Дмитрий Глуховский. Сумерки
страница №11
... не могло:у бюро "Акаб Цин" я столкнулся лицом к лицу с самим заказчиком. Он меня не
узнал, и неудивительно: до тех пор мы с ним никогда не встречались.
Загадочным для меня было только его решение отнести папку с последней главой
в заброшенную переводческую контору на Арбате... Я развернул записку.
"Не беспокойтесь о предыдущей главе, переведите лучше эту. Потом
вернете обе сразу. И прошу Вас, поторопитесь! Времени остается совсем мало.
ЮК"
El Templo de la Memoria
Вопрос на засыпку: где в Москве находится улица имени Ицамны?
Рассуждая здраво, в этом городе не место проспектам, бульварам и
площадям, названным в честь богов индейцев майя. Однако записка с адресом
"ул. Ицамны, 23" была у меня в руках, и меня там ждали. От того, насколько
быстро я сумею разыскать эту улицу, зависело нечто намного более важное, чем
просто моя собственная судьба.
Глупо считать, что на картах и автомобильных атласах Москвы обозначены
все существующие переулки и дома: тайных мест здесь предостаточно. Однако
надежда обнаружить улицу имени старшего из богов майянского пантеона не
покидала меня, и я продолжил ползать с лупой по огромной топографической
карте города.
Записка с адресом была единственной зацепкой, оказавшейся в моих руках.
Разумеется, первым делом, я должен был выполнить просьбу заказчика и как
можно скорее перевести последнюю главу сочинения Каса-дель-Лагарто; затем ее
следовало вернуть загадочному старику. Я мог, конечно, просто оставить
перевод на прилавке в старой библиотеке — там же, где нашел папку, но мне
необходимо было, в конце концом, лично встретиться с этим человеком и
получить от него объяснения. Ко всему прочему, он — впервые — обратился ко
мне напрямую; это доказывало, что между нами действительно установилась
некая особая связь, и я был вправе рассчитывать на его откровенность.
Он торопил меня. Я и сам понимал, что время на исходе. Но мог ли я
что-либо изменить? Вряд ли возможно отвратить и даже задержать надвигающийся
Апокалипсис, строча перевод криптоисторического документа, до этого еще не
додумался даже ни один сверхчеловек из американского кино. Да и индейские
пророки никак не обмолвились о грядущем миссии, на роль которого я мог бы
претендовать, не сломайся моя печатная машинка. Определенно, я был
безнадежен. И все же на этот раз я твердо знал, что пути назад нет, и готов
был идти до самого конца.
"Найди его", "еще не поздно"... Не будь это предположение таким
абсурдным, я решил бы, что речь идет о том, чтобы разыскать самого
находящегося при смерти майянского бога. Однако тут, по крайней мере, надо
лететь в Мексику, а у меня даже нет загранпаспорта. Кто же тогда?
Растолковать эти слова мог только один человек — подписавшийся "ЮК" старик,
который вовлек меня в эту фантастическую интригу. Что, кстати, могут
означать эти буквы? Не иначе как начало слова "Юкатан"...
Значит, все же улица имени Ицамны. Улица, которой не было ни на одной
московской карте, плане, телефонном справочнике и атласе автолюбителя. У
меня ушло около двух часов, чтобы окончательно в этом убедиться.
Тогда, утомленный мельтешением сине-белых сплетений переулков и
бульваров, я взялся за дело с другого конца. Быть может, если перевести
последнюю главу, заказчик сам разыщет меня, как находил до этого?
Накачав себя кофе так, что стало заплетаться сердце, я четыре часа
подряд переводил и переписывал начисто последнюю главу. Предыдущую же,
изъятую у меня Набатчиковым, я мог восстановить только приблизительно, так
как, читая ее, делал лишь наброски перевода, рассчитывая потом вернуться к
оригиналу еще раз и подготовить финальный вариант.
Вряд ли стоило надеяться на мягкосердечность майора и его желание мне
помочь. Было неясно, почему он до сих пор не заявился ко мне, требуя ответа
за дачу ложных показаний по поводу местонахождения "Акаб Цин". Собирался же
он брать штурмом нехорошее бюро в течение нескольких часов после нашей
встречи? Не иначе, как землетрясение все же вмешалось в его планы. Но скоро
он наверняка опомнится и начнет меня донимать, так что на счету каждая
минута, которую я могу уделить работе.
Кажется, у соседа с седьмого была электрическая пишущая машинка. Ждать,
пока из мастерской вернут "Олимпию", я никак не мог; надеюсь, что старушка
простила мне эту маленькую измену. Видят боги, сдавая ее в ремонт, я вовсе
не пытался под видом краткосрочной госпитализации заманить ее в дом
престарелых.
Наш лифт, которого от подземных толчков настиг инсульт, так и
оставался, парализованный, между четвертым и пятым этажами; так что, прежде
чем постучаться к соседям, мне пришлось одолеть восемь лестничных пролетов.
Электричество дали всего двадцать минут назад, и вся семья собралась на
кухне, где, зашкаливая от переизбытка эмоций, надрывался телевизор.
В столице в катастрофе сгинули более тысячи человек, еще столько же
пока считались пропавшими без вести. Через три-четыре дня от их поисков, как
обычно, откажутся, и на завалы придет тяжелая строительная техника,
превращая рухнувшие здания в братские могилы, но пока власти клятвенно
обещали, что сделают все для спасения каждой человеческой жизни.
Вот, подняв десятиметровую чугунную балку, из случайного укрытия
достают заплаканную маленькую девочку. Таких чудес будет всего-то два или
три на весь перепуганный город, но они дадут новые силы тысячам людей, в
исступлении разгребающих руины своих домов исцарапанными пальцами и
обрывающих телефоны штабов МЧС. Что может быть страшнее и мучительнее
надежды?
Теперь — больницы; так уж заведено на телевидении. Рыдающие как
младенцы старики, угрюмо молчащие дети со старческими глазами, бинты, бинты,
бинты... Нам нужна кровь для переливания, много крови. Море крови...
И это — только Москва, а ведь есть еще и Питер, и Екатеринбург, и
Сочи, и Махачкала, и Владивосток. Есть еще наполовину затопленный Нью-Йорк и
десятки тысяч горожан, замешкавшихся при эвакуации, и потому оставшихся в
своих квартирах с легкими, полными соленой воды. И Токио с поверженными
стоэтажными башнями, задавившими целые кварталы; и серые квадратики крыш с
черными точками выплывших людей — все, что осталось от ушедшего в пучину
японского города Кобе. И перемазанные потом пополам с кровью индийцы, для
которых четверть миллиона размолотых катаклизмом мертвых тел через несколько
дней обернутся миллионными жертвами неизбежных эпидемий.
Переступив через порог соседской кухни, я сам стоял десять, двадцать
минут — остолбенев, прилипнув взглядом к экрану, боясь шелохнуться и не
отваживаясь заговорить о дурацкой машинке. И только когда новостной блок,
посвященный Армагеддону, подошел к концу, я разлепил губы.
— Сергей Андреевич, у вас машинка была печатная, помните?..
"Новый поворот в деле о групповом убийстве в московском районе
Бибирево", — беспардонно перебил меня телевизор.
Кадры с места событий: люди в милицейской форме осторожно ступают по
залитому густеющей кровью полу; санитары грузят на носилки закоченевшие
трупы в необычных одеяниях: что-то яркое, кажется, украшенное птичьими
перьями; крупным планом — рука с дорогими швейцарскими часами, потом
валяющаяся на полу причудливая маска, вызывающая в памяти иллюстрации из
книги Ягониэля.
"Личности некоторых жертв установлены", — на экране появляются старые
фотографии улыбающихся людей; так же трудно подобрать подходящий снимок для
некролога и гравировки на могильном памятнике... В трех из них я узнаю
сотрудников "Акаб Цин" — молодую девушку с короткой стрижкой, ухоженную
брюнетку и самца с обложки глянцевых журналов. Боже, боже... Меня словно
самого накрывает, оглушает тяжелой океанской волной... "На Новый Год мы не
работаем, из-за ритуалов". Что за дьявольские церемонии проводили они на
крыше бибиревской многоэтажки? Неужели согласились добровольно идти на
заклание, или в их обряды кто-то вмешался? И, если только Набатчиков не
солгал, выбивая из меня признание, для чего им понадобились копии моего
перевода?
А вот и сам майор, глядя мимо камеры, неожиданно сухим, казенным языком
дает разъяснения корреспонденту. Стоп-кадр на лице следователя...
"Только что мы получили сообщение, что расследующий дело майор Петр
Набатчиков объявлен в розыск. По заявлению пресс-службы ГУВД города Москвы,
есть все основания опасаться за его жизнь. Пока непонятно, связано ли
исчезновение майора Набатчикова с последним делом, которое он вел"
Я зашарил рукой в поисках стула и без спросу нацедил себе из-под крана
воды. Чертов болван! Говорил я ему, какие тут сектанты... Бедняга...
— Вам нехорошо, Дмитрий Алексеевич? — встрепенулся сосед.
— Да уж, хорошего, честно говоря, мало... Собственно, хотел насчет
печатной машинки, — осушив стакан и наливая себе еще, выдавил я.
— Что же вы собрались печатать? — уже с антресолей поинтересовался
он.
— Завещание, — я попытался отшутиться, но Сергей Андреевич понимающе
кивнул.
x x x
Почерк показался мне похожим на тот, которым Набатчиков записывал в
свою книжечку мои признания, и я с немалой толикой облегчения решил, что с
майором не случилось ничего дурного.
Послание было положено мне под дверь; должно быть, принесший его
человек — возможно, и сам Набатчиков — заходил как раз в тот момент, когда
я поднимался к соседям. Не достучался и оставил записку:
"Если хотите получить обратно то, что у Вас забрали, приходите сегодня
в два часа пополуночи на Гоголевский бульвар"
Мыслей у меня в тот миг только и было, что о конфискованной главе,
перевод которой я должен был представить как можно быстрее; ничего другого у
меня и не отбирали. Немного настораживало, что доброжелатель, словно сбежав
из детективного романа, пожелал остаться неизвестным. Однако почерк,
повторюсь, почудился мне знакомым, а чтобы вернуть пропавший оригинал, я был
готов к жертвам куда более серьезным, нежели ночное паломничество к
памятнику автору "Вия".
Поэтому, расправившись с переработкой перевода заключительной части
повести Луиса Каса-дель-Лагарто, я еле дождался наступления оговоренного
времени.
Несмотря на поздний час, на Арбате в слепящем свете прожекторов в двух
или трех местах еще продолжали работать спасатели. Однако бульвары словно
находились на территории другого государства: здесь было совсем пустынно, и
клубился такой плотный туман, будто на землю опустилось грозовое облако.
Москва — город, в котором почти никогда не темнеет. Сияет неоновая
реклама, не жалеют сил софиты ночной подсветки, в которых с удовольствием
позируют, переживая ночью второе рождение, даже самые чумазые и неказистые
московские дома. Вечно колышущееся над городом марево, смесь испарений сотен
заводов и миллионов людей, впитывает в себя этот базарный блеск и начинает
исходить собственным белесым фосфоресцирующим свечением.
Но бульвары в ту ночь были будто накрыты колпаком; здесь царил густой,
душный сумрак. Фонари горели один через десять, превращая туманную аллею в
цепочку уходящих вдаль мерцающих молочным светом шаров, проросших голыми
ветвями мертвых деревьев. Еще только приблизившись к покрытому холодной
испариной, окаменевшему писателю, я уже пожалел, что поддался искушению и
пришел на встречу.
Въезд на бульвары, верно, был перекрыт из-за завалов; за все время мимо
не проехало ни единой машины. Окна домов были все сплошь черны, словно им
запретили смотреть на бульвар. Тут, видимо, просто еще не успели включить
ток, успокаивал себя я, но выходило плохо: случись что со мной сейчас, никто
даже не заметит.
Я нервно огляделся: никого. Возможно, просто чья-то шутка? Следственный
эксперимент? Крадучись, я медленно двинулся вперед. В записке не
указывалось, где именно мне назначено свидание, так что придется преодолеть
все расстояние от Гоголя до Кропоткинской...
Аллея была пуста. По конец ее, подходя уже к торговым палаткам у метро,
я ускорил шаг, чтобы удостовериться в том, что меня провели. Может быть, в
этот самый момент, воспользовавшись моим отсутствием, злоумышленники
взламывают мою квартиру, чтобы похитить последнюю главу дневника! Я резко
развернулся, собираясь бросить все и бежать домой, и тут увидел...
Шагах в тридцати за моей спиной в коконе света чернела странная фигура.
На первый взгляд человеческая, она неприятно царапала глаз неестественными
изгибами рук и ног, скрюченной осанкой, безвольно висящей головой. В то же
время, в силуэте виделось что-то неуловимо узнаваемое...
Существо сделало шаг навстречу: резким движением задралось вверх
колено, дернулся таз, и с какой-то необъяснимой воздушностью оно перенеслось
на добрых полтора метра вперед, окунувшись в тени. Оттуда, словно желая
приободрить меня, оно кивнуло: голова порывисто откинулась назад и снова
упала на грудь.
Я и сам хотел приблизиться к нему, но кашица тающего снега, тонко
размазанная по черному асфальту, превратилась в настоящие зыбучие пески:
ноги вязли в ней, отказываясь слушаться. Зловещая темная фигура была почти
неподвижна — только чуть покачивалась, словно колеблемая ветром, и никак не
проявляла враждебности. Однако ужас, который я испытывал от одного взгляда
на нее, не уступал тому, что мне пришлось пережить, когда я тягался с
рвущимся в мой дом големом.
Рука создания, безжизненно висевшая вдоль туловища, вдруг взлетела
вверх и, описав, полукруг, опять обмякла; движение это повторилось еще, и
еще — пока я не понял, что оно манит меня к себе. Опустив глаза, я сделал
глубокий вдох, попробовав опустошить голову, и заставил себя сделать два
десятка деревянных шагов вперед.
Посмотрел на него вновь и, не выдержав, принялся креститься: хотя моя
душа и была заполнена взболтанной смесью из научного атеизма и майянских
суеверий, руки сами собой принялись творить этот защитный знак; не иначе,
как сказывалась пресловутая генетическая память.
Все-таки это был человек.
Сквозь разодранную куртку я увидел чернеющую на груди кошмарную рану.
Голова свисала вниз и набок, но когда я решился оторвать глаза от земли, она
дернулась и приподнялась, встречая мой взгляд.
Это был Набатчиков, безнадежно мертвый, но непостижимым образом
удерживающийся на ногах. Незрячие глаза оставались открытыми, но закатились
под лоб; на губах и ноздрях запеклась кровавая пена. Одна из неловко
вывернутых рук прижимала к боку злосчастный дерматиновый портфель. Колени
бедного майора были чуть подогнуты, а все тело грузно подалось вперед --
поза, противоречащая любым представлениям об устройстве опорно-двигательной
системы человека. Поза, в которой невозможно устоять, если только не...
О боже...
То, что я принял вначале за серебристые переливы тумана, было
поблескивающими на свету фонаря, еле заметными нитями, уходившими от локтей,
запястий, колен, пят, таза, плеч и темени мертвого майора куда-то высоко
вверх. На этих нитях и висело его выпотрошенное тело, они же и двигали его,
будто огромную марионетку. Кем бы ни был чудовищный кукловод, он так и
остался для меня инкогнито: посмотреть наверх я не осмелился.
В ужасе я отпрянул назад, но прежде чем успел сбежать, мертвец выбросил
вперед руку, и на асфальт шлепнулся его портфель. Он отдавал мне его...
Возвращал мне то, что было у меня отнято, как и обещала просунутая в дверь
записка. Не за этим ли я сюда пришел?
Набатчиков тактично сделал шаг назад. Я, не переставая креститься,
подобрал с асфальта портфель, и, поскользнувшись и чуть не упав в грязь,
кинулся от этого проклятого места. Только удалившись от него шагов на
двести, я замедлил ход и оглянулся. Несчастный майор стоял там же, где я его
покинул, и каким-то необыкновенно живым движением печально махал мне
вслед...
x x x
В тот вечер я впервые за последние годы сильно напился. Бутылка
шотландского виски, припасенного мной для особых случаев, оказалась как
нельзя кстати. Только опустошив ее наполовину, я набрался довольно
храбрости, чтобы заглянуть в портфель убитого. Достал оттуда заветные листы,
а прочее спустил в мусоропровод, пьяно умоляя обреченную на скитания душу
майора простить меня за произошедшее. О том, что я оставляю улики, делающие
меня главным подозреваемым в устранении Набатчикова, я не думал. Да и не все
ли равно, когда Вселенная катится в тартарары...
Потом еще, кажется, долго рыдал, кричал что-то гневное в окно, грозил
хмурому и безмолвному небу, запивал виски шампанским... Но листы дневника и
сделанную часть перевода трогать не посмел. Наконец, забылся сном, лежа на
полу в ванной, где меня до этого тошнило.
Очнулся я оттого, что кто-то лизал мне руку. Еле подняв опухшие веки,
попытался унять спазмы в желудке. Подполз к краю ванны и минут пять плескал
себе в лицо холодной водой, пока не смог хоть немного соображать. И только
тогда обернулся.
Посередине комнаты, приветливо стуча по полу хвостом, сидела моя
собака. Следовательно, я все еще спал. Однако, какое достоверное похмелье!
Все как в жизни, даже вестибулярный аппарат пошаливает, когда пробуешь
подняться на ноги.
Собака пребывала в явной ажитации: нетерпеливо поскуливала, порывалась
вскочить и броситься ко мне, но ждала, пока я обращу на нее внимание. И лишь
после того, как я ласково потрепал ее загривок, она перестала себя
сдерживать и, подскочив, исхитрилась лизнуть меня в нос. Потом, выбежав в
прихожую, вернулась с поводком в зубах. Точно, сон, причем по обычному
сценарию; слава богам, а то после свидания с Набатчиковым на бульварах я уже
окончательно решил, что просто нахожусь в горячечном бреду.
Выходить из дому я больше определенно не хотел. Но собака звала меня на
улицу так настойчиво, что мне пришлось уступить. В конце концов, это просто
сновидение, да и потом, я ее уже давненько не выгуливал.
Дома и улицы были не бутафорскими, как часто случается во снах, а почти
настоящими, только вот следов землетрясения я нигде не замечал. Вокруг
спешили по своим иллюзорным делам серые безликие люди, обычные статисты моих
ночных грез. В общем, ничего особенного — сон как сон, вот только собака
опять вела себя странно.
Вместо того чтобы, сорвавшись с поводка, радостно носиться вокруг, она
просяще заглядывала в глаза, хватала зубами за полы пальто и тянула куда-то,
отбегала, показывая нужное направление, потом возвращалась и лаяла на меня,
укоряя за несообразительность.
Она вела меня в место, где непостижимым образом сплетались пульсирующие
магические траектории всей истории со старинной испанской книгой: к бывшей
детской библиотеке.
Обойдя строение сзади, собака как вкопанная замерла у высоченных
железных ворот, втиснутых между двумя старыми желтыми особняками, и громко
залаяла. Если бы она не привела меня сюда, вряд ли я когда-либо обратил
внимание на эти ворота, выглядевшие как въезд во двор продуктового магазина
или какого-нибудь госучреждения. Но с ними было что-то неладно; вслушиваясь
в собачий лай, я чувствовал, как в моей памяти беспокойно ворочается,
просыпаясь, смутные полузабытые образы. Что-то связанное с Диего де
Ландой...
Случай с ключником монастыря святого Михаила-архангела в Мани,
разбуженного сорвавшегося с цепи псами, которые вывели его к тайным капищам
майя в пещерах неподалеку от часовни! С находки, сделанной этими псами, по
сути, все и началось пять веков назад, если верить де Ланде. Что же нашла
моя собака? Ворота были плотно закрыты и надежно заперты, заглянуть за них
мне так и не удалось. Однако я решил обязательно вернуться сюда наутро, и,
чтобы не забыть об этом, укусил себя за руку, оставив отметину на память: во
снах вообще делаешь много невразумительных вещей.
Просыпаться во второй раз на том же самом месте, испытывая притом те же
самые симптомы, от которых вроде бы уже получилось избавиться, было еще
более мучительно. Опять же, на сей раз, все было наяву. Меня терзала
нечеловеческая жажда, пол был основательно изгажен, а в голове будто лежал
чугунный шар, вроде того перекатывающегося груза, которым уравновешивают
неваляшки, только со мной он проделывал этот забавный фокус с точностью до
наоборот.
Синие следы от зубов на руке напомнили мне о моих видениях.
Первой моей мыслью была робкая надежда на то, что снами окажутся оба
ночных моциона: напился вчера вечером до безобразия, вот и результат. Однако
листы предпоследней главы, сложенные в аккуратную стопочку, ждали меня на
рабочем столе. Сам стол, стоящий посреди разгромленной комнаты, был
вызывающе нетронут и прибран, словно хитрющая нейтральная Швейцария в
разоренной мировой войной Европе.
Я испытал чувство острого стыда пополам с рвотным позывом и потащился
обратно в ванную комнату. Нечего было и думать о том, чтобы садиться за
работу в таком состоянии. Лучшее, что я мог сделать — выйти на улицу и
проветриться, заодно и доползу до библиотеки, осмотрю ее окрестности. Как
знать, вдруг ворота, к которым меня привела собака, и вправду стоят там?
Шатаясь как чумной, я медленно плелся по Арбату. Улица оживала, с
поразительной скоростью стряхивая с себя следы землетрясения: за утро почти
на всех пострадавших домах выросли строительные леса, по которым сновали
похожие на индейцев гастарбайтеры из Средней Азии. Многие здания уже сияли
свежей краской: Москва, великая блудница, изо всех сил старалась скрыть под
толстым слоем грима следы вчерашних побоев.
Признаться, обходя старую библиотеку вокруг, я и не надеялся найти за
ней те серые ворота. Сколько раз уже случалось, что собака во снах выводила
меня к несуществующим местам, приносила несуществующие предметы или убеждала
меня, что останется живой и радостной, даже когда я проснусь.
Но ворота были тут как тут. Метра три высотой, не меньше, наглухо
задраенные, да еще и с натянутой поверх колючей проволокой. К одной из
створок прибит "кирпич", и больше никаких знаков или надписей. Словом, все
точь-в-точь как в сегодняшнем сне.
Я, наверное, не менее десяти минут околачивался вокруг них, всячески
пытаясь заглянуть внутрь, и предчувствуя, что сейчас из-за ворот выйдет
сторож, а может даже милиционер с автоматом и в бронежилете, и попросит у
меня предъявить документы, которые я как назло с собой не взял.
И только потом, уже мысленно пережив будущий позор, просто подошел к
створкам вплотную и потянул их на себя. Они неожиданно мягко поддались,
открывая тесную, но длинную пешеходную улицу, продолжавшуюся, сколько
хватало глаз. На ближайшем ко мне здании болталась сорвавшаяся с гвоздя
табличка: "Ул. им. Ицамны", а чуть ниже — номер дома: "986".
Я осторожно притворил ворота и перевел дыхание. Потом, не выдержав,
открыл их снова и посмотрел еще раз. Улица была на месте, и табличка не
изменилась. В висках застучало, а перед глазами вихрем закрутились горящие
снежинки. Я нашел ее. Я ее нашел!
Штурмовой группы спецназа, поджидающей меня в засаде, в подъезде не
обнаружилось; очевидно, расследование пропажи майора затягивалось. Однако
милиция могла появиться в любую секунду. Наставало время решительных
действий.
Зарядив в машинку чистый лист бумаги, я передернул каретку, и под
бравурный марш собственного сочинения во всеоружии высадился на побережье
Юкатана. Зная наперед, чем окончатся приключения Каса-дель-Лагарто, я мог
позволить себе насмехаться над его и над своими опасениями, сетовать о нашей
беспечности и поражаться нашей слепоте, которая помешала разоблачить
предательский заговор на самых ранних стадиях. Вместе с ним я старался
напоследок надышаться дурманящими запахами тропического леса, насладиться
звенящим пением удивительных цветастых птиц, послушать у ночного костра
солдатские байки.
Наше путешествие подошло к концу; оно закалило меня, превратив в
другого человека, оно раскрыло передо мной далекие грозные горизонты, и, в
точном соответствии с индейскими предостережениями, наградило и прокляло
меня знанием о скором Апокалипсисе.
Я понимал, что в моей жизни наступает новый, быть может,
заключительный, но самый главный этап. Со странной уверенностью, с какой я
знал о бесповоротности исчезновения "Акаб Цин", сейчас я чувствовал, что,
когда за моей спиной захлопнутся серые ворота, многое в этом мире потеряет
для меня значение, а встреча, которая меня ждет там, по адресу ул. Ицамны,
23, станет важнейшим событием в моей судьбе.
Закончив работу, я подшил все страницы и собрал перевод в изрядно
поправившуюся коричневую папку. Принял ванну, выгладил свою лучшую белую
рубашку и надел уже много лет неношенный костюм. Опохмелился остатками
шампанского, оглядел свою любимую квартиру, прощаясь с ней, и щелкнул
выключателем.
Снаружи опять было темно; отношения со светлым временем суток у меня,
определенно, не складывались. Нельзя сказать, чтобы я не любил солнце, у нас
с ним просто не совпадают ритмы.
Хорошо что, в отличие от вчерашних потусторонних бульваров, улица имени
Ицамны была великолепно освещена. Судя по номеру последнего дома, путь мне
предстоял неблизкий. Поразительно, что такая длинная улица могла оставаться
незаметной для горожан, хотя не исключено, что определенные категории
москвичей о ней хорошо знали, как знали о существовании секретных линий
правительственного метро или о действующих ядерных реакторах в черте города.
Дома, тянущиеся вдоль расковырянной брусчатки, встречались самые
разнообразные; непонятно было даже, как они уживаются на одной улице.
Настоящие деревенские избушки со срубами из уложенных крестом почерневших от
времени бревен. Старомосковские двухэтажные купеческие особняки с белой
окантовкой. Грубые бараки с покатыми крышами и долгими рядами крошечных
окон. Потом, вдруг — колониальные дома, расписанные нездешними яркими
цветами, с синими ставнями, будто перенесшимися сюда с кубинских открыток. И
сразу, встык — номенклатурные шестиэтажные монолиты с четырехметровыми
потолками. Каменная мостовая под моими ногами незаметно перетекла в плотно
уложенные бетонные плиты, те — в обычный городской асфальт.
На улице было безлюдно, но во многих окнах горел свет и виднелись
человеческие силуэты. Казалось, я попал в нескончаемый театр теней и брел от
одной его сцены к другой. В воздухе неслась музыка — от "Рио-Риты" и
Утесова — до "Биттлз" и современной эстрады. Рассматривать дома,
заглядывать в окна, и прислушиваться к смене мелодий было так увлекательно,
что я и не заметил, как трехзначные номера на стенах домов сменились
двузначными. Здания постепенно расступались, открывая впереди небольшую
площадь, на которой возвышались постройки знакомой пирамидальной формы.
Однако огромный, похожий на древнеримский дворец дом с номером "23"
оказался ближе, чем загадочные строения вдалеке. Переступив через свое
любопытство, я остановился у его дверей — деревянных, массивных и очень
высоких, словно сделанных не для людей, а для неких демиургов будущего.
Такие же вели в советские министерства и в станции метро, спроектированные в
сталинскую эпоху.
За дверным стеклом маячила картонка с надписью "Вход в мемориальный
музей В.Анисимовой с другой стороны здания". Но я нажал на ручку, и дверь
открылась.
Наверное, я с черного хода попал в тот самый "храм памяти" почившей
актрисы, недавно с помпой открытый московскими властями. По всей видимости,
это был долгострой: воздух в гулких бесконечных коридорах отдавал чем-то
затхлым. Пахло не краской и деньгами, как во всех амбициозных современных
проектах, а книжной пылью и потертой тканью, как от театральных занавесов и
старых плюшевых кресел. Возможно, это запах экспонатов, сказал я себе.
Свет давали только висящие высоко под потолком хрустальные люстры,
горящие в четверть силы и через одну. В облицованных гранитом стенах через
каждые пятьдесят метров темнели проемы арок — там находились выставочные
залы. Помпезные бронзовые доски у входа в каждый из них оглашали название
экспозиции: "Первые шаги", "Детский садик", "Здравствуй, школа!", "Гордость
класса", и так далее.
Так я дошел до настоящего перепутья: налево — коридор "Вся жизнь --
театр", прямо — "Папа, мама, я — дружная семья!". Правый проход был
отгорожен абсолютно неуместным бетонным забором с колючей проволокой и
огромными красными буквами: "Опасность".
Куда дальше?
Тогда, в вагоне метро, перед тем как со мной заговорил мальчик, я читал
про этот музей... И помню, на один краткий миг меня озарило понимание того,
что музей этот, как и та навязчивость, с которой в моем поле зрения
появляется эта актриса, как-то связаны с ее мужем. Как там его фамилия?
Кнорозов? А зовут, кажется, Юрий. Да, Юрий Кнорозов. Имя определенно
знакомое. И инициалы...
Так вот зачем я здесь!
Не его ли мне надо найти?
И я устремился в коридор с выставками, повествующими о семейной жизни
Валентины Анисимовой. "Первый поцелуй", "Лидочка", "В тесноте, да не в
обиде"... и вот, в конце концов, искомое — "Юра". Я заглянул внутрь и
ахнул.
За аркой распахивался невообразимых размеров зал, уставленный сотнями
самых невероятных экспонатов, связанных с цивилизацией майя. Тут были и
макеты пирамид Тикаля, и ушмальский Храм Колдуна в миниатюре, десятки
всевозможных карт и многометровые стенды с майянской посудой, орудиями
труда, мечами, луками, копьями... В особых застекленных саркофагах с
датчиками температуры и влажности хранились сложенные гармошкой книги из
кожи и древесной коры. Вдоль стен стояли на постаментах фигуры индейцев в
полный рост. Я не мог отделаться от ощущения, что это — чучела, до того
натурально они смотрелись. Воины в полном боевом облачении, с татуировками и
шрамами, жрецы в пышных одеждах, улыбающиеся дети со щенками на руках,
женщины с домашней утварью... Огороженный золотыми столбиками с бархатными
красными барьерами, в центре зала покоился изрезанный древний алтарь с
четырьмя кровостоками.
Я прошел все помещение, узнавая лишь десятую часть имен и названий,
хотя и думал, что поднаторел в майянской истории, проштудировав Ягониэля,
Кюммерлинга и рукописи Луиса Каса-дель-Лагарто, не говоря уже о
познавательных брошюрах. Но это, как выяснилось, было далеко не все.
За высокой двустворчатой дверью в конце этого зала начинался еще один,
не меньших масштабов, озаглавленный "Конкиста". На входе посетителей
встречали две фигуры испанских солдат в кирасах и выгнутых шлемах, при
алебардах и аркебузах. Глаза у них подозрительно блестели, и я предпочел как
можно скорее миновать их. Чуть ли не половину одной из стен занимал
гигантский портрет Диего де Ланды — в точности такой, как у Ягониэля. Прямо
ему в глаза с противоположной стены недобро глядел Эрнан Кортес.
Здесь тоже было на что полюбоваться: и маленький макет часовни в Мани с
трогательным крошечным аутодафе, и сцены баталий между конными
конкистадорами и устроившими засаду индейцами, и первое издание книги
"Сообщение о делах на Юкатане" за авторством настоятеля исамальского
монастыря. Однако я чувствовал, что мне пора идти дальше.
Помещение, посвященное Конкисте, заканчивалось неприметной дверкой.
Рядом висели стрелки указателей: "Дирекция" и "Пантеон". Дойдя до комнаты с
надписью "Директор", я безрезультатно подергал ручку и вернулся к развилке.
Оставался пантеон...
Этот коридор выглядел совсем иначе, и более всего напоминал этаж
какого-то учреждения или научного института. Крашенные бежевой масляной
краской стены, кабинеты с табличками: "Ах Кинчил", "Болон Цакаб", "Эк
Чуах"... На некоторых было по два или три имени. Все они были крепко
заперты. Я шел мимо них довольно долго, насчитав не меньше сотни, пока не
уткнулся в лифтовую дверь. Рядом с ностальгической прозрачной кнопкой вызова
было выгравировано: "Ицамна".
Лифт — старый, с двумя внутренними деревянными дверцами,
складывающимися гармошкой, громыхнул, когда я вошел внутрь, и гостеприимно
зажег слабую лампу под круглым плафоном. В нем была всего одна кнопка — и
ни цифры, ни надписи. Что ж, зато невозможно ошибиться.
Когда он, лязгнув, пополз вверх, я попробовал прикинуть, сколько этажей
может быть в здании музея. Где-то восемь, самое большое — десять.
Прошло три, пять, двадцать минут, а он все поднимался и поднимался,
скрежеща заржавевшим механизмом; лампа иногда гасла, но после загоралась
вновь, и я устал уже считать минуты и удивляться, а лифт все тащился --
выше, выше...
Потом он вздрогнул и встал. Это произошло так неожиданно, что я
перепугался: застрять где-то на уровне вершины Джомолунгмы было бы сейчас
очень некстати.
Попробовал выбраться — дверцы распахнулись; я очутился на забросанной
окурками лестничной площадке, выложенной мелкой коричневой плиткой. Передо
мной была скучная дверь с приклеенной к ней больничного вида пластмассовой
табличкой — белой с черными буквами, из тех, на которых пишут обычно
"Терапевт" или "Окулист".
На этой значилось: "БОГ".
Я постучал.
Conversaciones con Dios
— Открыто, — послышался негромкий, удивительно знакомый голос.
Затаив дыхание, я приотворил дверь и робко заглянул внутрь, готовый
увидеть там решительно все, что угодно — от райского облака и
церемониальной комнаты индейского храма до каморки музейного смотрителя,
обладающего специфическим чувством юмора.
Не поддающиеся объяснению события последних дней подготовили меня к
тому, что стенающий дряхлый лифт, устроенный в здании загадочного музея на
несуществующей улице, вполне может доставить меня на самый верхний ярус
мироздания. Куда же еще можно было подниматься битый час, как не на небеса,
или, по меньшей мере, Олимп?
Поэтому я даже ощутил некоторое разочарование, когда комната, в которой
я очутился, оказалась всего лишь больничной палатой. Унылые зеленоватые
стены, зашторенное слепое окно, передвижная капельница у аккуратно
заправленной койки. Обиталище всемогущего Ицамны я представлял себе
несколько иначе...
Он поднялся мне навстречу из-за небольшого и, наверное, не очень
удобного письменного стола, заваленного рабочими бумагами, какими-то схемами
и чертежами, придавленными пресс-папье в форме майянских храмовых пирамид. Я
сразу узнал его, хотя до сих пор и видел мельком всего один раз: это был тот
самый старик, что искал, как и я, отплывшее в астрал бюро "Акаб Цин". Так
значит, ничто из произошедшего не было случайностью? И оброненная им записка
стала своеобразным пригласительным билетом, подтверждением того, что я
записан на прием к... Богу?
— Кнорозов, Юрий Андреевич, — представился он, усугубляя мое
замешательство. — Благодарю вас за расторопность.
Я представился в ответ, вызвав его снисходительную усмешку, а после
неловко замолчал, ожидая, что он заговорит первым. Но он не торопился
начинать беседу, внимательно изучая меня. Преломленный толстыми линзами
роговых очков, его собранный в пучок взгляд медленно полз по мне, обжигая,
заставляя съеживаться и прятать глаза.
Несмотря на некоторую нелепость и даже затрапезность своего наряда --
облезлых бурых тапок, тренировочных штанов и казенной белой пижамы — он
отнюдь не смотрелся жалко или хотя бы несерьезно. Если бы не разноцветная
россыпь таблеток на прикроватной тумбочке и не полупустая капельница,
терпеливо дожидающаяся окончания прерванной процедуры, я решил бы, что стою
не перед больным, а перед главврачом этой странной одноместной клиники.
Спартанский дух, в котором была выдержана комната, разбавляли
многочисленные фотографии, густо покрывавшие стены у койки и рабочего стола.
Тут были и древние коричневатые карточки с каллиграфическими подписями, и
черно-белые фото из семидесятых, и современные любительские
десять-на-пятнадцать. Почти все изображенные на снимках лица и виды казались
неуловимо близкими, некоторые — чуть не родными, но чтобы разобраться в
этом ускользающем ощущении, нужно было подойти к ним поближе.
Палата выглядела обжитой, словно размещенный в ней пациент провел здесь
уже немало времени. Несмотря на всю скупость и суровость обстановки, заметны
были попытки облагородить ее. Посреди комнаты стоял мебельный комплект,
будто целиком похищенный из советского дома отдыха: два старых кресла с
полированными деревянными ручками и набитыми поролоном сиденьями, и
полированный же круглый столик с довольно дурацкой цветочной вазой.
В углу гонял заикавшуюся пластинку Мирей Матье ламинированный под
дерево электрический проигрыватель. Картавые исповеди французской певицы
недолго разрежали повисшую тишину: смутившись, проигрыватель поперхнулся и
умолк. Не зная, куда себя девать, я снова посмотрел на хозяина палаты.
После нашей встречи у особняка "Акаб Цин" Кнорозов запомнился мне более
хрупким, неуверенным, но то ли я не успел разглядеть его как следует, то ли
он нарочно хотел произвести такое впечатление — так или иначе, теперь он
совершенно преобразился. Невысокий и сухой, из-за манеры держать себя
по-военному прямо и жестко, он казался крупнее, нежели был на самом деле.
Вместо позвоночника этому старику, наверное, имплантировали кусок железной
арматуры, а тяжелые, резкие, будто высеченные из гранита черты лица и
неподвижный взгляд навевали мысли о спустившемся со своего пьедестала
каменном командоре.
— Простите, что я так на вас уставился, — наконец произнес он. --
Столько времени с вами знаком, а лицом к лицу встретились всего единожды, и
то — понимаю это я только сейчас.
— Откуда вы меня знаете? — осторожно поинтересовался я.
— Я вас, как бы это выразить, вижу. Вместе со всем остальным. Но вы
играете очень заметную роль, да и сами, конечно, об этом догадываетесь.
Я на всякий случай кивнул: было немного стыдно признаваться, что я так
до сих пор почти ничего толком и не понял.
— Мне очень важен перевод последних глав книги, которую я вам
передавал. Он должен помочь мне разобраться в том, что со мной творится.
Довольно глупо себя чувствую, если честно: всю жизнь посвятил изучению майя,
сто раз бывал в Латинской Америке, испанский — как родной, а тут вдруг все
позабыл и даже этот немудрящий текст понять не могу. Возьму в руки — все
расплывается, выходит сплошная абракадабра. Хорошо хоть, догадался нанять
переводчика. В первый же раз, когда я вас увидел, понял: именно вы сможете
сделать это наилучшим образом. Объяснить мне, что происходит, и чего ждать.
— Но я не...
— Знаете, разумеется, вы все знаете. Просто вам необходимо собраться с
мыслями. Поразмышляйте, а я пока поставлю чайник — хорошо тут хоть с газом
перебоев нет. Я не требую от вас скоропалительных ответов. Разговор, который
нам предстоит, значит для меня слишком много, чтобы я дал волю своему
нетерпению.
Надо было сказать ему, что я сам пришел сюда в поисках объяснений,
рассчитывая вернуть ему переведенные главы и взамен выслушать, что означает
затеянная им со мной игра, откуда взялась таинственная книга
Каса-дель-Лагарто и как следует толковать пророчества майя. Однако похоже
было, что сейчас он не спешил прочесть перевод, с выполнением которого так
меня торопил.
Пока старик возился с газовой конфоркой, я, пытаясь потянуть время,
сделал вид, что рассматриваю висевшие на стене фотографии. Долго
притворяться не пришлось: снимки действительно оказались весьма
занимательными.
На одном из них я, к немалому удивлению, обнаружил свою собаку. Это
была именно она, коричневое пятно на носу — будто след от лапы — я бы не
спутал ни с чем.
Но прежде, чем я успел задать вопрос, взгляд уцепился за уже виденное
мною где-то фото миловидной молодой женщины. Она так заинтриговала меня, что
я с минуту мучительно перебирал обстоятельства, при которых мог с ней
столкнуться. Потом вдруг вспомнил: это была та российская победительница
конкурса "Мисс Вселенная", обошедшая смуглолицых моделей из Венесуэлы и
Пуэрто-Рико. Как же ее звали? Лидия... Да не Кнорозова ли?..
— Моя дочь, — подтвердил старик, подавая мне дымящуюся чашку. --
Правда, красавица? — гипсовая маска его лица на миг дала трещину. — Мы с
Валей, моей женой, очень долго хотели ребенка, но никак не получалось.
Лучших врачей обошли, даже в Мексике обследовались — ничего. А потом, когда
уже совсем отчаялись, случилось чудо, и она забеременела. Знаете, говорят,
поздние дети красивы, как ангелы? Это про Лиду. Но когда ей было лет
тринадцать, она очень подурнела, превратилась в этакого гадкого утенка.
Плакала иногда, боялась, что такой уродливой ее никто никогда не полюбит. А
я ей — "Глупая, для меня ты всегда будешь самой красивой на свете..." — он
задумчиво улыбнулся.
— Не только для вас, — улыбнулся я в ответ. — Но и для всего
остального мира.
— Какая разница? — возразил он и почему-то снова помрачнел.
Я осекся и вновь принялся сосредоточенно разглядывать фотокарточки.
Тут, кажется, была вся его жизнь — с раннего детства (серьезный мальчик в
коротких штанишках на лямках держит вверх тормашками несчастного плюшевого
медведя); пришедшаяся на военные годы юность (статный лейтенант в летной
форме позирует рядом с каким-то старинным перехватчиком); свадьба; потом он
уже в зрелом возрасте — на раскопках в джунглях; множество снимков на фоне
юкатанских пирамид...
Я вернулся к фото, на котором Кнорозов был запечатлен рядом с
самолетом. Плавные, почти элегантные линии корпуса уже во второй раз за
последние минуты вызвали у меня ярчайшее дежа-вю. Ла-5, подсказал внутренний
голос. Черт возьми, откуда мне это известно?
— Это наш Ла-5, — дублируя мои мысли, пояснил старик. — В свое время
считался самым современным и грозным истребителем. Немцы его боялись как
огня. Я застал только самый конец войны — был слишком молод. Взяли меня
бортмехаником, на мою долю пришлось всего несколько боевых вылетов. Зато
весь остальной экипаж был опытный, пилот и радист прошли вместе почти всю
войну, от Москвы до Берлина. Я был мальчишкой, влюбился и в них, и в
авиацию. Когда отслужил, пошел в училище, потом мечтал поступить в
конструкторское бюро. Скажи мне тогда, что всю жизнь отдам майя, я бы только
посмеялся...
Он продолжал еще что-то рассказывать о своей службе, о том, как хорошо,
по-отечески его приняли в экипаже, какой честью ему казалось тогда просто
находиться рядом с прошедшими огонь и воду боевыми пилотами... Было видно,
что тема эта его необычайно занимает, а тень от крыльев истребителя Ла-5
распростерлась чуть ли не на все его молодые годы.
И тут я вспомнил — уже настороженно, потому что последние недели
отучили меня верить в случайные совпадения — откуда мне знакомо название
кнорозовского самолета и его очертания. Из недавно прочтенной газетной
статьи о планах воздвижения циклопического монумента Ла-5 на Воробьевых
горах!
Что же получалось? Покойная жена Кнорозова удостоилась мемориального
комплекса, размахом многократно превосходящего Пушкинский музей.
Истребитель, на котором он летал во время армейской службы, увеличенный чуть
ли не в сотню раз и отлитый из бронзы, занимал почетное место у МГУ — в
назидание молодежи. Наконец, дочь старика, несмотря на всю скромность своих
внешних данных, месмеризировала жюри престижного международного конкурса и
завоевывала титул самой красивой женщины планеты — не потому ли только, что
таковой ее считал отец? Так кто же сейчас передо мной стоял, приняв обличье
старика, сползшего в гневные рассуждения о незавидной судьбе солдат великой
войны?
— ...как сейчас обходятся с ветеранами! Люди, которые не раздумывая
отдавали свою жизнь ради будущих поколений, достойны лучшего обхождения.
Спросите у подростков, да даже и у людей среднего возраста — никто уже и не
помнит о том, каких нечеловеческих усилий стоило нам одержать ту победу!
Подвиги, не уступающие воспетым в греческих мифах, забыты. Ветераны доживают
свой век в нищете. Государственный склероз, вот что...
— Кто вы?.. — оборвал его я. — Кто вы такой?!
Старик насупился, недовольный тем, что я его перебил.
— Я уже представился, — сухо проронил он.
— Что, во имя всего святого, значит табличка на вашей двери? Какое
отношение вы имеете к Ицамне? Что вообще все это означает?! — я уже не
сдерживал себя и почти кричал.
Теневой воротила, коллекционирующий древности и антикварные книги?
Случайно нашедший источник безграничной власти историк-мегаломан? Советский
ученый, в которого во время исследовательских экспедиций на полуостров
Юкатан вселилась заточенная в затерянной пирамиде божественная сущность?
Обычный городской сумасшедший, коллекционирующий газетные вырезки и
сочиняющий под них свою отсутствующую биографию? Кто, ко всем чертям, был
этот странный старик, вовлекший меня в фантастическую историю пятисотлетней
давности, вплетенную в будущее? Кто поставил под удар мой рассудок, словно
игровой фишкой распоряжаясь моей жизнью?!
— То, что написано на двери — в той или иной степени правда, --
неожиданно тихо отозвался он. — Забавная такая аллегория, кто бы мог
подумать, что мое подсознание еще способно на шутки...
— Да объясните вы, наконец, что происходит? Что это за место? Что за
дьявольский лифт, который может подниматься на километровую высоту — в
пустоту? Что за мертвая улица в тысячу домов, не отмеченная ни на одной
карте? Я, наверное, просто брежу... Вы мне кажетесь, вот и все! Ничего этого
нет, я сейчас проснусь, и выяснится, что это мне приснилось, и не было
никакой книги, никакого Каса-дель-Лагарто, и не будет никакого конца света!
Ну, конечно! Боже, да какие големы, какие оборотни, какие марионетки?! Я
просто сплю, и вы мне снитесь!
Я никак не мог уняться, меня колотила крупная дрожь. Он внимательно
наблюдал за мной, не делая попыток остановить или успокоить меня. Когда меня
перестало выворачивать словами, он покачал головой и усмехнулся.
— Поразительно, до чего же любому человеку, даже воображаемому,
свойствен эгоцентризм.
— Что вы имеете ввиду? — вскинулся я.
— Вам будет нелегко в это поверить, но все обстоит с точностью до
наоборот. Мне немного неловко вам об этом
говорить, но это как раз вы снитесь мне. Как и весь окружающий вас мир.
— Какие невероятные бредни! — возмутился я.
Первая возможность: с лифтом связан какой-то сложный технический трюк,
заставляющий его пассажиров чувствовать нескончаемый подъем, на самом же
деле он перевозит всего на два-три этажа вверх; что же касается странной
улицы, ее вообще нет. В конце концов, не стоит забывать, что она была
совершенно необитаема — не исключено, что я просто прогуливался среди
специально установленных декораций. Надо только понять, с какой целью была
затеяна эта грандиозная манипуляция.
Вторая: я все же не сумел почувствовать ту тонкую пленку, которая
отделяла реальный мир от воображаемого, созданного моей взбудораженной
фантазией, и, прорвав ее, соскользнул в топи клинической шизофрении. В эту
самую секунду я, вероятно, беспокойно мычал, запеленатый в смирительную
рубашку, в особом боксе для буйно помешанных где-то в кащенковских
казематах. Разумеется, это было бы прискорбно, но хотя бы объяснимо и
доступно к пониманию.
Ничего другого нельзя было и помыслить. Утверждения этого
самонареченного Ицамны были безусловным абсурдом и провокацией. Воистину,
вот сюжет для ночного кошмара: один из встреченных в нем персонажей нагло
заявляет вам, что иллюзорны вы, а не он.
— Сейчас я проснусь!
— Я и не ожидал, что этот разговор получится простым, — устало
ответил он. — Не знаю даже, как убедить вас, что проснуться куда-либо,
кроме как в мой сон, — он сделал небольшую паузу, чтобы дать мне
прочувствовать весь смысл этих слов, — у вас не выйдет. Хуже того, я и сам
не могу очнуться, поэтому мы просто обречены на общение друг с другом.
— Как весь этот безграничный, многогранный, неописуемо разнообразный
мир, включающий всех моих знакомых и меня самого, может вместиться в вашу
черепную коробку? — я постарался придать моему голосу ироническую
интонацию, но в самый ответственный момент сорвался и дал петуха.
— А в вашу он, значит, влезает? — язвительно откликнулся он.
— Ну, допустим на долю секунды, что вы правы, просто чтобы выставить
вас на посмешище. И где же тут, по вашему, доказательства того, что этот мир
создан вашим воображением?
— Если бы он был плодом моего воображения, это было бы еще полбеды. К
несчастью, я угодил в подвалы подсознания. Неужели вы думаете, что я стал бы
всерьез воображать себя Ицамной и писать на своей двери "Бог"? Согласитесь,
это, по меньшей мере, нескромно...
— Вы увиливаете от ответа!
— Ну, хорошо. Вы, кстати, не курите? Составите мне компанию? — он
накинул на плечи пальто и жестом пригласил меня за собой на площадку. --
Мне, вообще-то, нельзя, но вы ведь никому не скажете...
Чиркнув спичкой и с удовольствием затягиваясь дешевой сигаретой, он
испытующе осмотрел меня.
— Да взять хотя бы майянскую пирамиду с мумией вождя — и это на
Красной площади! Неужели это не кажется вам полным абсурдом? Хотя, с другой
стороны, откуда вам знать, что там находится в действительности...
— Это же Мавзолей! — возразил я; мне самому, одурманенному повестью
Каса-дель-Лагарто, случилось принять его за индейский храм, но я-то тогда
сумел прийти в себя.
— Однако не свяжи я свою жизнь с изучением цивилизации майя, он бы там
не оказался! Все дело в том, что учась на инженера-конструктора, я принял
участие в конференции социалистической молодежи в Мексике.
Я глядел на него как на безумца.
— Я был лучшим студентом потока. Меня пригласили на собеседование в
Комитет Госбезопасности, и взамен на мое согласие сот...
