Дмитрий Глуховский. Сумерки
страница №10
...мыслии. Вы же самивидели следы ягуара, но это не все, был еще и голем...
— Нет никакого голема, как нет и ягуара, — сморщился он. — Вы же
взрослый человек. И не надо уводить разговор в сторону, которая не имеет
никакого отношения к делу.
— Как же не имеет?! — запротестовал я, но он нетерпеливо отмахнулся.
— Почему вы не сказали, что знаете, отчего погибла ваша соседка? Вы
отдаете себе отчет в том, что первым попадаете под подозрение?
— Я? Но вы сами видели, нападали и на меня... — растерянно пролепетал
я. — Больше того, нападали, как раз, именно на меня... Ягуар... Или
оборотень...
— Да что вы заладили со своим ягуаром? — раздраженно бросил он. --
Подслушали наш разговор на лестничной клетке и схватились за соломинку? И
почему вы не сказали главного?
— Главного?..
— Вам ведь было с самого начала прекрасно известно, что вся эта
история вертится вокруг вас и вашей работы!
— Но откуда вы...
Тут он движением мясника, вспарывающего брюхо поросенку, расстегнул
свой портфель, и, засунув руку ему в нутро, выдернул оттуда ворох
забрызганных кровью страниц.
— Узнаете?!
Да, я их сразу узнал — те самые листы с переводом первых нескольких
глав, сделанные мной под копирку для личного пользования и похищенные
кем-то, когда я бросил их у мусоропровода в одном из приступов малодушия. Но
откуда они взялись у майора?
— Вы ведь давали их прочесть вашей соседке? Не смотрите на меня так,
для органов не составляет ни малейшего труда выяснить, кому они
принадлежали. Пометки на полях сделаны тем же почерком, каким написаны от
вашего имени жалобы в домоуправление на соседей-алкоголиков. Если эти
кляузы, конечно, тоже не дело рук големов, — он скривился в подобии улыбки.
— Они были у соседки? — я тщетно пытался свести все воедино.
— Ваши экзерсисы, — Набатчиков тряхнул листами перед моим носом, --
она по достоинству не оценила, засунула их на шкаф, вместе со старыми
газетами. Убийца, искавший бумаги, даже не догадался посмотреть там.
— Уверяю вас, я ни за что не стал бы... У нас не было таких отношений,
чтобы...
Я даже толком не мог завершить фразу: мысли мои уже побежали в другом
направлении. Бедная Серафима Антоновна... Я-то винил в краже перевода
демонов и оборотней, но, оказывается, моя любопытная соседка их опередила.
И, наверное, успела даже прочесть, прежде чем определить вместе с прочей
бумажной требухой в очередь на выброс. Так значит, ее страшная смерть в ночь
землетрясения была неслучайной? "Они" пришли за ней, точно так же, как
пришли ранее за клерком из прежней переводческой конторы? Так же, как
приходили и за мной?
Майор без спроса перехватил мои мысли.
— Вряд ли мы обратили бы внимание на эти бумажки, кабы не
подозрительное исчезновение некого гражданина Семенова, сотрудника бюро
"Азбука". Почерк тот же, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы связать оба
убийства. От гражданина Семенова, правда, осталось только пять литров крови,
неравномерно распределенные на двадцати квадратных метрах офисной площади.
По удивительному совпадению, гражданин Семенов принимал от вас готовые
переводы с испанского языка, о чем свидетельствуют записи в журнале заказов.
Я нашел в себе силы только кивать в такт его рассуждениям.
— И вот вчера, всего через несколько минут после боя Курантов, мне
приходится бросить семью и друзей, и ехать в Бибирево, потому что в
новогоднюю ночь на крыше одной из новостроек группа неустановленных лиц
вскрывает грудные клетки другим лицам, вырывает их сердца и отрубает им
головы. Кровищи, доложу я вам, давно уже столько не видел, — он
остановился, чтобы посмаковать мой испуг и отвращение с садизмом, с каким
злые дети наблюдают муки пытаемых ими насекомых.
— И что же мы находим на месте преступления? — драматически произнес
майор, убедившись, что желаемый эффект достигнут. — Продолжение ваших
трудов, Дмитрий Алексеевич. А также некоторые еще менее внятные записи о
грядущем конце света.
— Какое продолжение? — ошеломленно спросил я.
— Сейчас-сейчас... — он снова запустил руку в портфель и, покопавшись
там, извлек другие страницы, тоже все в кровавых пятнах. — Так, так... где
это у нас было? Ага... "Век за веком она раскрывает будущее майя и всего
мира, и предрекает его неизбежную кончину, называя с точностью день, в
который небеса обрушатся на землю", — он помычал, водя пальцем по строкам,
и продолжил, — ...так, вот оно — "...приближающийся Апокалипсис, дабы дать
посвященным время возвестить предначертанное остальным майя, предоставив
этому народу время для молитв и прочих необходимых приготовлений. Что это
знание тайно, и тайна эта охраняется людьми, демонами и богами наравне!" --
победоносно закончил он и положил листы на стол. — Итак, мы обнаруживаем
ваш перевод — или его следы — на местах всех трех убийств, одно из
которых, прошу не забывать, множественное. Напрашиваются выводы...
Я прислонился к дверному косяку, стараясь успокоиться, собраться с
мыслями, срочно изобрести аргументы, чтобы отразить его натиск.
— Сейчас я расскажу вам, что происходит, а вы поведаете мне вашу роль
в этой истории, договорились? В Москве действует некая языческая секта,
которая, под влиянием предсказаний всяких индейцев вообразила, что скоро
наступит конец света. Подкрепляя свои убеждения переведенными вами, Дмитрий
Алексеевич, текстами — хотя не исключено, что вы их просто сами и сочиняете
— они совершают ряд ритуальных убийств. Иногда в качестве жертв избираются
те, кто встает у них — или у вас — на пути, или просто случайно, даже ни о
чем не подозревая, прикасается к вашим тайным писаниям, — он иронически
приподнял брови. — Подобные случаи — и у нас сплошь и рядом, и в
зарубежной практике известны. Сатанисты там, свидетели чьи-то,
старообрядцы... Преступники, как обычно, считают себя богоизбранными и
верят, что после Армагеддона им зачтется. Да... Пальчики мы уже сняли, все
экспертизы проводятся, скоро будут результаты. А пока их нет, как нет еще и
обвинения против вас, вы можете добровольно признаться, что являетесь
руководителем и духовным наставником этой секты.
Я отчаянно замотал головой, словно связанный по рукам и ногам висельник
с кляпом во рту, для которого это последний способ выразить свое несогласие
с приговором.
Но так как на сей раз Набатчиков явился без напарника, то роли и
плохого, и хорошего следователей ему пришлось разыгрывать в одиночку.
Недобрая гримаса на его небритой физиономии сменилась на другую,
предположительно изображавшую понимание и даже сочувствие.
— Или, может быть, вы сами — жертва? Вами воспользовались? Вас
заставили заниматься этим текстом? А теперь отступать — слишком поздно, и
вы опасаетесь за свою жизнь?
— Я не знал, к кому обратиться, — прошептал я. — Милиция не
занимается мистикой...
— Знали бы вы, чем только не занимается у нас милиция, — он тяжко
вздохнул и почему-то похлопал себя по животу. — И говорю вам, нет тут
никакой мистики. Вы сами видели ваших тигров или чертей? Нет! И никто их не
видел. Преступники просто пытаются сбить нас со следа. А может быть, это
часть обрядов. Однако вернемся к делу. Вы утверждаете, что переводите эти
опусы с испанского. Можете предъявить оригинал?
— Конечно. Погодите секунду, — оставив его на кухне, я прошлепал в
комнату и вернулся с вырезанными из старой книги листами.
— Следствие приобщает этот материал к делу, — безапелляционно заявил
он, и листы исчезли в его портфеле.
— Постойте, но мне надо сдать их обратно в бюро...
— Не волнуйтесь, мы сдадим их за вас. Но для начала вы должны сдать
нам само бюро, — он иезуитски улыбнулся. — Название и адрес.
— "Акаб Цин", — мне пришлось продиктовать по буквам.
Записав все в блокнот круглыми, старательно вычерченными буквами,
Набатчиков закрыл его и погрозил мне карандашом.
— В ближайшие сутки оставайтесь дома. Через пару часов мы навестим
вашу фирму, а там уже и до развязки недалеко. Но если за вами следят — а за
вами, скорее всего, следят — дожить до финала будет для вас не так-то
просто, — он сгреб со стола все бумаги и направился к выходу.
— И почему именно сейчас это надо было делать? — посетовал он,
застегиваясь. — Так вчера хорошо сидели... А сегодня вечером должны были с
детьми в театр идти, на бенефис Анисимовой...
— Какой Анисимовой? — насторожился я.
— Валентины Анисимовой. В кукольный театр. Говорят, отличная
постановка, кстати, что-то о завоевании Латинской Америки, по-моему. До
этого ходили на "Приключения Петрушки", дети были в восторге...
— Погодите-ка... Разве эта Анисимова не умерла еще десять лет назад?
— спросил я озадаченно.
— Что за чушь! Конечно, нет. С чего вы взяли? Две недели назад были с
семьей на спектакле, она на сцену выходила.
Ощущение реальности вдруг покинуло меня, и, чтобы убедиться, что не
сплю, я по-кастанедовски посмотрел на свои ладони, а потом еще и ущипнул
себя украдкой за ногу.
— Ну, не поминайте лихом, — он шагнул за порог. — Ведите себя
хорошо, и тогда завтра мы с вами увидимся еще раз.
— Если конец света не настанет, — пробормотал я себе под нос, но он
все равно расслышал.
— Неужели вы верите в подобную белиберду? — майор разочарованно
покачал головой. — Очнитесь, ничего не будет!
Возражая ему, на улице заверещала автомобильная сигнализация, потом к
ней присоединилась еще одна, и через пару мгновений, словно заразившись
кликушеством, весь двор зашелся в этой спонтанной машинной истерике. С кухни
послышался уже знакомый щемящий звон посуды, и я, первым сообразив, что
происходит, крикнул Набатчикову:
— Сюда! В проем! Землетрясение!
Очертания стен и сетчатого чулка лифтовой шахты, слепящие контуры окон
смазались, потеряли четкость; казалось, все вокруг подернулось мелкой рябью,
будто состояло не из твердой материи, а из зыбкого, дряблого желе. Этот
озноб через ступни, через впившиеся в дверной проем руки, передался нам, и
еще несколько нескончаемых минут нас колотило так безжалостно, что я
подумал: вот оно...
Я слышал, как застонал весь дом — основательный, на совесть и на страх
построенный немецкими военнопленными под дулами придирчивых сотрудников
НКВД, он сопротивлялся, вцепившись в землю намертво, как вековой дуб. По
потолку разбегались извилистые трещины, целыми пластами валилась штукатурка,
крошился кирпич; на одном из верхних этажей рухнуло, дико загрохотав, что-то
громоздкое. Подъезд наполнился тревожными криками, женскими воплями. В
лифте, с дьявольским скрежетом застрявшем этажом выше, кто-то подвывал от
страха.
Приступ этот продолжался куда дольше, чем первое землетрясение — тогда
я даже не успел толком осознать происходящее, как все закончилось. Сейчас
же, когда земля, наконец, успокоилась, я никак не мог поверить, что кошмар
позади, и нам всем дана еще одна отсрочка.
Я протер глаза и закашлялся, выбивая известковую крошку из легких.
Набатчиков, с лицом белым, как у актеров театра Кабуки, уже стоял на ногах и
деловито отряхивался.
— Все остается в силе, — сообщил он мне. — Не давайте себя запугать!
— Но ведь... — я попытался было спорить, однако он уже резво
спускался по лестнице; провожая его взглядом, я крикнул ему вслед, — У вас
вся спина белая...
x x x
Следует объяснить, зачем я тогда нарушил запрет майора, и сам
отправился в бюро "Акаб Цин". Моя встреча с ним прошла вовсе не так, как я
предполагал. Вместо внимательного слушателя и защитника передо мной снова
предстал циник-следователь; непонятно было даже, с какой стати я понадеялся
на его чудесное преображение после случая с ритуальным убийством.
Неудивительно, что я почувствовал себя преданным, когда он по-воровски
выхватил у меня страницы дневника, а после равнодушно оставил на растерзание
— не все ли равно, оборотням или сектантам-убийцам, отделавшись
рекомендацией "вести себя хорошо".
В душе штормило; теперь, когда я осознал, что мной просто
воспользовались, решение открыться майору, помочь ему с расследованием
виделось мне жалким, необдуманным, продиктованным единственно моей
наивностью и одиночеством. Мне казалось, я сам предал тех, кто доверил мне
тайны Вселенной. И лишь желанием во что бы то ни стало загладить свою вину
перед ними можно объяснить то, с каким остервенением я набирал следующие
двадцать минут номер "Акаб Цин". Пустое: прослушав несколько сотен тоскливых
долгих гудков, я списал все на повреждения телефонного кабеля, наспех оделся
и бросился на улицу. Я должен был непременно добраться до бюро раньше, чем
милиция, чтобы предупредить их, чтобы покаяться, и, может, еще вымолить
прощение.
Повсюду выли сирены; посреди двора "скорая помощь" перемигивалась с
милицейским "уазиком", санитары в куртках поверх белых халатов возились
вокруг лежавших на земле носилок. Ничего странного, что у кого-то не
выдержало сердце, подумал я, еще немного, и я сам вполне мог оказаться на
месте этого бедняги...
Несколько арбатских домов заметно просели; у только недавно сданной
нуворишеской многоэтажки у метро землетрясением будто вырвало хребет, и она
прямо на глазах безвольно расползалась, окруженная растревоженным роем
пожарных машин и оранжевых реанимобилей.
Садовое кольцо, в эти часы закупоренное тромбами автомобильных пробок
даже в обычные дни, сегодня, не вынеся землетрясения, остановилось
окончательно и по всему периметру. Помочь тут уже было нельзя ничем: пациент
остывал, и, констатировав его кончину, я отправился пешком. Метро, судя по
всему, находилось в предсмертном состоянии: все дубовые двери были в
судороге распахнуты настежь, исторгая пенный поток покрытых грязью,
спотыкающихся, жмурящихся пассажиров.
На улицах было невообразимо многолюдно, причем большинство потерянно
стояло на месте или сомнамбулически бродило взад-вперед, видимо, в панике
покинув свои жилища и, в ожидании новых толчков, опасаясь в них
возвращаться. В ровных рядах домов чернели провалы рухнувших строений: на
обломках одного из них две измазанные старухи упрямо тыкали клюшками груду
камней, кажется, пытаясь разыскать пропавшую кошку, и отказывались отойти,
несмотря на распоряжения подъехавших спасателей.
Лопоухие милицейские курсанты нерешительно отгоняли робких мародеров от
рассыпавшихся в хрустальную крошку витрин шикарных магазинов, пузатые
гаишники споро расчищали полосу для движения спецтранспорта, продирающиеся
через переулки "скорые" забирали у подъездов раненых.
От вчерашнего предпраздничного зимнего великолепия ничего не осталось:
за ночь сильно потеплело, сугробы потемнели и оплыли, как раскисающие в
блюдечке с чаем куски сахара. Под ногами чавкала грязная жижа, по которой не
удалось бы пройти и ста шагов, безнадежно не измазав ботинки и не забрызгав
брюки. Воздух был непривычно теплый и сырой.
Сколько хватило сил, я бежал, потом, сорвав дыхание, шел и, наконец,
изможденно брел — мимо разрушенных строений, кишащих, как муравьиные кучи,
мимо плачущих женщин и рыдающих детей, мимо искореженных в авариях машин, и
растущих палаточных городков, и рядов страшных черных полиэтиленовых мешков,
и взрослых мужчин, разговаривающих с этими мешками, как со своими живыми
дочерьми, отцами, женами...
Москву было не узнать: одной чудовищной пощечиной с нее снесло весь
лоск, все ее праздное сытое благодушие; горожане, обычно глядящие вокруг
себя с чувством уверенности и превосходства, сейчас озирались по сторонам
беспомощно и затравленно. Новогодние гирлянды и растяжки болтались,
порванные в лоскуты, и тяжелый, пахнущий разложением ветер зло трепал их,
макал в коричневые лужи и снова вздергивал вверх.
Прелюдия была сыграна.
Дурак, ничтожество! Покорно уступить дневник этому неверующему
циничному подлецу, так задешево продать душу правоохранительным органам, в
очередной раз спрятав голову в песок! Поддаться на шаблонные следственные
приемы и дежурные слова сочувствия... Что я скажу, придя в бюро с пустыми
руками, без перевода главы, без оригинала, взмыленный и жалкий, раскаявшийся
Иуда?
Однако больше всего я боялся, что Набатчиков опередит меня, и, пока я
достигну особняка, в котором находилось "Акаб Цин", он будет уже оцеплен
милицией. Но у той сегодня, очевидно, хватало забот и без
сектантов-переводчиков; никаких следов готовящейся спецоперации я не
заметил. Бойко хлопала входная дверь, в здание и из здания сновали люди:
бурлящая в его помещениях деловая активность от катаклизма не остыла ни на
градус.
Проскользнув мимо отвлекшегося охранника, я забился в лифт и нажал
кнопку с цифрой "пять". Двери не шелохнулись, и лифт остался на месте, хотя
освещение работало. Проверяя его на неисправность, я ткнул другую кнопку и
через несколько секунд стоял на третьем этаже, где размещалась какая-то
финансово-аналитическая компания. Однако и оттуда уехать на пятый я не смог:
треклятый лифт отказывался реагировать. Снова спустившись на первый, я
безуспешно попытался найти пожарную лестницу, после чего был вынужден все же
пойти и сдаться на милость охраннику. Этого я тут прежде не видел, впрочем,
униформа у него была та же, что и в прошлые несколько раз.
— У вас что-то с лифтом, — надеясь огорошить его, с ходу заявил я.
— Что такое? Вы, вообще, куда? — он распушил усы и поднялся в полный
рост.
— В бюро переводов "Акаб Цин", на пятый этаж. А у вас в лифте кнопка
не работает, и он на пятый не едет.
— Вы издеваетесь, что ли? — нахмурился он. — Какое еще бюро
переводов? У нас тут сплошные банкиры. Нет тут никакого бюро и не было на
моей памяти. А я здесь уже два года сижу.
— Нет, это вы издеваетесь! — я распетушился. — Как же нет, когда я
только пару дней назад в нем был, заказ приносил? Говорю вам, на пятом они
сидят!
— Какой еще пятый?! Вы на улицу выйдите, товарищ, и посмотрите — в
здании всего четыре этажа! А кнопка эта никогда не работала, она просто так
там стоит, потому что других панелей не нашлось. Всего доброго! — и он
подтолкнул меня к выходу своим внушительным животом.
Этажей, действительно, было четыре. Как же я раньше не обращал на это
внимания?
Я пересчитал их не меньше десяти раз, обошел особняк кругом и, на
всякий случай, еще раз пересчитал. Строение, несомненно, было то самое,
только вот надписи "Бюро переводов ...Акаб Цин" я нигде не обнаружил.
Отдавая себе полный отчет в том, как глупо должен смотреться со стороны, я
даже потер каждую из латунных табличек рукавом — вдруг это поспешная
маскировка или обман зрения? Зря позорился: ни одна из них не поддалась;
более того, все они были слегка поцарапаны, чуть потускнели, и совершенно
очевидно висели на этом месте уже не первый месяц.
Раздосадованно плюнув, я отступил назад и натолкнулся на невысокого
худенького старика в номенклатурной шапке-пирожке, стоявшего у меня за
спиной. Подслеповато щурясь сквозь очки в роговой оправе, он так же, как и
я, озадаченно разглядывал таблички с названиями фирм.
— Не подскажете, бюро переводов не тут располагается? — осведомился
он.
— Два дня назад еще было тут... Кажется... — неуверенно отозвался я.
— Ах, вот как. Ну да, конечно... Что ж, придется мне тогда как-нибудь
иначе...-- задумчиво протянул он. — Благодарю вас, вы мне очень помогли, --
и ревматической пингвиньей походкой старичок заковылял прочь.
Он, наверное, очень спешил, потому и не заметил, как из его кармана
выпорхнул и спланировал в грязь клочок бумаги.
— Постойте! Вы обронили! — но пока я подбежал к тому месту, где у
него выпала бумажка, тугоухий старик уже успел скрыться за поворотом.
Отряхнув слякоть, я развернул ее. Это был написанный перьевой ручкой,
расплывающийся адрес, медленно превращающиеся в две кляксы название улицы и
номер дома.
"Ул. Ицамны, 23"
El Ultimo Capitulo
Совпадение? Не может быть!
Имя Ицамны было знакомо мне лучше, чем имя любого другого индейского
божества. Старший из богов, венец майянского пантеона, изобретатель
письменности, покровитель ученых и астрологов, супруг светлой Иш Чель...
Мысли у меня в голове замелькали с головокружительной быстротой. Я
словно несся в тележке американских горок, пролетая мимо обрывков образов,
недодуманных и невысказанных предположений, силясь удержаться в ней, когда
рельсы умозаключений закладывали особенно крутой вираж...
Старик искал то же, что и я — бюро переводов, которого, по утверждению
охранника, нет и никогда не было, хотя я лично неоднократно заходил в него.
Неважно, парит ли "Акаб Цин" где-то в тонком эфире, раз в столетие открывая
врата в наш мир, или же просто размещается в подвале, но глубоко
законспирировалось в преддверие милицейского бал-маскарада.
Значение имеет только одно: для двоих это бюро точно должно
существовать. Для того, кто приносит туда новые главы дневника, и для
перелагающего их с испанского на русский, чтобы затем вернуть переведенные
страницы обратно. Вдруг бюро — всего лишь почтовый ящик для переписки двух
этих людей?
И ведь лишь пару минут назад я разговаривал с человеком, который так
же, как и я, был уверен в реальности "Акаб Цин"! Связь между ним и моей
работой была бы не вполне явственной, и мое желание непременно обнаружить ее
можно было бы списать на отчаяние и шизофрению, если в довершение всего
старичок не выронил бы записку с именем майянского бога. Могло ли все это
быть просто причудливой комбинацией случайных событий?
Наперед зная ответ, я сорвался с места, и, крепко сжав бумажку в руке,
кинулся догонять завернувшего за угол старика. Что-то подсказывало мне: в
"Акаб Цин" мне больше не попасть никогда. Я мог только догадываться о том,
что с ним произошло; отчего вход был запечатан, а само мистическое бюро
отчалило от нашего измерения; но исчезновение его, очевидно, было
необратимым.
Оттого ли, что я не выдержал посланных мне испытаний, оказался
недостоин предложенного знания, по трусости и скудоумию предал небесное на
расправу земному? Или же потому, что пережившие века страницы
конкистадорского дневника были тем самым волшебным билетом на иные ярусы
мироздания, без которого проход туда простым смертным был закрыт?
Да пусть даже "Акаб Цин" банально эвакуировалось, получив звонок из
милиции, — у меня наверняка не оставалось ни малейшей надежды получить
новые заказы после того, как я помог возвести на бюро поклеп и утратил
оригинал одной из глав.
Так или иначе, единственный, уходящий в непроглядный туман канатный
мостик, протянутый между мной и заказчиком, обрывался; меня лишали
возможности сделать выбор самостоятельно. Должно быть, именно поэтому сейчас
мне казалось, что нет ничего мучительнее, чем быть сброшенным с божественной
колесницы и обреченным остаток дней брести по пыльной обочине заурядной в
своей бессмысленности человеческой жизни — хотя еще накануне я сам
собирался отказаться от продолжения работы над дневником.
И вот судьба — по недосмотру или из жалости — дарила мне еще один,
последний, невероятный шанс: возможное знакомство с самим таинственным
заказчиком, или хотя бы с его курьером. Я просто не имел права упустить его!
За какие-то две с небольшим минуты старик успел отойти на весьма
приличное расстояние, и если бы не старомодная шапка, как поплавок,
привязанный к грузилу его хромоты, дергано выныривающая из моря голов, я бы
неизбежно потерял его из виду.
Врезавшись в инертную человеческую массу, обозленно распихивая ее
локтями, отдавливая ноги и игнорируя протесты и угрозы, я пробивался к своей
цели. Барашковый пирожок, покачиваясь и погружаясь, просто плыл по течению
толпы, в то время как я делал добрые шесть, а то и семь узлов, которым
позавидовали бы иные акулы. Но — поразительное дело! — дистанция между
нами при этом не сокращалась ни на метр. Как яростно я ни работал бы руками,
вполне заслуженно нарываясь на тычки и оскорбления, какими мощными ни были
бы мои гребки, они не могли приблизить меня к старику. Ощущение было не из
приятных: я будто очутился в одном из тех бредовых сновидений, что
высасывают из мышц всю силу: в них пытаешься бежать, но только тщетно
перебираешь вялыми, как холодец, ногами, оставаясь на месте.
Потом, резко дернувшись, словно крючок закусила огромная рыбина,
поплавок шапки стал уходить вправо и вдруг совсем пропал. Я постарался
запомнить место, где он утонул в толпе, выскочил на проезжую часть, чуть не
попав под гудящий басом грузовик, и помчался вдоль тротуара, как летучая
рыба выпрыгивая над поверхностью, чтобы оглядеться. Вот тот самый рекламный
щит, у которого он исчез! От наводненного людьми проспекта тут незаметным
притоком уходил вбок извилистый переулок; не повернул ли старик в него?
Снова вклинившись в толпу и расщепляя ее плечами, я продрался поперек
широкого тротуара и растрепанный, вспотевший, вывалился в убогую безлюдную
улочку, застроенную облезлыми трехэтажными домами. Определенно, в тот день
мне везло нечеловечески: всего в трехстах метрах я увидел знакомую
ковыляющую фигуру. Окажись я тут всего на несколько секунд позже — я бы мог
потерять старика: он как раз добрался до следующего перекрестка и на моих
глазах свернул налево.
— Стойте! Подождите! — выкрикнул я, что было сил, но он не обратил на
меня ни малейшего внимания.
Проулок, в который он нырнул на перекрестке, выглядел еще более
подозрительно: старинная, выложенная камнями мостовая, грязные дома с
наглухо заколоченными ставнями, ни одной припаркованной машины, ни единой
живой души.
Однако я даже и не подумал прекратить преследование: ведь если старик
— действительно тот, за кого я его принимаю, я смогу получить от него
ответы на все мои вопросы. На все! Кому, как не ему знать, чем закончилась
экспедиция в сельву для поверившего в индейские предания и пророчества и
сброшенного за это в майянский жертвенный колодец конкистадора? Ведь у него
должны быть и другие главы дневника, если только они вообще существуют.
Заходил ли он в бюро, чтобы справиться насчет перевода последней части,
конфискованной у меня майором, или хотел передать им новую главу? Быть
может, она сейчас у него с собой, и мне просто нужно догнать его и
представиться, объясниться...
Просто догнать? Несмотря на свой ревматизм, старикашка передвигался на
удивление стремительно. В легких у меня уже начало жечь, сердце раздулось, и
грудная клетка стала ему слишком тесна, мускулы жалобно ныли, но остановка
по требованию тела была исключена. Напрасно я пытался снова и снова
докричаться до прыткого старичка: только сорвал установившийся, было,
дыхательный ритм. То ли расстояние до него было слишком большим, то ли он и
вправду не очень хорошо слышал, а может, заметил погоню и боялся
остановиться?
Когда он, наконец, замедлил шаг, я вообразил, что мои исступленные
призывы все же достигли его ушей. Однако старик просто пытался
сориентироваться; через миг он канул в ближайшей темной подворотне. Пока я
преодолел те три с половиной сотни шагов, которые нас разделяли, он
воспользовался полученной форой и сгинул во дворах. Поколебавшись, я
последовал за ним.
Никогда еще мне не приходилось встречать в этом городе таких странных,
настолько несоответствующих времени и месту дворов. Я будто попал в
средневековую Европу из исторических фильмов пополам с безжизненными
графическими фантазиями Эшера. Узкие петляющие проходы, заваленные
невообразимым хламом: дырявыми детскими колясками, сломанной мебелью,
ржавыми велосипедами и полуразбитыми гипсовыми статуями; дачные заборчики с
покосившимися калитками, условно разделяющие чьи-то владения, уходящие в
небо пожарные лестницы, и надо всем этим, на уровне последнего этажа --
крытые деревянные галереи, словно на крепостной стене какого-нибудь
французского родового замка.
Откуда-то долетали звуки разговоров: детских — веселых и капризных,
женское любовное воркование, громыхала брань, звенело праздничное застолье,
но вокруг никого не было, и запыленные окна оставались мертвы и пусты. Я
начал догадываться, что старик намеренно свернул в эту подворотню, пытаясь
скрыться. Что же, замысел удался: через несколько минут я окончательно
потерял его из поля зрения, а шорох его шагов занесли, как метель заносит
следы, доносившиеся со всех сторон призрачные голоса.
Еще какое-то время я брел наугад, пока не оказался в тупике с низенькой
деревянной дверью под шиферным козырьком. Подъезд тоже был необычным и более
всего напоминал уходящую вверх мрачную шахту, по стенам которой шла узкая --
всего полметра шириной — лестница без перил. Видит всемогущий Ицамна, с
меня сталось бы и забраться по ней до самого конца, лишь бы достать
неуловимого старика. Но тут я заметил прямоугольник света впереди — там на
беспокойном ветру хлопала еще одна дверь. Подъезд оказался проходным; скорее
всего, старик не стал карабкаться наверх по шатким ступеням, а проскользнул
на улицу. За ним!
Толкнув дверь, я выбрался наружу и застыл, ошарашенный. Неведомо как,
лабиринт дворов вывел меня в тот самый арбатский переулок, где находилась
детская библиотека, ставшая потом моей первой переводческой конторой. Я был
совсем недалеко от своего дома, не потратив на обратный путь и третьей части
времени, положенного мной, чтобы добраться до "Акаб Цин"! Что за чертовщина?
В отличие от странных улочек и дворов, по которым я, словно Алиса
кэрролловского белого кролика, преследовал предполагаемого заказчика, этот
переулок был запружен народом. Ближайшее ко мне добротное серое жилое здание
было будто гигантским колуном рассечено надвое; края раны уже довольно
сильно разошлись, обнажив внутренности. С первого по шестой этажи в
образовавшейся расщелине были видны половинки квартир: где-то обклеенные
старыми обоями спальни, где-то дорого отремонтированные гостиные или
зависшие над пропастью унитазы. Картина напоминала огромный кукольный домик,
который можно раскрыть и заглянуть к нему внутрь. Изредка в проемах мелькали
синие комбинезоны спасателей, проверяющих, не остался ли кто в западне. У
подъезда высилась небольшая гора диванов, телевизоров, компьютеров и набитых
одеждой чемоданов — жильцы спасали самое ценное, пока подъезд не оцепила
подоспевшая милиция. И сейчас еще собравшаяся вокруг толпа возмущенно
гудела, требуя у милиционеров снять кордон и пропустить ее в погибающее
здание.
Цела ли старая библиотека? В груди у меня защемило: это
непримечательное и мало кому нужное строение в арбатской подбрюшине было
одним из немногих мест в Москве, к которым я испытывал необъяснимую
нежность.
...Землетрясение пощадило ее. Деревянная постройка девятнадцатого века
оказалась прочнее монументальных глыб сталинского ампира, аляповатых
монстров элитных жилых комплексов и хрущевских многоэтажных хижин. Пломбы
Угрозыска на дверях были срезаны: то ли наведывались конкуренты из ГУВД, то
ли мародеры воспользовались катаклизмом, чтобы попытать удачи в прикрытом за
нарушения офисе.
Сам не зная зачем, я поднялся на порог и взялся за ручку; она
неожиданно мягко подалась вниз, и дверь с недовольным скрипом отворилась.
Воровато оглянувшись, я шагнул внутрь. Хулиганская выходка сойдет мне с рук:
во всеобщей суматохе никому нет дела до заброшенной переводческой конторы.
Там царил густой полумрак, и было душно, как в веками остававшемся
запечатанном склепе. Предзакатному зимнему солнцу не по силам было
проникнуть сквозь заросшие грязью оконные стекла. В глубине помещения на
полу чернела страшная широкая полоса: видимо, владельцев конторы сюда до сих
пор не пускали, а милиции отмывать следы убийства было недосуг.
Приблизиться и осмотреть их я не осмелился; вместо этого подошел к
прилавку, за которым меня обычно встречал желчный Семенов. Из-за скверного
освещения его рабочего места почти не было видно, но я будто предчувствовал,
что там найду.
Среди осыпавшейся штукатурки и книжной пыли на стойке покоилась она.
Мне достаточно было всего один раз погладить пальцами заботливо выделанную
кожу, чтобы узнать ее — украшенную золоченым вензелем папку, в которой я
получил самую первую, а, вернее, вторую главу старинной книги.
Я не стал искать объяснений. Жадно схватив папку, я стремглав вылетел
из библиотеки и бросился в свое логово. Ни землетрясения, ни чудовища, ни
даже милиция не страшили меня сейчас. Я боялся лишь одного: проснуться в
поту в своей постели, судорожно сжимая пустые руки, в которых всего
несколько мгновений назад держал свой бесценный груз, эту вымоленную и
выстраданную мной индульгенцию.
x x x
Сверху лежал свернутый вчетверо клетчатый тетрадный лист, а за ним
виднелись они! Страницы моего дневника! Дрожащими руками я отложил в сторону
бумажку — она подождет. Весь мир подождет...
"Что в обозначенном колодце, или сеноте, как именовали его индейцы, мне
пришлось провести пять дней и четыре ночи, и что обстоятельства моего
пребывания в оном колодце, как и моего освобождения из него, были
преудивительны и чудесны.
Что до наступления дождливого времени на Юкатане оставалось еще
несколько недель, и дни были весьма жаркие и засушливые, и что испытание
жаждою перенес я единственно благодаря росе, капли которой слизывал ранним
утром с каменных стен сенота. Однако пуще влаги нуждался я в надежде на
избавление, которая таяла с каждым часом, проведенным мною в заточении.
Что в первый день думал я, что сеньор Васко де Агилар вспомнит об
обязательствах, кои накладывают на него его дворянское звание и благородное
происхождение, что вспомнит и о тех сражениях, в каких бывали мы с ним
вместе, и дрались плечом к плечу, и прикрывали друг другу спину; и что
вернется он, и выручит меня из плена. Но что слово проклятого брата Хоакина,
этой твари с раздвоенным языком, оказалось для сеньора Васко де Агилара
сильнее, чем слово крови и чести; Господь ему судия.
Что в первый день, а также и в день второй, кричал я и звал из своего
колодца, надеясь привлечь к нему вероломного Васко де Агилара или кого-то из
солдат, если те надумают вернуться и помочь мне, упомнив, что я всегда был
милостив и мягок с ними. Однако никто из них не пришел; и что тогда я стал
кричать еще громче, надеясь, что меня найдут индейцы, и помогут выбраться,
или хотя бы умертвят меня из ненависти или из милосердия.
Что на исходе второго дня от непрестанных криков своих я потерял голос
и более не мог звать на помощь. Что тогда же меня стали покидать и силы, так
что почти все время я проводил лежа на земле лицом вниз, моля Господа о
прощении. Что нога моя распухла и стала чернеть, и боль от нее была
невыносимая. И что мысль о медленной и мучительной гибели была мне так
противна, что думал я наложить на себя руки, дабы избежать страдания. Что
совершить это над собой я хотел каменным индейским ножом, какой нашел среди
костей и черепов на земле.
Но что в третью ночь, когда я оставил уже всякую надежду на спасение,
произошло странное событие, не позволившее привести мои греховные намерения
в исполнение.
Надлежит объяснить, что индейское городище, в коем находился сенот и
искомая пирамида, было местом заброшенным и пустынным; его сторонились даже
звери и птицы, потому и днем, и ночью стояла вокруг тишина. Однако в ту
ночь, о которой я повествую теперь, поблизости громко ревели обезьяны так,
будто что-то напугало их. Что от этого шума я очнулся и решил, что зверей
потревожили проходящие мимо люди, и стал кричать снова, спрашивая на
испанском и на местном наречии, есть ли кто рядом. Что сил моих и голоса
хватило мне лишь на два громких крика, после чего я опять осип и мог молить
о помощи только шепотом.
И что через короткое время далеко вверху увидел я огонь свечи, и
освещенное ею лицо, которое показалось мне лицом белого человека. Что
человек этот долго вглядывался вглубь колодца, но, наверное, видеть меня не
мог. Что я, сорвав голос, не знал, как завладеть его вниманием и призвать
его на помощь. И что стал тогда размахивать руками, и прыгать на здоровой
ноге по колодцу, хотя вторая моя нога от этих движений и причиняла мне
невыносимейшую боль.
Что под конец мои старания возымели действие, и глядевший в колодец
человек меня заметил, потому что стал водить свечой вокруг, пытаясь
рассмотреть меня получше; после же он снова исчез, к моему превеликому
отчаянию и разочарованию, и более уже не появлялся.
Что остаток ночи я провел в молитвах и размышлениях о случившемся, и
пришел к заключению, что виденное мною лицо принадлежало не человеку, но
было божественным знаком, поданным мне, чтобы я отринул свои греховные
помыслы и имел мужество бороться.
И что поступил я так; и за то было даровано мне скорое избавление"
Я перечитал еще раз строки, в которых плененный конкистадор описывал
бывшее ему знамение. Вот сквозь мутную пелену полузабвения он слышит вопли
обезьян-ревунов; хватаясь изодранными в кровь пальцами за выступы каменной
кладки, с трудом поднимается на ноги. Что же он кричит? "Есть тут кто?!"
"Hay alguien aqui?!"
Не те ли слова я слышал, сидя на кухне в новогоднюю ночь? И, о Боже, не
его ли, заглядывая в свое зеркало, я видел на дне жертвенного колодца --
потерявшего голос, раненого, истощенного, но все еще живого — всего через
несколько минут после того, как я отказался от него, поставил на нем грубо
сколоченный солдатский могильный крест?
Какая ирония в том, что я, утративший веру в его спасение, не сумевший
даже правильно истолковать значение и смысл нашего невозможного ночного
свидания, внушил ему надежду, а мое перекошенное от страха лицо предстало
перед ним, как знак свыше! Знак же этот — продолжать борьбу и не
отступаться на полпути — был дан не только ему, а, прежде всего, мне. Но
я-то принял его за бесовские проказы, да еще и завесил зеркало простыней,
чтобы оно больше не вздумало сводить меня с ума. Ничтожество, дурак!
Однако конкистадору не терпелось досказать мне историю своего чудесного
освобождения...
"Что по прошествии четырех дней и четырех ночей мне послышались
человеческие голоса, но, будучи изможден и находясь в беспамятстве, я не
смог даже встать и воззвать к ним.
Что голоса, однако же, сделались громче, и что я услышал, как меня
зовут по имени, а после на меня плеснули водой, отчего я пришел в сознание.
Что вверху, у горла сенота, увидел я нашего проводника, Хуана Начи Кокома, и
с ним еще нескольких индейцев. Что люди эти сбросили мне вниз веревки,
которыми я обвязал себя, и что при помощи этих веревок они подняли меня со
дна страшного колодца, и положили на живую зеленую траву. И что
возблагодарил я тогда Пресвятую Деву Марию, и плакал как ребенок, а после
снова забылся.
Что проснулся я в небольшой индейской деревушке, и было мне сказано,
что в беспамятстве я провел еще целый день. И что в этой деревушке меня
кормили и выхаживали, и приложили целебные листы к моей покалеченной ноге,
отчего мучившая меня боль прошла, и опухоль спала.
Что когда мой ум и дух вернулись ко мне, позвал я Хуана Начи Кокома и
стал расспрашивать его, как удалось ему бежать от Васко де Агилара и брата
Хоакина, и зачем он захотел выручить меня из колодца. Что проводник поведал
мне, как на одной из стоянок солдаты взбунтовались, отказываясь идти через
болота; другой же дороги не было, поскольку сакб, по которому мы пришли в
Калакмуль, вел только в одну сторону.
Что Васко де Агилар пробовал усмирить мятежников силой, но был
смертельно ранен ударом кинжала; и что сам Хуан Начи Коком, улучив миг,
обрезал веревку, коей был привязан к раненому, и сумел скрыться в зарослях.
Что, помня доброе мое к нему отношение, и желая воздать мне за него,
повернул он назад и шел через лес, пока не был остановлен обитающими рядом с
Калакмулем индейцами. Что эти индейцы пленили его и вначале хотели убить, но
что жрец их, услышав мольбы моего проводника, не допустил казни, и выслушал
его. Узнав же, что Хуан Начи Коком пытается спасти меня, и что оба мы
пострадали, желая защитить от поругания и уничтожения древние индейские
рукописи, жрец этот приказал его освободить. Что так же приказал он и
извлечь меня из сенота вопреки местному обыкновению, по которому смертным
нет обратного пути из жертвенного колодца, как нет грешной душе выхода из
Преисподней.
Что с этим преудивительным человеком, жрецом, я после имел длительные
беседы, сносясь с ним посредством Хуана Начи Кокома. И что сообщил он мне
сведения, переменившие меня и преобразившие мою жизнь.
Что, по словам этого жреца, священная индейская книга, за какой
охотился по поручению отца Диего де Ланды брат Хоакин, была для его народа
источником великих бед, и потому так усердно оберегалась от любопытных. Что
книга эта, в точности, как говорил мне ранее Хуан Начи Коком, последний из
сынов выродившейся царской династии, была сводом прорицаний, главным среди
которых было предречение конца мира.
Что вера индейского народа в непреложность этих предречений была
совершенна, и что все города, и все люди, и все цари его жили в точном
соответствии с пророчествами. День же, обозначенный в оной книге, как день
гибели мира, по индейскому календарю уже наступил, и случилось это за века
до прибытия на Юкатан испанцев.
Что совершившееся в тот день стало для индейского народа его концом,
одновременно же и его самой страшной тайной, и величайшим позором. Ибо время
было жрецами высчитано неверно, и прорицание не осуществилось; однако вера
майя в обреченность мира, и в непогрешимость великого предсказания, и в
правоту колдунов и астрологов была так огромна, что они сами исполнили
пророчество.
Что в обозначенный день ушли они из городов, и сожгли свои дома, и
разбрелись по лесам, и что не стало больше государств и княжеств, а стали
разрозненные племена. Что с годами забыты были и искусство скульптуры, и
строительное ремесло, в коем достигли индейцы несказанных высот, и грамота,
и многие обычаи богослужения. И что стал этот проклятый день не концом мира,
а гибелью народа; те же, кто не желал верить в предсказанное, назывались
отступниками и поносились, и жилища их разорялись, и селения были преданы
огню.
Что говорил мне жрец так же и о том, как его племя, бывшее века назад
могучим и славным княжеством, разрушалось год за годом, превращаясь в
дикарей, и не помнило уже, что осталось последним хранителем той самой
священной книги, которая погубила майя. Что книгу эту он сам получил от
своего отца, когда тот умирал, а тот от деда; и что когда настанет его черед
умирать, должен был и он передать рукопись своему сыну, который также должен
был сделаться жрецом и хранить ее. И что так должно было продолжаться,
покуда великий индейский бог Ицамна и прочие боги живы, и мир стоит. Потому
что самая сокровенная и разрушительная тайна священной рукописи в том, что
прорицание верно, а ошибочен лишь расчет времени, который провели астрологи,
толковавшие книгу.
И что каждый сын народа майя, и каждый живущий на свете человек из
любого другого племени, какому богу он ни поклонялся бы, помнить обязан, что
мир конечен так же, как смертен человек; и что священная рукопись — тому
подтверждение, и о том вечное напоминание, и потому должна быть сохранена
любой ценой.
Однако соблазн толковать пророчество и исчислять точный день
светопреставления посредством этой книги — греховен и губителен; и что, как
стал он однажды причиною падения империи майя, так же может ввести в
искушение, а затем обратить в пепел империи грядущего, а даже и всех живущих
на земле людей. Человек слаб, труслив и любопытен, оттого подобные знания
для него опасны.
Что тогда спросил я у жреца, не попала ли святая книга в руки
нечестивому монаху, брату Хоакину, когда тот разграбил индейский храм в
Калакмуле. Что тот утешил меня, и разъяснил, что в оскверненной солдатами
пирамиде лежала обманка, видом похожая на искомый манускрипт, но заведомо
лживая и пустая.
Что спросил я также у него, отчего он поведал мне, чужаку, сию тайну, о
которой неведомо было многим из сынов его народа. И что он возразил мне, и
признал, что индейская богиня Иш Чель не соблаговолила послать ему сына, и в
вымирании рода своего он видел знак вымирания майя. Что доносили ему вести о
бородатых людях из-за моря, и об их чудесных лодках, и громоподобном оружии,
и о доблести в сражениях. Что все это пробудило в нем любопытство, и просил
он великого Ицамну открыть ему правду об этих людях. И что тот послал ему
видение, в котором бородатые люди подчинили себе землю майя, и ацтеков, и
прочих народов, и правили большей частью мира.
И что тогда решил хранитель книги, что не может унести с собою в могилу
тайну конца мира, только оттого, что не имеет сына; также и народ его должен
передать ее другому народу, если сам не оставил после себя наследников. И
что когда решил он так, то молился своим божествам, среди которых был и бог
смерти Ах Пач, и бог солнца Ах Кинчил, и сам Ицамна, и спрашивал, правилен
ли его замысел. И было ему знамение, укрепившее его веру в это.
Что случилось это несколько месяцев назад, и что с тех самых пор,
положившись на волю индейских богов, жрец этот терпеливо ожидал их помощи,
покуда Ицамна не положил меня в свой сенот, отступившись от моей жизни. Что,
по его разумению, я был предназначен богами для того, чтобы принять у него
древнюю рукопись, и, сделав так, уберечь ее от тлена и забвения.
Что третьим вопросом моим к нему было, как узнать, когда же настанет
подлинный судный день, и что будет причиной ему. Что тогда усмехнулся жрец,
и сказал мне, что бородатые люди также слабы и любопытны, как его
соплеменники; и что новые исчисления, которые проводил его отец, дают миру
еще около шестисот тридцать цолькинов, что на наш счет составляет четыреста
пятьдесят лет. Что, однако, он повторно предостерег меня от соблазна
высчитывать точный час светопреставления, потому как дело это не
человеческое, а божественное.
И сказал он мне, что земля погибнет тогда, когда умрет Ицамна — отец и
старейшина индейских богов, премудрый властитель сего мира, вообразивший и
так воплотивший его.
И что предзнаменованием светопреставления станет немощь этого бога, от
которой станет и мир лихорадить.
И что когда закроет он глаза в последний раз, погрузится мир в вечную
тьму.
И что когда начнутся предсмертные судороги его, скорчит всю землю от
страшного сотрясения почвы, и рушения гор, и буйства морей.
И тогда настанет конец.
Таковы подробные обстоятельства моего похода в древний индейский город
Калакмуль и обретения мною удивительного свитка, который я храню по сей
день, и ради описания которого я затеял настоящий отчет. О прочем же — и о
возвращении в Мани, и о разоблачении мною умыслов отца де Ланды, и о
нынешнем местонахождении Книги поведал я уже в Главе Первой сего отчета, и
повторять это считаю излишним.
В непрестанном ожидании предреченного дня,
Писано собственноручно Луисом Каса-дель-Лагарто, в Мадриде, в июле 1582
года от Рождества Христова"
x x x
И это все?!
Тропический смерч, бушевавший в моей голове все время, пока я читал
завершающую часть повествования Луиса Каса-дель-Лагарто, вырвал у меня из
рук последний лист, но я долго еще сидел, не смея шелохнуться, и не веря,
что больше конкистадору сказать нечего.
И тогда я услышал, как со смачными щелчками, соединяясь пазами,
превращаются в единое целое разрозненные части этой невероятной истории.
Как случайное участие в экспедиции необычного испанского офицера,
готового поверить язычникам вместо того, чтобы во славу Христа спалить их
деревни, оборачивается промыслом майянских богов.
Как обретает смысл погоня сквозь четыре с половиной столетия неких сил
за тайным свитком, или хотя бы сведений о нем, и стремление других сил, не
жалея человеческих жизней, воспрепятствовать этому.
Проясняться стала и моя собственная роль, и оказалась она вовсе не так
жалка, как мне думалось ранее; доказательством тому было мистическое
обращение ко мне заточенного в сеноте Каса-дель-Лагарто. (Всего через
несколько минут я получил еще одно подтверждение этому).
И еще... Неожиданно четко я вспомнил мальчика, разговаривавшего со мной
в вагоне метро. До сих пор я не решался трактовать его слова, не будучи
полностью уверен, что они не навеяны моей эсхатологической паранойей. Но
сейчас, дочитывая рассказ конкистадора, я мгновенно узнал в них последние
речения майянских пророков.
"...найти его. Ибо беда мира в том, что болен Бог его, оттого и мир
болен. В горячке Господь, и творение его лихорадит. Умирает Бог, и созданный
им мир умирает. Но не поздно еще..."
Кем бы ни был тот мальчик, и кто бы ни вложил эти слова в его уста, они
магическим образом дополняли исповедь Каса-дель-Лагарто, который внял
заветам жреца и избегал толковать предсказание, просто сохранив его для
потомков.
Неужели что-то могло быть еще сделано? Ведь сказано было мне "Но не
поздно еще..." и "...найти его". Ицамна всемогущий, найти кого? И как?!
Задумчиво перекладывая страницы дневника, я зацепился взглядом за
тетрадный лист, лежавший в найденной папке. Записка? Стоит ли читать чужие
письма, когда всего за один любопытный взгляд на не предназначенный для
твоих глаз текст можно поплатиться сердцем? Разумеется, стоит!
Почерк был тот же самый, что на бумажке с адресом, которую выронил
убегающий старик; узнал я и чернила перьевой ручки. Сомнений быть...
