Дмитрий Глуховский. Сумерки
страница №13
...ки, рыть водоотводные каналы и притаскивать булыжники,чтобы выстроить защитные стены. Все эти инженерные ухищрения - до первого
прилива, который смоет их равнодушно, как смывает тайваньские небоскребы.
Человек - вошь перед первозданной мощью океана, и американские города
растворятся в соленой воде точно так же, как города японские, немецкие или
российские. И бессильно разведет руками всемогущий Сергей Кочубеевич Шайбу,
второй после Господа.
Надломятся и сползут в бездну близнецы Петронас в Куала-Лумпуре, лопнут
усталые фермы Эйфелевой башни, обратятся в мраморную крошку и сгинут
пережившие сотни поколений дворцы и храмы вечного Рима, под сомкнувшимися
волнами блеснет на прощание, как брошенная на память золотая монета, купол
мечети Аль-Акса, расколется сокрытый под ней Краеугольный камень, и вместе с
белыми клочками иудейских записок к Иегове водные вихри невиданной силы
закружат титанические глыбы Стены плача.
Пусть пока мало кто в это верит, но с каждым новым землетрясением,
цунами, извержением догадывающихся будет становиться все больше. Не знаю,
будет ли у них время, чтобы осознать все и покаяться, хоть в покаянии и не
будет никакого смысла, чтобы потешить себя надеждами, отчаяться и, наконец,
отрешиться. Или же все случится настолько стремительно, что большинство
успеет только испугаться.
Пусть о грядущем конце пока молчат и муэдзины на сторожевых вышках
мечетей, с которых они приглядывают за своей паствой, и затуманивающие рацио
дымом своих кадил православные попы, да и католические священники не
умножили еще свои обороты, задирая цену на индульгенцию желающему
причаститься человечеству. Хватит времени - будут и лжепророки с сектантами,
и чудесные планы спасения с последующим разоблачением, и оргии, и
исступленные мольбы, и массовые самоубийства тех, кто спешит и не хочет
дождаться. Хотя лично я предпочитаю гильотину дыбе и надеюсь - ради нашего
общего блага, - что гибель цивилизации будет мгновенной.
И вправду, что чувствовал Ной, глядя за борт? О чем думал Лот, уходя из
пожираемого адским пламенем Содома, не смея обернуться назад? Какая буря
будет бушевать в голове последнего тибетского монаха, безмятежно взирающего
на руины Вселенной из деревушки в погружающихся на дно Гималаях, так и не
ставших новым Араратом? Что буду ощущать я?
Как глупо было бы, если единственные знамения были бы именно мне -
разочарованному и едкому, недалекому и необразованному, трусливому и
сомневающемуся, неспособному стать ни спасителем, ни даже пророком... Мне,
принимающему божественные откровения за паранойяльный бред! Готовому
добровольно отдать себя на растерзание психиатрам, едва услышав описанные в
учебной литературе по шизофрении голоса, даже если они бы раздавались из
неопалимой купины.
И как странно было бы, если бы оказалась несостоятельной и
христианская, и иудейская, и мусульманская эсхатология, а верный сценарий
конца света был бы предсказан языческими жрецами с полуострова Юкатан! Если
бы задобренные вырванными из груди, еще бьющимися человечьими сердцами
кровожадные майянские божки были бы более честны со своими почитателями,
нежели всепрощающий Иисус, просветленный Будда и гордый Магомет...
x x x
Я вновь стоял на перепутье, и мне опять нужен был совет. Поразмышляв, я
решил обратиться к моему испытанному, хотя и своенравному наставнику -
Э.Ягониэлю. Без труда отыскав в глоссарии не самый очевидный для такой книги
термин "Апокалипсис", я попал на четыреста третью страницу.
И Ягониэль не подвел - сразу взял быка за рога.
"Для религий Мезоамерики характерны представления о повторяющихся
циклах сотворения и разрушения. И ацтеки, и майя были убеждены, что
Вселенная уже прошла через четыре таких цикла и сейчас находится в пятом, в
котором Земле суждено погибнуть из-за землетрясений.
Немало копий было сломано современными учеными при попытке вычислить
точную дату майянского Армагеддона - и их любопытство вполне можно понять.
По наиболее достоверным на сегодняшний день данным, расчет будет выглядеть
следующим образом. Длина каждого из циклов созидания и разрушения составляла
тринадцать Бактунов - т.е. около 5200 лет. И сам Армагеддон, несущий смерть
вырождающимся народам и всем живым существам на Земле, должен наступить в
последний день тринадцатого Бактуна.
Вера майя в цикличность устройства мироздания была абсолютна, так же
как и их убежденность в неотвратимости грядущего Апокалипсиса. Полностью
полагающиеся на своих звездочетов и прорицателей, индейцы Мезоамерики
превратили всю историю своей цивилизации в один большой самоосуществляющийся
гороскоп. Под диктатом астрологии оказались не только жизни отдельных
представителей племени, но и судьба всей культуры. Безоговорочная вера в то,
что мир приговорен к уничтожению, и точная дата его краха доступна для
вычисления смертными, стала этакой адской машиной с часовым механизмом
обратного действия, заложенной под майянскую цивилизацию.
Эта вера, несомненно, давала майя и ацтекам определенные преимущества
по сравнению с другими народами, а именно, время подготовиться к
Армагеддону. И если с классическими майя все более или менее ясно, то
представления о конце света у ацтеков, а также тольтеков, и, соответственно,
завоеванных и подпавших под их влияние поздних майя, представляют большой
интерес.
Дело в том, что народы этих культур, так же как и майя, вели круговой
календарь с пятидесятидвухлетним циклом. В него укладываются три принятых у
майя системы летоисчисления - основанная на 260-дневном годе ("цолькин"), на
360-дневном ("тун") и 365-дневном ("хааб"). Ровно раз в пятьдесят два года,
или, если угодно, хааба, исполнялось 73 цолькина, замыкались на целых
значениях и все три вида недель - девятидневная, тринадцатидневная и
двадцатидневная. Словом, круг проворачивался до конца, после чего отсчет
начинался заново. Как раз в последние дни этого большого
пятидесятидвухлетнего цикла у ацтеков и тольтеков наступал период очищения и
подготовки к вероятному Армагеддону. Обычаи и традиции эти весьма любопытны
и могут оказаться полезными до сих пор.
Итак, в последние пять дней большого цикла мир замирал на краю бездны.
Мало кто в те времена жил больше шестидесяти лет, поэтому на памяти почти
всех индейцев, которым доводилось застать эти проклятые дни, это происходило
впервые. Однако они самым доскональным образом воспроизводили все отточенные
их предками ритуалы, ведь для каждого из них угроза конца света была вполне
реальной и, более того, очень возможной.
В преддверии Апокалипсиса мир наполняли злые духи. Они выходили из
лесов, просачивались сквозь трещины в земле, поднимаясь на поверхность из
мрачных глубин, всплывали со дна рек и озер. Они могли оставаться невидимыми
или принимать как человеческое, так и звериной обличье. Встреча с рыщущими
на воле демонами сулила беззащитным людям порчу, долгие болезни и даже
смерть.
Чтобы уберечься от духов, индейцы на пять долгих дней превращали свои
деревеньки и города в своеобразные астральные крепости. Все жители прятались
по домам, и ни при каких обстоятельствах не покидали их в течение всех пяти
дней, причем особенный запрет касался детей и беременных женщин. Наружу
выходили только опытные воины, вооруженные особыми колдовскими копьями,
заговоренными против демонов. Сменяясь, они держали оборону своих городков,
обходя пустые улицы днем и ночью и отпугивая бесов. В самом начале этого
странного периода требовалось погасить все огни, так как свет и тепло
пламени могли привлечь духов. Обязательно полагалось разбить всю имевшуюся в
доме посуду. Все пять дней полагалось провести в приготовлениях к концу
света, в страхе, в смирении и в молитвах.
В последнюю, пятую ночь мужчины поднимались на крыши своих домов,
рассаживались на них, и, обратив взоры на восток, терпеливо ожидали восхода
Солнца. И только когда оно, наконец, озаряло далекие темные холмы и кроны
деревьев, они спускались вниз и возвещали своим близким благую весть: тьма
рассеялась, мир пощажен - по крайней мере, еще на пятьдесят два года".
Зачарованный нарисованной Ягониэлем картиной, я застыл посреди кухни с
книгой в руках. Эти пять страшных дней накануне конца света, описанные им,
напомнили мне мою собственную жизнь в последние недели. Не владея опытом
защиты от злых духов, который за свою тысячелетнюю историю накопили индейцы,
я оказался почти в таких же условиях, но был куда более уязвим. У меня не
было заколдованного копья, и я не знал, что горящий свет привлекает духов. Я
не стану бить фамильное венецианское стекло и богемский фарфор даже теперь,
и все, что мне остается - в сотый раз подкрасться к дверному глазку,
боязливо заглянуть в него, подергать ручку и вернуться к себе на кухню,
единственное место в мире, где я чувствую себя в относительной безопасности.
За моим порогом клубится тьма, в моем дворе бродят разбуженные безалаберными
конкистадорами демоны сельвы, и мне не позволено сойти с этой призрачной
тропы, хотя я не понимаю, зачем ступаю по ней, и куда она ведет...
"До Нового года осталась одна минута!", - сообщил диктор и смолк, давая
слушателям возможность в веселом переполохе разобрать фужеры под шампанское,
запалить бенгальские огни, потушить свет и ослабить проволоку на той самой
бутылке.
Я бросился к холодильнику, схватил шампанское и успел выстрелить
пробкой в потолок точно вместе с двенадцатым ударом Курантов. Потом плеснул
себе в бокал сладкой пены, распахнул окно, сделал маленький глоток и
подставил лицо под порыв морозного ветра, отдающего приятным легким запахом
гари, как будто где-то рядом топили дровами. Прямо в мой бокал опустилась
огромная ажурная снежинка, и я улыбнулся, чувствуя, как на глаза
наворачиваются слезы.
Для меня было очень важно успеть. Когда знаешь, что делаешь даже самые
заурядные вещи в последний раз, они обретают особенную сладость и новый
смысл.
"С Новым Годом!", - надрывалось радио...
3.1.
Ягониэль только еще раз подкрепил мои собственные заключения,
подтвердил объективность и фатальность вселенских процессов, которые мне
случайно пришлось подглядеть. Но получи я еще хоть с десяток доказательств
здравости своего рассудка, дела это не меняло: оставшись без напарника и без
надежд узнать, чем закончилась та экспедиция пятисотлетней давности, я
утратил единственный ключ к шифру, которым были закодированы происходящие со
мной и со всем светом события.
Я принес из соседней комнаты листы последней главы и, ковыряя вилкой
оливье, внимательно перечитал ее. Хорошо помня содержание последних страниц,
сейчас я искал одно: любое упоминание событий более поздних, чем те, которым
была посвящена глава. В дневнике довольно часто встречались такие ссылки на
открытия или выводы, сделанные его автором позднее; они намекали на то, что
все описанные злоключения он благополучно пережил, а сам журнал составлялся
много позже, когда ему была уже известна вся история от начала до конца.
Однако в последней главе ничто не указывало на то, что сброшенному в
колодец конкистадору удалось выбраться оттуда живым. Похоже, я все же делал
искусственное дыхание посиневшему и распухшему утопленнику. Черт с ним,
сказал я себе. Как трудно ни давалось бы мне это решение, надо было
отступиться. Он мертв, как мертвы переводчик-испанист, клерк из бюро
"Азбука", как моя несчастная соседка. Упокой, Господи, его мятежную душу,
или что там говорили испанские священники в шестнадцатом веке в таких
случаях.
И тут, словно прощаясь с покойником, во дворе надрывно взвыли собаки.
Сердце мое сорвалось и рухнуло вниз: бродячие псы стали для меня
герольдами потусторонних визитеров, своим воем возвещающими их прибытие в
наш застывший от ужаса мир. Неужели они возвращаются?..
Что теперь? Боги, что теперь? Поступить, как велел Ягониэль? Выключить
свет, попытаться сделаться невидимым для духов? Разбить что-нибудь из
посуды? Раз уж я не могу отразить их нападение, попробовать хотя бы
спрятаться...
Прокравшись в коридор, я щелкнул всеми рычажками сразу, выключив
пробки, снова подергал дверь, навесил собачку, потом вслепую вернулся на
кухню, одним глотком допил остававшееся на дне фужера шампанское и наугад
метнул его в кафель над разделочным столом. Бокал тонко взвизгнул, на пол
посыпались стеклянные брызги; удовлетворенный, я присел на краешек дивана и
замер, весь обратившись в слух.
Собаки унялись, и на некоторое время на улице стало совсем тихо. Потом
кто-то пьяный заорал песню про замерзающего ямщика, за ней последовала
затяжная канонада из фейерверков и петард, и снова наступило затишье. На
лестничной клетке и в коридоре, кажется, все тоже оставалось спокойно. Хотя
глаза и немного привыкли уже к темноте, без света все равно было жутковато.
Но если индейский способ защиты от бесов действовал, пренебрегать им в такую
минуту было бы непростительным безрассудством.
Не выдержав темноты и ожидания, через десять минут я все-таки позволил
себе запалить стоявшую на столе свечу, о чем тут же пожалел.
Из комнаты, - точнее, даже не из нее самой, а как бы с улицы, но через
открытое в комнате окно, - послышался далекий, приглушенный крик. Что
кричали, было не разобрать, однако мне почудились обрывки испанских слов.
Возможно, что-то вроде "vien aqui", но ручаться я бы не стал: в ту минуту я
думал совсем о другом. Окно в комнате было тщательно заклеено на зиму, а
форточка - заперта на шпингалет; совершая вечерний обход укреплений, я как
следует проверил ее. Неужели она все же отворилась? Но как? Или же, что куда
скверней, звук идет не с улицы?
Даже при моем безграничном уважении к авторитету Э.Ягониэля, я не
отважился отправиться в комнату без света. Рискуя демаскировкой, я высоко
поднял блюдце с обросшей восковыми подтеками свечкой и медленно двинулся
вперед. В моих ушах глухо били огромные индейские боевые барабаны: видят
боги, в то мгновение я был готов ко всему - и к нападению свирепого ягуара,
и к встрече лицом к лицу с бесстрастным хранителем майянских гробниц...
Однако там никого не было; я ожидал увидеть хотя бы надутую парусом
занавеску - это означало бы, что форточка все же распахнулась, и странные
звуки долетали из двора. Но в комнате царил полнейший штиль, и хоть мои
нервы были уже на взводе, обнаружить ничего более пугающего, чем играющие со
мной в прятки тени от вычурной антикварной мебели, я не смог. Разве старое
зеркало, висевшее на дальней стене, чуть покосилось.
Зеркало это было частью наследства, доставшегося мне от бабушки.
Огромное, почти в человеческий рост, оно было оправлено в массивную
золоченую раму, украшенную замысловатой резьбой. Бог знает, сколько ему было
лет - бабушка и сама унаследовала его от своих родителей, вместе с буфетами
и стульями карельской березы. Точно не меньше ста пятидесяти, заверил меня
приглашенный оценщик.
Я им почти не пользовался: за свой долгий век зеркало порядком
помутнело. То ли потускнела амальгама, то ли исцарапалась поверхность
стекла. Я его, сказать по правде, не особенно любил. Отражение в нем
получалось всегда слегка расплывчатым, неверным, а иногда - если заглядывать
в него под определенным углом - и искаженным, но не забавно, как в комнате
смеха, а как-то неприятно, тошнотворно, словно я смотрел на заспиртованного
уродца в кунст-камере. Сфокусировать взгляд на своем отражении в нем было
невозможно, и после полуминуты попыток сделать это начинали болеть глаза.
Продать зеркало в антикварный салон не позволял семейный кодекс чести,
поэтому я ограничился тем, что перевесил его на дальнюю стену, почти в угол,
чтобы как можно реже попадать в его поле зрения. Там оно и висело, как
старый паук, протянув ниточки отражений всюду, куда могло дотянуться. Если
мне случалось оказываться в зоне его досягаемости, зеркало жадно притягивало
мой взор, и тогда я, краем глаза увидев себя в нем, подчинялся ему и на
несколько секунд подходил поближе - посмотреть на себя его тусклым
старческим взглядом и подкормить его.
Рама при этом была сработана превосходно, и, несмотря на свой почтенный
возраст, зеркало было довольно крепким. Как-то раз, трухлявый деревянный
дюбель, за который оно цеплялось к стене, не выдержал его солидного веса, и
оно рухнуло на пол с метровой высоты. От рамы лишь откололся небольшое
кусок, который был без особых сложностей приклеен на место, однако столяр
строго предупредил меня, что следующее подобное потрясение может закончиться
для зеркала плачевно.
Поэтому-то я и приметил, казалось бы, совсем небольшой перекос в его
положении. Надо было его аккуратно поправить, от греха подальше. И уж не
принял ли я со страху скрип дерева за звуки далеких голосов? Учитывая то,
что мне пришлось пережить за последние дни, с меня станется.
Но меньше чем через минуту меня уже было и каленым железом не заставить
даже прикоснуться к чертову зеркалу. Произошедшая с ним метаморфоза была за
гранью моего понимания, и, прежде чем испугаться, я несколько долгих секунд
стоял перед ним, медленно холодея и продолжая отчаянно, но все так же
безуспешно искать в нем свое отражение...
Стеклянная поверхность была совершенно темной. Я не увидел в зеркале ни
своего лица, ни пламени ровно горящей свечи. Опешив, я сначала поводил ей
вверх-вниз, словно зеркало было окном, за которым кто-то в ночи ждал моих
тайных знаков, потом поднес огонь совсем близко к стеклу. Оно оставалось на
месте, однако неизвестным образом полностью утратило свои обычные свойства.
Меня захлестнуло скользкое, леденящее подозрение: что, если дело не в
зеркале? Так резко, что свеча чуть не погасла, я повернулся к окну. Глубоко
в ночной тьме за оконным стеклом вынырнуло мое лицо: багровое, выхваченное
из мрака закоптившим от переживаний пламенем, оно напоминало греческую
театральную маску, условно изображающую страх. Что же, я хотя бы оставался
при своем теле и все-таки продолжал отражаться в зеркалах. По крайней мере,
в большинстве из них.
Немного осмелев, я захотел разобраться в этой загадке.
Черная гладь стекла, похоже, поглощала весь попадавший на нее свет и не
отпускала ни частицы его обратно. Сначала я был уверен, что в зеркале не
видно вообще ничего, однако, проведя перед ним пять или шесть минут, до боли
выпучив глаза, я вроде бы различил где-то вдалеке перед собой неясный
контур. И когда я переместил свечу в сторону, надеясь осветить его получше,
мне почудилось, что он изменил форму, будто там, внутри, кто-то шевелился...
Во мне боролись страх и любопытство. Так и подмывало попробовать
дотронуться до темной поверхности; казалось, при прикосновении по ней пойдут
круги, а рука погрузится внутрь... И чем дольше я стоял перед зеркалом, тем
больше убеждался в том, что странный далекий силуэт мне не причудился. Он
постепенно оживал, начинал двигаться все быстрее, и под конец принялся
яростно метаться из стороны в сторону, словно пытаясь преодолеть некую
невидимую преграду, вырваться на свободу.
Напуганный, я отдернул руку и отпрянул назад; рассмотреть его мне так и
не удалось: стоило отойти от зеркала, как загадочное пятнышко померкло и
растворилось во тьме. Новых же попыток сделать это я предпринять не успел,
потому что в прихожей зазвонил телефон.
После случившегося я уже, конечно, и не думал про Новый Год, так что
звонок, прозвучавший стократ громче и резче обычного в повисшей напряженной
тишине, заставил меня буквально подскочить на месте. Бросив ошалевший взгляд
на часы (если верить стрелкам, было полвторого ночи), я робко приблизился к
бьющемуся в припадке аппарату, и только услышав в прихожей запах хвои от
моей маленькой елки, вспомнил, что меня еще никто не поздравил. Трубку я
снял, предварительно прочистив горло и намереваясь звучать как можно
спокойнее и веселее, когда вспомнивший обо мне друг нетрезвым голосом станет
пенять мне за мое затворничество.
- С вами все в порядке? - не здороваясь, каркнул тревожно кто-то смутно
знакомый по ту сторону провода.
- Д-да...- от неожиданности я подавился своими словами. - А ч-чем,
собственно, обязан?
- Майор Набатчиков, ГУВД. Дмитрий Алексеевич, я попрошу вас оставаться
дома и никуда не выходить. Дверь никому не открывайте. Ваша жизнь может быть
в опасности.
Куда только делись циничные, пренебрежительные нотки, так резавшие мне
слух при последнем общении с майором? Он звучал совершенно иначе, -
предельно серьезно, сжато. Ясно было, что именно сейчас он не фальшивит,
возможно, потому что ему открылись какие-то новые подробности этого дела,
всей серьезности которого он раньше не понимал.
- Вы слышите меня, Дмитрий Алексеевич? Не вздумайте покидать вашу
квартиру! Дожидайтесь меня. Я буду у вас завтра, прямо с утра.
- Я понял, понял вас... Случилось что-то? - если у Набатчикова имелась
причина так обеспокоиться, мне было лучше о ней знать сразу, не дожидаясь
следующего дня.
- Групповое ритуальное убийство. Сектанты. Возможно,
жертвоприношение... Вы что, с ума сошли их в таком виде в "скорую" грузить?!
По мешкам разложите, и герметично закройте! - последние две фразы были явно
адресованы не мне; майор кричал в сторону, к тому же, видимо, прикрывая
трубку ладонью.
- И, позвольте, какое это имеет ко мне отношение? - насторожился я.
- Что же вы мне ничего о конце света не сказали? - укоризненно
отозвался он вопросом на вопрос.
- Как... Вы знаете?! - сейчас я и не думал отпираться; я чувствовал
запредельное, нечеловеческое облегчение оттого, что мой секрет известен
кому-то еще, что есть живая душа, с которой я могу теперь, не опасаясь
психиатрической лечебницы, всерьез обсудить положение, в котором очутился. -
Но откуда? И вы верите?!
- Это не телефонный разговор, Дмитрий Алексеевич, вы сами должны
понимать, - сухо оборвал он меня. - Прошу вас, дождитесь нас, и будьте
бдительны.
Трубка щелкнула и жалобно заныла. С добрую минуту прослушав короткие
гудки, я, наконец, повесил ее и ввернул пробки. Вернулся в комнату и
осторожно осмотрел зеркало: никаких следов чего-либо сверхъестественного.
Колдовство рассеялось, вероятно, в тот самый момент, когда раздался
телефонный звонок от Набатчикова. Мне хотелось думать, что его
приземленность сможет защитить меня от необъяснимого, а бульдожья
милицейская хватка окажется сильнее гибельного объятия щупалец, утягивающих
меня в юкатанские топи.
Я не посвящал майора в свои тайны, однако ему было что-то известно; что
ж, я был готов многое ему рассказать. Доставшаяся мне ноша была слишком
велика для меня одного, и я не просил о ней. Не я просил и у надзирающего за
мной легионера помочь мне с крестом, он сам вызвался разделить со мной его
тяжесть. Знает ли он, чем это может быть для него чревато? Должен
догадываться, иначе вряд ли стал бы так навязчиво меня предостерегать.
Я лег в постель немедленно, рассчитывая приблизить завтрашнее утро, но
от волнения проворочался всю ночь, барахтаясь на мелководье дремоты, и так и
не смог прилично выспаться. Зато я услышал майора, еще когда он поднимался
по лестнице, и был уже на ногах, когда он только потянулся к моему дверному
звонку.
В руках у Набатчикова был казенного вида портфель из дешевого
кожзаменителя. Не разуваясь, он по-хозяйски прошел на кухню и водрузил
портфель на стол, многозначительно глянув на меня. Я выжидал.
3.2.
- Неужели вы думали, что ваша причастность к этой истории останется
секретом для органов? - он по-инквизиторски добродушно усмехнулся.
- Вы понимаете, - взволнованно начал я, - просто обстоятельства тут
такие необыкновенные, что я сомневался в своем здравомыслии. Вы же сами
видели следы ягуара, но это не все, был еще и голем...
- Нет никакого голема, как нет и ягуара, - сморщился он. - Вы же
взрослый человек. И не надо уводить разговор в сторону, которая не имеет
никакого отношения к делу.
- Как же не имеет?! - запротестовал я, но он нетерпеливо отмахнулся.
- Почему вы не сказали, что знаете, отчего погибла ваша соседка? Вы
отдаете себе отчет в том, что первым попадаете под подозрение?
- Я? Но вы сами видели, нападали и на меня... - растерянно пролепетал
я. - Больше того, нападали, как раз, именно на меня... Ягуар... Или
оборотень...
- Да что вы заладили со своим ягуаром? - раздраженно бросил он. -
Подслушали наш разговор на лестничной клетке и схватились за соломинку? И
почему вы не сказали главного?
- Главного?..
- Вам ведь было с самого начала прекрасно известно, что вся эта история
вертится вокруг вас и вашей работы!
- Но откуда вы...
Тут он движением мясника, вспарывающего брюхо поросенку, расстегнул
свой портфель, и, засунув руку ему в нутро, выдернул оттуда ворох
забрызганных кровью страниц.
- Узнаете?!
Да, я их сразу узнал - те самые листы с переводом первых нескольких
глав, сделанные мной под копирку для личного пользования и похищенные
кем-то, когда я бросил их у мусоропровода в одном из приступов малодушия. Но
откуда они взялись у майора?
- Вы ведь давали их прочесть вашей соседке? Не смотрите на меня так,
для органов не составляет ни малейшего труда выяснить, кому они
принадлежали. Пометки на полях сделаны тем же почерком, каким написаны от
вашего имени жалобы в домоуправление на соседей-алкоголиков. Если эти
кляузы, конечно, тоже не дело рук големов, - он скривился в подобии улыбки.
- Они были у соседки? - я тщетно пытался свести все воедино.
- Ваши экзерсисы, - Набатчиков тряхнул листами перед моим носом, - она
по достоинству не оценила, засунула их на шкаф, вместе со старыми газетами.
Убийца, искавший бумаги, даже не догадался посмотреть там.
- Уверяю вас, я ни за что не стал бы... У нас не было таких отношений,
чтобы...
Я даже толком не мог завершить фразу: мысли мои уже побежали в другом
направлении. Бедная Серафима Антоновна... Я-то винил в краже перевода
демонов и оборотней, но, оказывается, моя любопытная соседка их опередила.
И, наверное, успела даже прочесть, прежде чем определить вместе с прочей
бумажной требухой в очередь на выброс. Так значит, ее страшная смерть в ночь
землетрясения была неслучайной? "Они" пришли за ней, точно так же, как
пришли ранее за клерком из прежней переводческой конторы? Так же, как
приходили и за мной?
Майор без спроса перехватил мои мысли.
- Вряд ли мы обратили бы внимание на эти бумажки, кабы не
подозрительное исчезновение некого гражданина Семенова, сотрудника бюро
"Азбука". Почерк тот же, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы связать оба
убийства. От гражданина Семенова, правда, осталось только пять литров крови,
неравномерно распределенные на двадцати квадратных метрах офисной площади.
По удивительному совпадению, гражданин Семенов принимал от вас готовые
переводы с испанского языка, о чем свидетельствуют записи в журнале заказов.
Я нашел в себе силы только кивать в такт его рассуждениям.
- И вот вчера, всего через несколько минут после боя Курантов, мне
приходится бросить семью и друзей, и ехать в Бибирево, потому что в
новогоднюю ночь на крыше одной из новостроек группа неустановленных лиц
вскрывает грудные клетки другим лицам, вырывает их сердца и отрубает им
головы. Кровищи, доложу я вам, давно уже столько не видел, - он остановился,
чтобы посмаковать мой испуг и отвращение с садизмом, с каким злые дети
наблюдают муки пытаемых ими насекомых.
- И что же мы находим на месте преступления? - драматически произнес
майор, убедившись, что желаемый эффект достигнут. - Продолжение ваших
трудов, Дмитрий Алексеевич. А также некоторые еще менее внятные записи о
грядущем конце света.
- Какое продолжение? - ошеломленно спросил я.
- Сейчас-сейчас... - он снова запустил руку в портфель и, покопавшись
там, извлек другие страницы, тоже все в кровавых пятнах. - Так, так... где
это у нас было? Ага... "Век за веком она раскрывает будущее майя и всего
мира, и предрекает его неизбежную кончину, называя с точностью день, в
который небеса обрушатся на землю", - он помычал, водя пальцем по строкам, и
продолжил, - ...так, вот оно - "...приближающийся Апокалипсис, дабы дать
посвященным время возвестить предначертанное остальным майя, предоставив
этому народу время для молитв и прочих необходимых приготовлений. Что это
знание тайно, и тайна эта охраняется людьми, демонами и богами наравне!" -
победоносно закончил он и положил листы на стол. - Итак, мы обнаруживаем ваш
перевод - или его следы - на местах всех трех убийств, одно из которых,
прошу не забывать, множественное. Напрашиваются выводы...
Я прислонился к дверному косяку, стараясь успокоиться, собраться с
мыслями, срочно изобрести аргументы, чтобы отразить его натиск.
- Сейчас я расскажу вам, что происходит, а вы поведаете мне вашу роль в
этой истории, договорились? В Москве действует некая языческая секта,
которая, под влиянием предсказаний всяких индейцев вообразила, что скоро
наступит конец света. Подкрепляя свои убеждения переведенными вами, Дмитрий
Алексеевич, текстами - хотя не исключено, что вы их просто сами и сочиняете
- они совершают ряд ритуальных убийств. Иногда в качестве жертв избираются
те, кто встает у них - или у вас - на пути, или просто случайно, даже ни о
чем не подозревая, прикасается к вашим тайным писаниям, - он иронически
приподнял брови. - Подобные случаи - и у нас сплошь и рядом, и в зарубежной
практике известны. Сатанисты там, свидетели чьи-то, старообрядцы...
Преступники, как обычно, считают себя богоизбранными и верят, что после
Армагеддона им зачтется. Да... Пальчики мы уже сняли, все экспертизы
проводятся, скоро будут результаты. А пока их нет, как нет еще и обвинения
против вас, вы можете добровольно признаться, что являетесь руководителем и
духовным наставником этой секты.
Я отчаянно замотал головой, словно связанный по рукам и ногам висельник
с кляпом во рту, для которого это последний способ выразить свое несогласие
с приговором.
Но так как на сей раз Набатчиков явился без напарника, то роли и
плохого, и хорошего следователей ему пришлось разыгрывать в одиночку.
Недобрая гримаса на его небритой физиономии сменилась на другую,
предположительно изображавшую понимание и даже сочувствие.
- Или, может быть, вы сами - жертва? Вами воспользовались? Вас
заставили заниматься этим текстом? А теперь отступать - слишком поздно, и вы
опасаетесь за свою жизнь?
- Я не знал, к кому обратиться, - прошептал я. - Милиция не занимается
мистикой...
- Знали бы вы, чем только не занимается у нас милиция, - он тяжко
вздохнул и почему-то похлопал себя по животу. - И говорю вам, нет тут
никакой мистики. Вы сами видели ваших тигров или чертей? Нет! И никто их не
видел. Преступники просто пытаются сбить нас со следа. А может быть, это
часть обрядов. Однако вернемся к делу. Вы утверждаете, что переводите эти
опусы с испанского. Можете предъявить оригинал?
- Конечно. Погодите секунду, - оставив его на кухне, я прошлепал в
комнату и вернулся с вырезанными из старой книги листами.
- Следствие приобщает этот материал к делу, - безапелляционно заявил
он, и листы исчезли в его портфеле.
- Постойте, но мне надо сдать их обратно в бюро...
- Не волнуйтесь, мы сдадим их за вас. Но для начала вы должны сдать нам
само бюро, - он иезуитски улыбнулся. - Название и адрес.
- "Акаб Цин", - мне пришлось продиктовать по буквам.
Записав все в блокнот круглыми, старательно вычерченными буквами,
Набатчиков закрыл его и погрозил мне карандашом.
- В ближайшие сутки оставайтесь дома. Через пару часов мы навестим вашу
фирму, а там уже и до развязки недалеко. Но если за вами следят - а за вами,
скорее всего, следят - дожить до финала будет для вас не так-то просто, - он
сгреб со стола все бумаги и направился к выходу.
- И почему именно сейчас это надо было делать? - посетовал он,
застегиваясь. - Так вчера хорошо сидели... А сегодня вечером должны были с
детьми в театр идти, на бенефис Анисимовой...
- Какой Анисимовой? - насторожился я.
- Валентины Анисимовой. В кукольный театр. Говорят, отличная
постановка, кстати, что-то о завоевании Латинской Америки, по-моему. До
этого ходили на "Приключения Петрушки", дети были в восторге...
- Погодите-ка... Разве эта Анисимова не умерла еще десять лет назад? -
спросил я озадаченно.
- Что за чушь! Конечно, нет. С чего вы взяли? Две недели назад были с
семьей на спектакле, она на сцену выходила.
Ощущение реальности вдруг покинуло меня, и, чтобы убедиться, что не
сплю, я по-кастанедовски посмотрел на свои ладони, а потом еще и ущипнул
себя украдкой за ногу.
- Ну, не поминайте лихом, - он шагнул за порог. - Ведите себя хорошо, и
тогда завтра мы с вами увидимся еще раз.
- Если конец света не настанет, - пробормотал я себе под нос, но он все
равно расслышал.
- Неужели вы верите в подобную белиберду? - майор разочарованно покачал
головой. - Очнитесь, ничего не будет!
Возражая ему, на улице заверещала автомобильная сигнализация, потом к
ней присоединилась еще одна, и через пару мгновений, словно заразившись
кликушеством, весь двор зашелся в этой спонтанной машинной истерике. С кухни
послышался уже знакомый щемящий звон посуды, и я, первым сообразив, что
происходит, крикнул Набатчикову:
- Сюда! В проем! Землетрясение!
3.3.
- Очертания стен и сетчатого чулка лифтовой шахты, слепящие контуры
окон смазались, потеряли четкость; казалось, все вокруг подернулось мелкой
рябью, будто состояло не из твердой материи, а из зыбкого, дряблого желе.
Этот озноб через ступни, через впившиеся в дверной проем руки, передался
нам, и еще несколько нескончаемых минут нас колотило так безжалостно, что я
подумал: вот оно...
Я слышал, как застонал весь дом - основательный, на совесть и на страх
построенный немецкими военнопленными под дулами придирчивых сотрудников
НКВД, он сопротивлялся, вцепившись в землю намертво, как вековой дуб. По
потолку разбегались извилистые трещины, целыми пластами валилась штукатурка,
крошился кирпич; на одном из верхних этажей рухнуло, дико загрохотав, что-то
громоздкое. Подъезд наполнился тревожными криками, женскими воплями. В
лифте, с дьявольским скрежетом застрявшем этажом выше, кто-то подвывал от
страха.
Приступ этот продолжался куда дольше, чем первое землетрясение - тогда
я даже не успел толком осознать происходящее, как все закончилось. Сейчас
же, когда земля, наконец, успокоилась, я никак не мог поверить, что кошмар
позади, и нам всем дана еще одна отсрочка.
Я протер глаза и закашлялся, выбивая известковую крошку из легких.
Набатчиков, с лицом белым, как у актеров театра Кабуки, уже стоял на ногах и
деловито отряхивался.
- Все остается в силе, - сообщил он мне. - Не давайте себя запугать!
- Но ведь... - я попытался было спорить, однако он уже резво спускался
по лестнице; провожая его взглядом, я крикнул ему вслед, - У вас вся спина
белая...
x x x
Следует объяснить, зачем я тогда нарушил запрет майора, и сам
отправился в бюро "Акаб Цин". Моя встреча с ним прошла вовсе не так, как я
предполагал. Вместо внимательного слушателя и защитника передо мной снова
предстал циник-следователь; непонятно было даже, с какой стати я понадеялся
на его чудесное преображение после случая с ритуальным убийством.
Неудивительно, что я почувствовал себя преданным, когда он по-воровски
выхватил у меня страницы дневника, а после равнодушно оставил на растерзание
- не все ли равно, оборотням или сектантам-убийцам, отделавшись
рекомендацией "вести себя хорошо".
В душе штормило; теперь, когда я осознал, что мной просто
воспользовались, решение открыться майору, помочь ему с расследованием
виделось мне жалким, необдуманным, продиктованным единственно моей
наивностью и одиночеством. Мне казалось, я сам предал тех, кто доверил мне
тайны Вселенной. И лишь желанием во что бы то ни стало загладить свою вину
перед ними можно объяснить то, с каким остервенением я набирал следующие
двадцать минут номер "Акаб Цин". Пустое: прослушав несколько сотен тоскливых
долгих гудков, я списал все на повреждения телефонного кабеля, наспех оделся
и бросился на улицу. Я должен был непременно добраться до бюро раньше, чем
милиция, чтобы предупредить их, чтобы покаяться, и, может, еще вымолить
прощение.
Повсюду выли сирены; посреди двора "скорая помощь" перемигивалась с
милицейским "уазиком", санитары в куртках поверх белых халатов возились
вокруг лежавших на земле носилок. Ничего странного, что у кого-то не
выдержало сердце, подумал я, еще немного, и я сам вполне мог оказаться на
месте этого бедняги...
Несколько арбатских домов заметно просели; у только недавно сданной
нуворишеской многоэтажки у метро землетрясением будто вырвало хребет, и она
прямо на глазах безвольно расползалась, окруженная растревоженным роем
пожарных машин и оранжевых реанимобилей.
Садовое кольцо, в эти часы закупоренное тромбами автомобильных пробок
даже в обычные дни, сегодня, не вынеся землетрясения, остановилось
окончательно и по всему периметру. Помочь тут уже было нельзя ничем: пациент
остывал, и, констатировав его кончину, я отправился пешком. Метро, судя по
всему, находилось в предсмертном состоянии: все дубовые двери были в
судороге распахнуты настежь, исторгая пенный поток покрытых грязью,
спотыкающихся, жмурящихся пассажиров.
На улицах было невообразимо многолюдно, причем большинство потерянно
стояло на месте или сомнамбулически бродило взад-вперед, видимо, в панике
покинув свои жилища и, в ожидании новых толчков, опасаясь в них
возвращаться. В ровных рядах домов чернели провалы рухнувших строений: на
обломках одного из них две измазанные старухи упрямо тыкали клюшками груду
камней, кажется, пытаясь разыскать пропавшую кошку, и отказывались отойти,
несмотря на распоряжения подъехавших спасателей.
Лопоухие милицейские курсанты нерешительно отгоняли робких мародеров от
рассыпавшихся в хрустальную крошку витрин шикарных магазинов, пузатые
гаишники споро расчищали полосу для движения спецтранспорта, продирающиеся
через переулки "скорые" забирали у подъездов раненых.
От вчерашнего предпраздничного зимнего великолепия ничего не осталось:
за ночь сильно потеплело, сугробы потемнели и оплыли, как раскисающие в
блюдечке с чаем куски сахара. Под ногами чавкала грязная жижа, по которой не
удалось бы пройти и ста шагов, безнадежно не измазав ботинки и не забрызгав
брюки. Воздух был непривычно теплый и сырой.
Сколько хватило сил, я бежал, потом, сорвав дыхание, шел и, наконец,
изможденно брел - мимо разрушенных строений, кишащих, как муравьиные кучи,
мимо плачущих женщин и рыдающих детей, мимо искореженных в авариях машин, и
растущих палаточных городков, и рядов страшных черных полиэтиленовых мешков,
и взрослых мужчин, разговаривающих с этими мешками, как со своими живыми
дочерьми, отцами, женами...
Москву было не узнать: одной чудовищной пощечиной с нее снесло весь
лоск, все ее праздное сытое благодушие; горожане, обычно глядящие вокруг
себя с чувством уверенности и превосходства, сейчас озирались по сторонам
беспомощно и затравленно. Новогодние гирлянды и растяжки болтались,
порванные в лоскуты, и тяжелый, пахнущий разложением ветер зло трепал их,
макал в коричневые лужи и снова вздергивал вверх.
Прелюдия была сыграна.
Дурак, ничтожество! Покорно уступить дневник этому неверующему
циничному подлецу, так задешево продать душу правоохранительным органам, в
очередной раз спрятав голову в песок! Поддаться на шаблонные следственные
приемы и дежурные слова сочувствия... Что я скажу, придя в бюро с пустыми
руками, без перевода главы, без оригинала, взмыленный и жалкий, раскаявшийся
Иуда?
Однако больше всего я боялся, что Набатчиков опередит меня, и, пока я
достигну особняка, в котором находилось "Акаб Цин", он будет уже оцеплен
милицией. Но у той сегодня, очевидно, хватало забот и без
сектантов-переводчиков; никаких следов готовящейся спецоперации я не
заметил. Бойко хлопала входная дверь, в здание и из здания сновали люди:
бурлящая в его помещениях деловая активность от катаклизма не остыла ни на
градус.
Проскользнув мимо отвлекшегося охранника, я забился в лифт и нажал
кнопку с цифрой "пять". Двери не шелохнулись, и лифт остался на месте, хотя
освещение работало. Проверяя его на неисправность, я ткнул другую кнопку и
через несколько секунд стоял на третьем этаже, где размещалась какая-то
финансово-аналитическая компания. Однако и оттуда уехать на пятый я не смог:
треклятый лифт отказывался реагировать. Снова спустившись на первый, я
безуспешно попытался найти пожарную лестницу, после чего был вынужден все же
пойти и сдаться на милость охраннику. Этого я тут прежде не видел, впрочем,
униформа у него была та же, что и в прошлые несколько раз.
- У вас что-то с лифтом, - надеясь огорошить его, с ходу заявил я.
- Что такое? Вы, вообще, куда? - он распушил усы и поднялся в полный
рост.
- В бюро переводов "Акаб Цин", на пятый этаж. А у вас в лифте кнопка не
работает, и он на пятый не едет.
- Вы издеваетесь, что ли? - нахмурился он. - Какое еще бюро переводов?
У нас тут сплошные банкиры. Нет тут никакого бюро и не было на моей памяти.
А я здесь уже два года сижу.
- Нет, это вы издеваетесь! - я распетушился. - Как же нет, когда я
только пару дней назад в нем был, заказ приносил? Говорю вам, на пятом они
сидят!
- Какой еще пятый?! Вы на улицу выйдите, товарищ, и посмотрите - в
здании всего четыре этажа! А кнопка эта никогда не работала, она просто так
там стоит, потому что других панелей не нашлось. Всего доброго! - и он
подтолкнул меня к выходу своим внушительным животом.
Этажей, действительно, было четыре. Как же я раньше не обращал на это
внимания?
Я пересчитал их не меньше десяти раз, обошел особняк кругом и, на
всякий случай, еще раз пересчитал. Строение, несомненно, было то самое,
только вот надписи "Бюро переводов "Акаб Цин" я нигде не обнаружил. Отдавая
себе полный отчет в том, как глупо должен смотреться со стороны, я даже
потер каждую из латунных табличек рукавом - вдруг это поспешная маскировка
или обман зрения? Зря позорился: ни одна из них не поддалась; более того,
все они были слегка поцарапаны, чуть потускнели, и совершенно очевидно
висели на этом месте уже не первый месяц.
Раздосадованно плюнув, я отступил назад и натолкнулся на невысокого
худенького старика в номенклатурной шапке-пирожке, стоявшего у меня за
спиной. Подслеповато щурясь сквозь очки в роговой оправе, он так же, как и
я, озадаченно разглядывал таблички с названиями фирм.
- Не подскажете, бюро переводов не тут располагается? - осведомился он.
- Два дня назад еще было тут... Кажется... - неуверенно отозвался я.
- Ах, вот как. Ну да, конечно... Что ж, придется мне тогда как-нибудь
иначе...- задумчиво протянул он. - Благодарю вас, вы мне очень помогли, - и
ревматической пингвиньей походкой старичок заковылял прочь.
Он, наверное, очень спешил, потому и не заметил, как из его кармана
выпорхнул и спланировал в грязь клочок бумаги.
- Постойте! Вы обронили! - но пока я подбежал к тому месту, где у него
выпала бумажка, тугоухий старик уже успел скрыться за поворотом.
Отряхнув слякоть, я развернул ее. Это был написанный перьевой ручкой,
расплывающийся адрес, медленно превращающиеся в две кляксы название улицы и
номер дома.
"Ул. Ицамны, 23"
4.1.
- Совпадение? Не может быть!
Имя Ицамны было знакомо мне лучше, чем имя любого другого индейского
божества. Старший из богов, венец майянского пантеона, изобретатель
письменности, покровитель ученых и астрологов, супруг светлой Иш Чель...
Мысли у меня в голове замелькали с головокружительной быстротой. Я
словно несся в тележке американских горок, пролетая мимо обрывков образов,
недодуманных и невысказанных предположений, силясь удержаться в ней, когда
рельсы умозаключений закладывали особенно крутой вираж...
Старик искал то же, что и я - бюро переводов, которого, по утверждению
охранника, нет и никогда не было, хотя я лично неоднократно заходил в него.
Неважно, парит ли "Акаб Цин" где-то в тонком эфире, раз в столетие открывая
врата в наш мир, или же просто размещается в подвале, но глубоко
законспирировалось в преддверие милицейского бал-маскарада.
Значение имеет только одно: для двоих это бюро точно должно
существовать. Для того, кто приносит туда новые главы дневника, и для
перелагающего их с испанского на русский, чтобы затем вернуть переведенные
страницы обратно. Вдруг бюро - всего лишь почтовый ящик для переписки двух
этих людей?
Читать с официального сайта проекта "Сумерки"
И ведь лишь пару минут назад я разговаривал с человеком, который так
же, как и я, был уверен в реальности "Акаб Цин"! Связь между ним и моей
работой была бы не вполне явственной, и мое желание непременно обнаружить ее
можно было бы списать на отчаяние и шизофрению, если в довершение всего
старичок не выронил бы записку с именем майянского бога. Могло ли все это
быть просто причудливой комбинацией случайных событий?
Наперед зная ответ, я сорвался с места, и, крепко сжав бумажку в руке,
кинулся догонять завернувшего за угол старика. Что-то подсказывало мне: в
"Акаб Цин" мне больше не попасть никогда. Я мог только догадываться о том,
что с ним произошло; отчего вход был запечатан, а само мистическое бюро
отчалило от нашего измерения; но исчезновение его, очевидно, было
необратимым.
Оттого ли, что я не выдержал посланных мне испытаний, оказался
недостоин предложенного знания, по трусости и скудоумию предал небесное на
расправу земному? Или же потому, что пережившие века страницы
конкистадорского дневника были тем самым волшебным билетом на иные ярусы
мироздания, без которого проход туда простым смертным был закрыт?
Да пусть даже "Акаб Цин" банально эвакуировалось, получив звонок из
милиции, - у меня наверняка не оставалось ни малейшей надежды получить новые
заказы после того, как я помог возвести на бюро поклеп и утратил оригинал
одной из глав.
Так или иначе, единственный, уходящий в непроглядный туман канатный
мостик, протянутый между мной и заказчиком, обрывался; меня лишали
возможности сделать выбор самостоятельно. Должно быть, именно поэтому сейчас
мне казалось, что нет ничего мучительнее, чем быть сброшенным с божественной
колесницы и обреченным остаток дней брести по пыльной обочине заурядной в
своей бессмысленности человеческой жизни - хотя еще накануне я сам собирался
отказаться от продолжения работы над дневником.
И вот судьба - по недосмотру или из жалости - дарила мне еще один,
последний, невероятный шанс: возможное знакомство с самим таинственным
заказчиком, или хотя бы с его курьером. Я просто не имел права упустить его!
За какие-то две с небольшим минуты старик успел отойти на весьма
приличное расстояние, и если бы не старомодная шапка, как поплавок,
привязанный к грузилу его хромоты, дергано выныривающая из моря голов, я бы
неизбежно потерял его из виду.
Врезавшись в инертную человеческую массу, обозленно распихивая ее
локтями, отдавливая ноги и игнорируя протесты и угрозы, я пробивался к своей
цели. Барашковый пирожок, покачиваясь и погружаясь, просто плыл по течению
толпы, в то время как я делал добрые шесть, а то и семь узлов, которым
позавидовали бы иные акулы. Но - поразительное дело! - дистанция между нами
при этом не сокращалась ни на метр. Как яростно я ни работал бы руками,
вполне заслуженно нарываясь на тычки и оскорбления, какими мощными ни были
бы мои гребки, они не могли приблизить меня к старику. Ощущение было не из
приятных: я будто очутился в одном из тех бредовых сновидений, что
высасывают из мышц всю силу: в них пытаешься бежать, но только тщетно
перебираешь вялыми, как холодец, ногами, оставаясь на месте.
Потом, резко дернувшись, словно крючок закусила огромная рыбина,
поплавок шапки стал уходить вправо и вдруг совсем пропал. Я постарался
запомнить место, где он утонул в толпе, выскочил на проезжую часть, чуть не
попав под гудящий басом грузовик, и помчался вдоль тротуара, как летучая
рыба выпрыгивая над поверхностью, чтобы оглядеться. Вот тот самый рекламный
щит, у которого он исчез! От наводненного людьми проспекта тут незаметным
притоком уходил вбок извилистый переулок; не повернул ли старик в него?
Снова вклинившись в толпу и расщепляя ее плечами, я продрался поперек
широкого тротуара и растрепанный, вспотевший, вывалился в убогую безлюдную
улочку, застроенную облезлыми трехэтажными домами. Определенно, в тот день
мне везло нечеловечески: всего в трехстах метрах я увидел знакомую
ковыляющую фигуру. Окажись я тут всего на несколько секунд позже - я бы мог
потерять старика: он как раз добрался до следующего перекрестка и на моих
глазах свернул налево.
- Стойте! Подождите! - выкрикнул я, что было сил, но он не обратил на
меня ни малейшего внимания.
Проулок, в который он нырнул на перекрестке, выглядел еще более
подозрительно: старинная, выложенная камнями мостовая, грязные дома с
наглухо заколоченными ставнями, ни одной припаркованной машины, ни единой
живой души.
Однако я даже и не подумал прекратить преследование: ведь если старик -
действительно тот, за кого я его принимаю, я смогу получить от него ответы
на все мои вопросы. На все! Кому, как не ему знать, чем закончилась
экспедиция в сельву для поверившего в индейские предания и пророчества и
сброшенного за это в майянский жертвенный колодец конкистадора? Ведь у него
должны быть и другие главы дневника, если только они вообще существуют.
Заходи...
