксофонные соло не сменились человеческими
голосами.
"...разумеется, Андрей Валерьевич, я совершенно с вами согласен.
Последние события не могут не вызывать определенной встревоженности,
особенно у тех из наших слушателей, кто пристально следит за новостями.
Создается впечатление, что различные стихийные бедствия происходят все чаще
и чаще. Вот, возьмем хотя бы последнее землетрясение в Пакистане. Речь идет
уже, насколько мы понимаем, о сотнях тысяч жертв, разрушения просто
гигантские. Стоит ли напоминать о недавнем цунами в Юго-Восточной Азии,
унесшем жизни более двухсот тысяч человек. Или об ураганах, которые один за
другим проходят по Соединенным Штатам — заметим, намного чаще, чем раньше,
и тому есть свидетельства метеорологов. Новый Орлеан, Хьюстон, не говоря о
десятках менее крупных городов, по нынешний день не могут оправиться от
предыдущих ударов стихии, а по прогнозам их ждут новые штормы. Ну и у меня к
вам такой вопрос: это у нас, я имею ввиду — людей, которые следят за
новостями, просто такое впечатление складывается, а на деле статистически
ситуация всегда такой была, или все же есть какие-то глобальные изменения,
скажем, связанные с парниковым эффектом? Напоминаем нашим уважаемым
радиослушателям, что сегодня ночью у нас в студии гости — Андрей Валерьевич
Сузи, глава Росгидрометцентра, Марат Зиновьевич Готлиб, геолог, специалист
по тектонике, и Сергей Кочубеевич Шайбу, руководитель МЧС. Прошу, Андрей
Валерьевич..."
Я с недоверием уставился на приемник. Неужели в полчетвертого ночи
министр и глава Росгидрометцентра, вместо того, чтобы спать, принимают
участие в какой-то популярной радиопередаче о природных катастрофах? Нет,
быть того не может. Наверное, просто запись старой передачи прокручивают...
"Спасибо. Я считаю, глобальные климатические изменения пока не
начались. Вот взять ураганы, да, о которых вы говорили, в Мексиканском
заливе, в США. Ну, пока нет достаточно оснований говорить о том, что они
связаны, к примеру, с парниковым эффектом. То есть, в будущем, если выбро...
