Дмитрий Глуховский. Сумерки
страница №8
...сыдвуокиси углерода в атмосферу не сократятся, и атмосфера продолжит
нагреваться, то мы можем ожидать лет через двадцать, к примеру, такой
эффект, это да. По поводу землетрясений, мне кажется, это вообще вопрос к
Марату Зиновьевичу уважаемому, потому что с климатическими процессами это
никак не связано. То есть, если вас интересует мое мнение, то о глобальной
тенденции говорить пока не приходится. Скорее, отдельные события, просто
как-то так у нас получается, что они одно за другим, и все это по телевизору
постоянно, вот и кажется, что уже бог не весть что".
"Ну что ж, тогда перейдем к вам, Марат Зиновьевич. Цунами,
землетрясения, извержения — не слишком ли часто мы слышим о них в последнее
время?"
"Часто? Да практически все время! И знаете, что? Ведь это все абсолютно
естественный процесс, и при том он уже изучен довольно неплохо. Просто там,
в Азии, как раз недалеко от побережья Индонезии, происходит, как бы это вам
попроще объяснить, схлопывание тектонических плит. Они, плиты, я имею в
виду, находятся в непрестанном движении, и есть две точки разлома. В
Атлантическом океане одна — там они расходятся, как бы разъезжаются, и
вторая вот, как раз, в Юго-Восточной Азии, та самая. Отсюда, от схлопывания
этого, и землетрясения, и цунами. И более того вам скажу — процесс этот
только набирает ход, и регион будет оставаться сейсмически нестабильным, так
что если вдруг нас сейчас слушают люди, которые хотели в Таиланд поехать в
отпуск, или на Бали, пусть этот риск принимают в расчет. А, говоря об
ураганах, наводнениях и прочем, — с моей епархией это ничего общего не
имеет, тут Андрей Валерьевич прав".
"Спасибо, Марат Зиновьевич. Если уважаемые гости позволят мне небольшое
отступление, я бы хотел рассказать о моей недавней беседе с одним известным
довольно экологом, чье имя я сейчас называть не стану. У него есть довольно
любопытная теория, согласно которой вся Земля, весь мир, так сказать, вся
совокупность созданий и материи, является неким сверхсуществом, возможно,
тем самым окончательным и физическим воплощением бога, которое люди всегда
пытались объять и представить. Сам человек, по этому определению, — как бы
один из видов его клеток. А вот человеческая цивилизация — такая
своеобразная раковая опухоль на теле этого сверхсущества. Собственно рак --
это неожиданное изменение поведения клеток человеческого тела, не правда ли?
Они начинают бесконтрольно расти, уничтожать остальные клетки и ткани,
рассылать метастазы по всему организму, каждая из которых должна стать новой
опухолью, и все это подчинено примитивной, разрушительно логике экспансии и
пожирания. Цивилизация — такое же заболевание, такой же сбой в генетическом
коде клетки, который превращает замечательного тихого пещерного человека,
абсолютно неопасного для экосферы, в новый вид существа, в зачаток будущей
опухоли. Пораженное цивилизацией, человечество развивает бурную
деятельность, очень напоминающую те принципы, по которым развивается раковое
заболевание. Непомерный и неконтролируемый рост численности, метастазы эпохи
Великих открытий и колонизации, Колумб и Васко да Гама, Афанасий Никитин, на
худой конец. Ну и аналогия эта, разумеется, идет дальше, и применима к
индустриализации, глобализации, вырубке лесов Амазонии и Сибири, выбросам
двуокиси углерода в атмосферу, исчерпанию запасов ископаемых, сливам
токсичных отходов в реки и океаны, взрывам на атомных электростанциях, и
прочему. А вот все бедствия и катаклизмы — это просто следствие того, что
человечество этот живой сверхорганизм уже почти отравило, и он постепенно
умирает. Мизантропическая такая теория, надо признать, но что-то в ней есть,
не правда ли? Это, конечно, не значит, что я сам в нее верю.
Ну и теперь, возвращаясь к нашей теме, вопрос к главе МЧС — Сергей
Кочубеевич, имеются ли в Вашем распоряжении технические ресурсы, при помощи
которых можно проводить мониторинг опасных природных процессов,
предсказывать их каким-либо образом, чтобы..."
Именно на слове "предсказывать" у меня потемнело в глазах. Ответа
министра я даже не слышал: его заглушал чудовищный грохот, с которым в моей
голове становились на места тектонические плиты смысла. На учащающиеся
катаклизмы, вообще переставшие сходить с первых полос газет и журналов, я и
сам уже стал обращать внимание. Но навести мостик между сведениями из
последней главы дневника и известиями о набирающих оборот природных
катастрофах я не сумел, да и побоялся бы.
Отчего-то у меня появилась уверенность в том, что страдания жителей
горных пакистанских сел и раскинувшихся в долинах грязных нищих городов
самым непосредственным образом связаны с отчаянием выживших обитателей
индонезийских островов, чьи дома и семьи слизнули гигантские волны. Их крики
и плач — отголоски воплей отчаянья жителей Нового Орлеана, лишившихся крова
и родных, потерявших веру в лучшее правительство на земле, и из последних
сил самостоятельно обороняющих родные развалины от мародеров. Эти события
только казались разрозненными, и то, что они происходили на разных материках
и имели различную природу, усугубляло это заблуждение. На самом же деле
имелась некая связующая нить, сшивающая все эти пестрые лоскутки воедино, а
игла, сквозь ушко которой эта нить была пропущена, ни на секунду не
прекращала свою дьявольскую работу, присоединяя к образующемуся полотну
новые фрагменты. И теперь я начинал понимать, что в ближайшее время
судороги, охватившие планету, не только не остановятся, но и, напротив,
будут нарастать, распространяясь и на новые, доселе не тронутые бедствиями
страны.
Увидев во дворе своего дома дохлых крыс, можно брезгливо обойти трупики
или пожалеть умерших зверьков, но можно и увидеть в этом ясное
предзнаменование надвигающейся эпидемии чумы. До сих пор, читая газеты или
слушая радио, я или сочувствовал мексиканцам, или утомленно перелистывал
дальше, не в силах третью неделю копаться вместе со спасателями в прибрежных
песках острова Ява, извлекая оттуда раздувшиеся, рвущиеся в руках тела
аборигенов и туристов.
Без подсказки суфлера, нашептывающего мне со страниц старинной книги, я
бы ни за что не догадался услышать в эхе пакистанских землетрясений,
азиатских цунами, американских торнадо и мексиканских наводнений
предконцертную настройку труб Апокалипсиса. Я давно уже слушал его, но лишь
сейчас меня научили правильно понимать и относиться к этим вестям. Не поздно
ли?
И еще я подумал, что даже если мне суждено будет стать преемником
безвестного конкистадора, и получить от него знания о майянских
пророчествах, передать их грядущим поколениям у меня уже, вероятно, не
получится. Потому что предсказания эти касаются не некой отдаленной точки, с
трудом видимой сквозь туман будущего, а дней, которые придется застать
большинству из нас, в том числе, видимо, и мне. Не потому ли так обостряется
противостояние демонов, людей и божеств вокруг этих старых страниц, которые
по прихоти одной из сторон продолжают попадать ко мне? Какая роль все же
отведена мне в этой драме, написанной несколько тысячелетий назад и
приближающейся к своей развязке только теперь? Если я не могу стать простым
хранителем тайны, что еще я могу сделать, и стоит ли мне даже пробовать
совершить это?
Я обессиленно опустился на диван и зажался в самый угол, раздавленный,
пораженный, онемевший. Если бы над моей головой только что разверзлись
небеса и некто громогласный обратился бы оттуда ко мне, назвав меня по
имени, я был бы потрясен не больше, чем после того, что мне намеками открыла
эта странная ночная радиопередача. Постепенно ко мне стал возвращаться слух:
министр Шайбу все еще неторопливо бубнил об успехах своего ведомства.
"...разумеется, все под полным контролем. За последние годы, как вы
знаете, финансирование МЧС существенно увеличилось. У нас появились средства
для обеспечения полноценного функционирования всех наших структур.
Правительство правильно оценивает степень угрозы и готово отразить ее. Наши
спасательные отряды постоянно проходят тренировки и учения. В распоряжение
министерства поступает новейшая техника. Такие опасности, как землетрясения,
наводнения, ураганы пока невозможно предвидеть заблаговременно. Но мы
сотрудничаем с ведущими научными институтами, которые ведут разработки в
этом направлении. Отлажен механизм эвакуации населения из зон бедствия. На
данный момент наши отряды обладают высокой мобильностью и готовы прибыть в
пострадавший район меньше чем за сутки. В общем и целом, на сегодня мы можем
справиться практически с любой нештатной ситуацией. И если на территории
Российской федерации будут происходить такие природные катаклизмы, как те,
что сейчас отмечаются в Азии и Латинской Америке, я думаю, мы сможем
справиться с ситуацией не хуже, а может, и лучше наших зарубежных коллег",
— деревянным военным языком рапортовал Шайбу.
"Спасибо, Сергей Кочубеевич. А теперь, уважаемые радиослушатели, у вас
есть возможность задать ваш собственный вопрос главе МЧС. Напоминаем наш
телефон..."
Я по-прежнему был уверен, что программа транслируется в записи, и
трубку взял в руки просто машинально, все еще занятый своими собственными
мыслями, весьма далекими от того, что говорил министр Шайбу. Однако после
нескольких длинных гудков в динамике мягко щелкнуло, и нежный девичий голос
поинтересовался, как меня зовут и откуда я, а потом сообщил, что переключает
меня на студию.
Как знать, не был ли всемогущий министр такой же пешкой в близящейся к
завершению разыгрываемой небесной партии, как и я? Иначе какой бес заставил
его поздней ночью, вместо того, чтобы отсыпаться между бесконечными
перелетами по истерзанным катастрофами регионам, тащиться в эфир
радиопередачи, которая вещала лично для меня, и вряд ли могла похвастаться
другой аудиторией? Кто мог дать мне ответ на только что сформулированный
вопрос лучше, чем главный чиновник, в чью сферу компетенции входят эпидемии,
крушения, голод, ураганы и землетрясения? В положении этом чувствовалось и
изящество, и ирония сидящих над шахматной доской игроков. Я склонил голову,
показывая, что оценил этот небольшой забавный маневр по достоинству.
Однако был мой ход.
"Итак, у нас есть первый вопрос от нашего слушателя из Москвы.
Пожалуйста, вы в эфире!"
Я кашлянул, с удивлением слыша, как мое эхо слышится из колонки
радиолы, облизнул высохшие губы и негромко, но четко выговорил:
"Скажите, Сергей Кочубеевич, а Вам не кажется, что все Ваши усилия
абсолютно бесполезны, потому что просто надвигается конец света?"
La Condena
Вопреки моим ожиданиям, министр не смутился, не удивился и не отказался
отвечать на такой абсурдный вопрос. Тем же будничным тоном он отозвался:
"Конечно, у правительства имеются сведения об этом. Иначе, какой смысл
был бы у всех приготовлений, которые сейчас ведутся? Мы..."
"Что это? Что происходит?!" — неожиданно прервал его голос ведущего.
"Это же...", — трансляция оборвалась, приемник тихо зашипел и отключился.
В буфете мелко задребезжал чайный сервиз, из кухонного шкафа начали
фальшиво подпевать тарелки, лампа качнулась несколько раз, как набирающие
разгон детские качели, и погасла. Немногие горящие окна в доме напротив
почернели, перегорела гирлянда уличных фонарей во дворе, и все погрузилось в
совершенную, непроглядную тьму. Звон посуды в шкафах достиг неприятной,
истерической тональности, пол под ногами конвульсивно завибрировал,
послышалось мягкое шуршание, и на голову мне что-то посыпалось.
Еще несколько секунд потребовалось на то, чтобы извлечь из пыльного
чулана где-то в закоулках памяти газетные вырезки под громким названием
"Энциклопедия экстремальных ситуаций", которую публиковало когда-то одно из
бесплатных московских изданий. Нужная была озаглавлена "Что делать при
землетрясении". Встать в дверном проеме — там шансы не погибнуть под
завалами оптимальны, обещала статья. Зацепившись за ножку стола, я чуть не
перевернул его, отшиб себе колено, повалился на пол и в темноте попытался
нащупать дверь. Однако еще пару мгновений спустя все прекратилось: я
физически ощутил, как спазм отпустил напряженную, тужащуюся землю; лязг
тарелок и стаканов стих, ожившая было мебель снова застыла. Я все еще не
решался подняться на ноги, опасаясь, что затишье было лишь временным. И в
этот момент со мной произошло нечто странное: то ли от накопившейся за
последние дни страшной усталости, то ли от пережитого только что потрясения,
я впал в забвение, скорее сравнимое с обмороком, чем с дремотой.
Во сне мне неожиданно снова явилась моя собака, хотя я был уверен, что
после всего случившегося мне не миновать липких и удушливых видений,
посланных рассерженными майянскими богами. Помню, что был несказанно рад ее
видеть: теперь мне было достаточно кошмаров наяву, и сон давал мне редкие
мгновения душевного отдыха. Однако все пошло вкривь и вкось: я хотел, по
обыкновению, выйти с ней на улицу, прогуляться по парку и дать бедняге
размять лапы, затекшие за все эти недели, в которые нам не давали свиданий,
но она наотрез отказывалась выходить за мной на лестничную клетку. Как бы
ласково ни уговаривал я ее, как бы ни заманивал к двери, она не вставала со
своего коврика на кухне, вжималась в пол и испуганно скулила, а когда я
пытался поднять ее силой, начинала глухо рычать и скалить зубы.
Пораженный ее упрямством, я несколько раз подходил к входной двери и
глядел в глазок — на лестнице все было тихо. Это было странно и непривычно:
при жизни она никогда не упускала возможности выйти на прогулку, даже если
только что вернулась с улицы. И даже всего за несколько дней до того, как
болезнь, от которой я по небрежности забыл ее привить, свела ее в могилу,
она слабо била хвостом и силилась подняться на разъезжающихся лапах, когда
при ней кто-то неосторожно произносил слово "гулять". И уж, разумеется, ни
разу не было такого, чтобы она манкировала таким приглашением в моих снах.
Однажды знакомый охотник подарил мне рысью шкуру, добытую им недавно
где-то на Дальнем Востоке. Шкура эта пробыла у меня дома ровно два часа: при
ее виде, или, скорее, запахе, у моей собаки случился такой приступ паники,
что я не решился больше мучить бедное животное. Обычно уравновешенная и
молчаливая, она замерла на пороге комнаты, где я бросил охотничий трофей, и
принялась лаять, что было сил. Она не смолкла ни на секунду в течение всех
этих двух часов, пока полностью не осипла, и при этом ее колотила такая
дрожь, будто она попала под электрический ток. Сеттер — порода охотничья,
но я никогда надолго из города не уезжал, и диких зверей ей видеть не
приходилось; однако памятью, оставленной в наследство тысячами поколений
сеттеров, она безошибочно узнала рысь по запаху. Шкуру пришлось с
извинениями вернуть, а с собакой — еще довольно долго налаживать отношения:
после такого фокуса она относилась ко мне с некоторым недоверием.
Все это я рассказываю к тому, что когда во сне я вернулся от входной
двери в на кухню, я застал картину очень похожую на то давнее происшествие:
собака стояла, вжавшись в угол, шерсть на загривке встала дыбом, лапы
тряслись, а пасть открывалась и закрывалась, издавая только еле слышное
повизгивание. Взгляд ее был прикован к пустому пространству неподалеку от
того места, где стоял я. Она должна была видеть нечто такое, что мне с моими
глазами было недоступно... Хищника куда более страшного, чем сибирская рысь,
такого, что он смог напугать ее и после смерти... И только когда я обернулся
к собаке, мне почудилось, что боковым зрением удалось зацепить какую-то
смутную полупрозрачную тень, медленно подбирающуюся все ближе и ближе... Тут
собака, наконец, сумела залаять, и наваждение рассеялось, словно сгусток
тумана, разорванный порывом ветра.
Я очнулся и сел, глядя сквозь ночной полумрак в коридор, на то самое
место, куда мгновения назад смотрела моя собака. И еще несколько долгих
секунд меня не отпускало ощущение, что там действительно кто-то есть, и
оттуда он, или оно, так же пристально смотрит на меня, но есть одно отличие:
я слеп, а оно меня видит...
Сон этот неприятно поразил меня и долго еще не шел из моей головы.
Во-первых, я не ожидал такого бесцеремонного вторжения индейских духов в мою
святую святых, такого наглого посягательства на мою тайную отдушину.
Во-вторых, участие в этом нелепом кошмаре моей собаки странным образом
придавало ему достоверности, показывало всю серьезность положения. Впервые
за все время она вплавь пересекла Лету, чтобы предупредить меня об
опасности, и я не имел права оставаться глухим к ее предостережениям.
x x x
— Дмитрий Алексеевич, вы дома? У вас тоже свет отключили? Неужели
землетрясение? Ужас какой! Дмитрий Алексеевич... — приглушенный стальной
дверью, донесся с лестницы голос моей соседки — той самой, выговаривавшей
мне на днях за хулиганские надписи рядом с моей дверью.
Осторожно, на ощупь, я приподнялся и, полусогнутый, вытянув перед собой
руки, словно надеясь оградиться ими от подстерегающих меня бестелесных
чудовищ, двинулся вперед. Хоть одна живая душа в этом царстве мрака! Ничего
мне не хотелось сейчас больше, чем просто увидеть, да пусть хотя бы услышать
рядом с собой обычного человека, из плоти и костей, перекинуться с ним парой
слов, обсудить происшедшее, просто почувствовать, что я не одинок, что все
это творится не только со мной...
— Иду-иду! Чертово электричество, ничего не видно, — я чуть снова не
потерял равновесие, пребольно ударившись плечом о дверной косяк.
Тапки мерзко скрипели, в крошку растирая по паркету отвалившуюся от
потолка штукатурку. Глаза слишком медленно привыкали к темноте, очертания
предметов проявлялись неспешно, как контуры будущей фотографии на
погруженном в раствор негативе.
— Дмитрий Алексеевич, вы дома?
— Дома! — крикнул я, выпутываясь из силка телефонного провода. --
Сейчас открою, Серафима Антоновна!
— У вас тоже свет отключили? Неужели землетрясение?
— У всего дома вырубило, и не только у нашего! Балла четыре по
Рихтеру, не меньше! — наугад брякнул я, шаря руками по дермантиновой обивке
в поисках замка.
— Ужас какой! Дмитрий Алексеевич...
Попробуйте-ка найти выключатель в темной комнате, — какими привычными
бы ни были все расстояния в вашем жилище, сколько десятков тысяч раз вы не
щелкали бы тумблером, зажигая или гася лампы, в кромешной тьме нащупать его
удается не сразу. То же и с замком, будь он неладен...
— Дмитрий Алексеевич, вы дома? — тревожно переспросила из-за двери
соседка.
— Да дома, дома! — раздражаясь то ли на нее — за внезапную ее
глухоту (а ведь сколько раз видел, как она подслушивала за соседями,
прильнув ухом к чужой замочной скважине, увлекшись настолько, что даже не
замечала, как я поднимался по лестнице!) — то ли на себя, за свою
неуклюжесть и неповоротливость.
— У вас тоже свет отключили?
Тревожно? Или точно с той же интонацией, что и в первый раз? Что за
дьявол... Я затих и приник к обивке, вслушиваясь.
— Неужели землетрясение?
Это была не догадка, не предчувствие, не подозрение — просто в меня,
будто в полый сосуд, залили некую густую леденящую жидкость. Состав ее был
— мгновенное осознание творящегося пополам с безотчетным желанием
немедленно бежать, прятаться, где придется — в шкафу, за диваном, и, дрожа,
надеяться, что опасность минует, не причинив мне серьезного вреда.
— Ужас какой! Дмитрий Алексеевич...
Так и не успев повернуть замок, я отпрянул назад и начал отступать на
кухню, слыша, как тот, кто притаился на лестнице, заново и заново заводит
свою кошмарную пластинку.
— Дмитрий Алексеевич, вы дома? У вас тоже свет отключили? Неужели
землетрясение? Ужас какой! Дмитрий Алексеевич... У вас тоже свет отключили?
Неужели землетрясение? Ужас какой! Дмитрий Алексеевич... У вас тоже свет
отключили? Неужели землетрясение?
Время замедляется... Снаружи доносится негромкий противный скрежет, как
если бы наружную железную обшивку кто-то пытается поцарапать гвоздем. Потом
звук этот делается сильнее, настойчивее.
— Ужас какой! Дмитррр.... — надтреснутый голос соседки перерастает
вдруг в звериный рык, и тут на дверь обрушивается удар такой силы, что она
гудит как монастырский колокол, а с потолка снова сыпется штукатурка. Я
валюсь на пол и на четвереньках ползу, поскальзываясь в пыли, на кухню,
мечтая сделаться незаметным, крошечным, превратиться в таракана, чтобы
забиться в щель за плинтусом — может, хоть там им не удастся меня
достать...
— Дмитрий Алексеевич! — новый удар; стальное полотно стонет, скоро
оно сдастся под этим нечеловеческим напором и вылетит из коробки, посыплются
искры, полетит металлическая стружка, и эта тварь ворвется в мой дом...
— Вы дома? — по железу словно молотит таран, так что уши закладывает
от грохота, пол ходит ходуном; затем наступает секундное затишье, и я
успеваю услышать собственный шепот: "пожалуйста, пожалуйста,
пожалуйста....", — а оно, верно, тем временем берет короткий разбег, чтобы
опять бросить свою гигантскую тушу на мою дверь.
— У вас тоже свет отключили? — и сразу, встык — рев, какой
неспособно издать ни одно из известных мне животных, — властный,
разъяренный, оглушающий. От него перехватывает дыхание — не по-книжному, а
взаправду — так, что не получается впустить в легкие воздух, колени и руки
трясутся, как у припадочного, а внизу живота делается мокро и горячо.
— Неужели землетрясение?!
Тут подслеповато мигает лампочка, будто сама жмурясь от непривычки в
своем свете, таком ярком после долгих минут, проведенных в сумраке, потом
прокашливается приемник и невнятно, сквозь помехи, как случайно пойманное в
тылу противника родное "Совинформбюро", докладывает:
"...в некоторых районах отмечены перебои с электроснабжением. По
последним данным, сила подземных толчков составила более пяти баллов по
шкале Рихтера. В районах Одинцово, Строгино и Митино частично обрушились
несколько панельных пятиэтажных зданий. Есть пострадавшие..."
Через стекло видно, как зажигаются окна соседних домов, их темные
силуэты с горящими точками напоминают циклопическую перфокарту, сквозь
которую кто-то светит огромным фонариком...
Я сижу на полу, весь белый от осыпавшейся штукатурки, закрыв голову
диванной подушкой, прямо подо мной на полу темнеет позорное пятно.
На лестничной клетке, кажется, все стихло.
...Сил у меня хватило только на то, чтобы брезгливо ополоснуться в
душе. И, несмотря на два пуховых одеяла, под которыми я надеялся укрыться от
кошмаров и согреться, всю ночь меня бил озноб.
Проснулся я от долгого, самоуверенного звонка в дверь: мне отчего-то
подумалось, что так трезвонить может только милиция. На улице уже было
совсем светло, и это придавало мне спокойствия. Закутавшись в одеяло и
щурясь, я поплелся открывать. Пол и мебель были густо припудрены
штукатуркой; казалось, что в квартире шел снег. Внутри у меня пробежал
щемящий холодок, как будто я начинал скольжение с вершины американских горок
— в пропасть: вчера все было наяву.
На пороге стоял, уставившись прямо в глазок, невысокий крепкий мужчина
в длинной кожаной куртке китайского образца. Почувствовав, что я смотрю на
него, он отгородился красной книжечкой с надписью "ГУВД". Обреченно
вздохнув, я отпер замок.
— Майор Набатчиков, — произнес он так, будто говорил "Меня зовут
Бонд".
Я понял, что испытываю к майору иррациональную антипатию. В следующие
минуты он сделал все, что укрепить ее.
— Это что такое? — тоном, которым хозяин отчитывает нагадившего в
тапки кота, спросил он, указывая на наружную сторону входной двери.
Утирая выступившую испарину и уже догадываясь, что сейчас там увижу, я
осторожно выбрался на клетку и, аккуратно притворив дверь, осмотрел ее.
Она вся была исполосована глубокими рытвинами, которые выглядели бы
точь-в-точь как следы чьих-то громадных когтей, если считать сопротивление
материалов лженаукой и допускать, что ороговевшие клетки кожи могут быть
тверже стального листа, из которого был вырезан вход в мой бункер.
Я молча развел руками, пытаясь придать своей физиономии обескураженное
выражение и тем самым выгадать еще чуть-чуть времени. Изобрести ни одного
мало-мальски правдоподобного объяснения состояния моей двери я не мог, да и
врать милиции с ходу как-то побаивался.
Набатчиков выбил из пачки сигарету, чиркнул металлической зажигалкой и
затянулся, ощупывая меня взглядом. Глаза у него были недобрые, глубоко
посаженные, а тяжелые надбровные дуги дополняли их сходство со смотровыми
щелями в танковой броне. Выпустив облако гари, майор развернулся и пополз в
наступление.
— Как спалось? — он тягуче сплюнул в белую пыль.
— Тревожно. Так трясло, — пожаловался я.
— А больше ничего не слышали? Крики, может быть? Звуки странные
какие-нибудь?
— На улице, кажется, кричал кто-то, но я не обратил особого внимания.
Понятное дело, землетрясение. Дело в том, — на мое плечо, наконец, села
муза, и я ощутил прилив вдохновения, — что я скверно спал в последние дни,
вот вчера и решил принять снотворного. Переборщил, видимо: даже когда
тряхнуло, не смог себя заставить подняться с постели, так что все было
сквозь сон. Пока не очнулся вот, с вашей помощью, надеялся, что мне все это
вообще привиделось. Димедрол пил, — уточнил я на всякий случай.
Тут майор, заслонявший своим корпусом ведущий вниз лестничный пролет,
дал задний ход, и я судорожно глотнул воздуха: на межэтажной площадке
темнело огромное багровое пятно, очерченное мелом.
— Соседка ваша, — кивнул на пятно Набатчиков, стряхивая пепел. --
Разодрана в клочья, грудная клетка вспорота. Пикантная деталь: сердца нет.
Это не вы, случайно? Шучу, шучу, — не утруждая себя улыбкой, добавил он.
— Боже... — я потер рукой глаза и только тогда обратил внимание, что
и сам весь покрыт известью; в горле запершило.
Дверь соседской квартиры приотворилась, из нее показался еще один
оперативник, высокий, чернявый, кадыкастый — внешне совершенно непохожий на
Набатчикова, и в то же время неуловимо его напоминающий. Мне подумалось, что
ГУВД, да и вообще все то, что в нашей стране принято с анатомической иронией
именовать "органами", должно быть, подвергало ауру своих сотрудников некой
чеканке, в результате чего им не надо было даже предъявлять гражданам свои
удостоверения — те и так все сами чувствовали на астральном уровне.
— Ничего не понимаю, — негромко обратился второй к майору. — Дверь
открыта, квартира нетронута. По пыли идут следы до выхода. Здесь ты сам все
видел, у нас это отснято, — отпечатки ее тапок на лестничной клетке, и
полоса эта по ступеням, когда ее тащили. Больше никаких следов нет. Что вы
слушаете, это вас не касается, — прищурился он, глядя на меня.
— Тогда я пока умоюсь, с вашего позволения?
Воду в кране я пустил совсем тоненькой струей, чтобы она не заглушала
долетавшие через открытую дверь обрывки разговора:
"... что напоминает... в цирке тигр дрессировщика порвал... приезжал,
еще когда работал... тут не человек... цирк, зоопарк позвонить... некоторые
богатые чудаки в квартирах держат..."
"...следов нет... тетки отпечатки повсюду, а этого... только когти вот
на двери... почему у него?.. что-то знает..."
Когда, натянув тренировочные штаны, я вернулся на лестницу, они уже
успели определиться с тактикой.
— Мы вас пока беспокоить не будем. Вы подумайте, память напрягите.
Димедрол, в конце концов, развеется ведь когда-нибудь. Телефончик свой
оставьте, и наш запишите. Из Москвы пока никуда не пропадайте. И вот еще что
— складывается у нас такое впечатление, что до вас тоже пытались добраться.
Знаете, все-таки, как говорится — "Моя милиция меня бережет". Вы не
подумайте, что нам все равно, у нас ведь тоже отчетность страдает. И два
нераскрываемых убийства в одном доме для нас хуже, чем одно. С наступающим
вас, — заключил майор, кинув окурок мне под ноги.
Запираясь, я тоскливо подумал, что и сам был бы рад не пропадать никуда
из Москвы, но обещать ничего не мог.
Следователи недалеко ушли от истины: это был не тигр, а ягуар. Но
делиться своими переросшими в уверенность предположениями с ними я так и не
стал. Пусть их очерствелый мозг и сумеет воспринять их, и даже поверить моей
истории, — что с того? Способов борьбы с майянскими оборотнями не описывали
не только служебные инструкции МВД, — против них, наверняка, были бессильны
даже серебряные пули и прочие народные средства, упоминаемые в европейской
мифологии.
Угроза была теперь более реальной, чем когда-либо. Моя несчастная
соседка поплатилась только за то, что первой вышла из своей квартиры после
землетрясения, совпавшего по времени с пришествием чудища, посланного, чтобы
покончить со мной. Моя авантюра стоила жизни невинному человеку, и это само
по себе уже было достаточным основанием задуматься о том, имею ли я право ее
продолжать.
Наконец, я просто боялся. Мне то казалось, что я уже переступил рубеж,
до которого можно еще было делать выбор: словно хотел полюбоваться с
канатного мостика на протекающую внизу бурную горную реку, но сорвался, и
теперь меня несет по течению; то вдруг я начинал говорить себе, что все еще
можно отыграть назад, передумать, отступить, спастись.
Заснуть у меня больше не получилось, несмотря на то, что спал я всего
несколько часов. Все утро я провел с веником и тряпкой, подметая полы и
вытирая пыль с мебели, очищая квартиру от обвалившейся штукатурки с такой
тщательностью, словно хотел одновременно стереть следы землетрясения из
памяти, чтобы и дальше можно было закрывать глаза на самые очевидные
доказательства моих гипотез, выпросить прощения у демонов и вернуться к
обычному моему существованию.
К тому моменту, как мое жилище снова обрело прежний вид (оставалось
только побелить потолок), мне почти удалось в сотый раз договориться с собой
о прекращении работы над книгой. И тут в прихожей вкрадчиво запиликал
телефон.
— Дмитрий Алексеевич? — голос принадлежал молодой девушке.
— Вас беспокоят из бюро переводов "Акаб Цин". У нас для вас новый
заказ. Вы не могли бы подъехать, как только завершите работу над предыдущим?
И, пожалуйста, постарайтесь сделать это до тридцать первого числа, а то в
Новый Год мы не работаем, из-за ритуалов.
— Хорошо, — механически отозвался я.
— Замечательно. Тогда мы вас ждем, — ее голос звучал доброжелательно,
почти ласково, как если бы я позвонил по телефону доверия.
С полминуты после того, как она положила трубку, я слушал короткие
гудки, пытаясь вспомнить, оставлял ли я в этом странном бюро свой домашний
номер. Конечно, в наше время про любого можно найти какую угодно информацию,
и все же...
Так и не придя к однозначному выводу, я вернулся в комнату, заправил в
"Олимпию" новый лист бумаги и принялся начисто перепечатывать перевод
последней главы. В голове у меня было блаженно пусто, я не терял время на
сомнения и колебания, и всего через пару часов работа была завершена.
Так, наверное, наркоманы, принявшие твердое и окончательное решение
завязать, переступить, начать новую жизнь, в один миг вдруг словно забывают
об этом, и не встречая никакого внутреннего сопротивления, как бредущие под
шепот Луны сомнамбулы, срываются с места и едут за дозой. Они не думают ни о
чем и когда их уже затягивает в водоворот-слив сладкого забвения; только на
следующий день вместе с судорогой ломки приходит раскаяние.
Скрепив скобкой чистовик, я оделся потеплее и робко заглянул в глазок.
На лестничной клетке уже никого не было; опечатанная соседская квартира,
следы когтей и надписи на моей двери, которые я так и не успел отчистить,
напоминали о том, как близко к краю пропасти я стоял. Не отважившись пройти
по размазанному уборщицей кровавому пятну, я вызвал лифт, а, выйдя наружу,
сразу поймал машину.
Окна покрытой грязными разводами "шестерки" были затуманены инеем, она
тряслась как продрогший дворовый пес, а водитель-кавказец в лезущем
двустороннем пуховике любимых цветов Энди Уорхола молчал, нахохлившись,
словно боясь, что вместе с паром из его рта выйдет драгоценное тепло и
кастанедовская жизненная сила.
Разрушений от ночного катаклизма на заснеженных московских улицах на
глаз заметно не было, но повсюду копошились желтые муравейники --
муниципальные рабочие отлаживали невидимые коммуникации, видимо,
поврежденные подземными толчками.
— В Ленинакане страшнее было, — хрипло проронил водитель.
— Мне и вчерашнего хватило, чтобы до смерти перепугаться, — честно
ответил я.
— У меня тогда полсемьи погибло. Дом пропал. Я когда в Москву
переезжал, думал, по крайней мере, здесь трясти не будет...
— Вы знаете, я думаю, сейчас от этого уже нигде скрыться не получится,
— сказал я то ли ему, то ли себе.
— В газете такое прочитал? — нахмурился он.
— В книге.
Водитель кивнул и снова умолк, погрузившись в свои мысли. До конца
поездки тишину разрежали только однообразные проклятия, которые он посылал в
космическое пространство, когда на дороге складывалась особенно сложная
ситуация.
Охранник на входе в особняк, где размещалось бюро "Акаб Цин", узнал
меня, и, не задавая вопросов, сам выписал пропуск. Несмотря на праздники и
природные бедствия, в коридорах было довольно многолюдно: планетарный
капитал, одним из крошечных форпостов которого было это сияющее здание, не
признавал выходных. Двое маляров в аккуратных оранжевых комбинезонах белили
потолки.
Привычно утопив кнопку с цифрой пять в алюминиевой панели лифта, я
прикрыл глаза и вдохнул полной грудью. Внутри витал неуловимый аромат: нечто
между благородным старым деревом и сдержанным мужским парфюмом, каким
полагается душиться пожилым, но подтянутым миллиардерам, стоящим у руля
своих белоснежных яхт.
На этот раз меня встретила холеная, хорошо выдержанная в солярии
брюнетка среднего возраста. Мило улыбнувшись, она приняла папку с готовым
переводом и, подойдя к сейфу в глубине офиса, извлекла оттуда точно такую
же, отличающуюся только номером на наклейке.
— Благодарим вас за оперативность. Это очень важно при исполнении
данного заказа.
Я сразу узнал ее голос: это она звонила мне сегодня утром. Принимая
конверт с гонораром, после некоторых колебаний я все же спросил, хотя и не
был уверен, что во время телефонного разговора с ней просто не ослышался:
— Скажите, а о каких ритуалах вы говорили?
— Прошу прощения? — она изогнула бровь контуром, очень точно
придававшим ее лицу выражение "вежливое любопытство".
— Ну, по телефону... Вы сказали, что на Новый Год бюро не будет
работать из-за ритуалов.
— Ах, да... Совершенно тривиальные ритуалы. Салат оливье, чищенные
серпантином апельсины, шампанское. Фильм "Ирония судьбы". Новогоднее
обращение президента. Общение в трудовом коллективе.
— Корпоративная вечеринка? — кивнул я.
— Да, можно и так назвать. Корпоративная вечеринка, — посреди фразы
она вдруг перестала улыбаться, словно забыла, что при беседе с клиентами это
надо делать всегда; мне сразу стало как-то неуютно, будто из павильона, где
снималось кино, разом исчезли все красочные декорации, и вокруг остались
только серые бетонные стены.
— И когда же теперь будет можно вернуть вам готовую работу? — спросил
я заискивающе, пятясь к выходу.
— Не волнуйтесь, с вами свяжутся, — она спохватилась и снова натянула
свою благожелательную улыбку, но это только усугубило мой испуг.
На улице было еще светло: благодаря милиции мой день начался куда
раньше обычного. Я решил рискнуть и пройтись немного пешком, рассчитывая,
что морозный декабрьский воздух протрезвит меня и вернет ясность рассудку.
Не напомни мне веселый оперативник и приветливая дама из бюро о
приближающемся празднике, я, может, так и не вспомнил бы о нем: что за
нелепая идея праздновать нынешний Новый год в мае тысяча пятьсот шестьдесят
второго? Однако кроме меня в этом, похоже, никто не сомневался: ледяной
ветер надувал болтавшиеся над дорогами растяжки с поздравлениями, в витринах
магазинов призывно подмигивали пластмассовые елки и эпилептически
подергивались заводные красномордые Санта-Клаусы.
Люди тащили обвязанные глянцевыми лентами яркие коробки и пакеты с
подарками, улыбающихся лиц вокруг было непривычно много. Проходя мимо
елочного базара, я все же не выдержал и встал в очередь. Трудно объяснить,
зачем я это сделал. Скорее всего, потому что поставив живую елочку у себя
дома, нарядив ее блестящими стеклянными шарами, которые пока дожидаются
своего часа, завернутые в старые газеты в коробке на антресолях, и включив
маленькую гирлянду, можно греться в ее свете, спасаясь от сгущающейся вокруг
тоски и одиночества, которые так остро чувствуются в дни рождения и под
Новый Год... Который, к тому же, может стать последним.
Прежде чем запихнуть купленную елку в багажник пойманной машины, я взял
в киоске пару свежих газет. Аршинные заголовки били тревогу, почти всю
первую полосу занимали фотографии просевших от землетрясения пятиэтажек;
оказывается, московские толчки были всего лишь слабым эхом куда более
страшной катастрофы, чудовищным молотом крушившей Иран. Десятки тысяч
погибших в Тегеране, сотни — по всей стране...
Молох набирал мощь, остановить его было не под силу никому, но я хотя
бы мог понять его природу, истолковать происходящее, узнать, чего стоит
ожидать и возможно ли еще спастись. И подумать только — возможно, заветный
ключ был в моих руках прямо сейчас!
Разумеется, когда я добрался до дома, мне уже не хватило терпения
заниматься игрушками и гирляндами. Поставив елку в ванну, я только сполоснул
руки и бросился к рабочему столу. Новая глава напоминала приключенческий
роман, и пока перевод не был готов, оторваться от нее я так и не сумел.
"Что первую откровенную беседу нашу с проводником Хуаном Начи Кокомом
нам пришлось прервать, так как в ближайших к нам кустах мы услышали
подозрительный шорох. Что, пойдя туда и обнажив клинок, я громким голосом
потребовал прятавшегося в них обнаружить себя и назваться. Что из-за кустов
этих вышел Васко де Агилар, и что был он на меня весьма зол, и лицом от
бешенства и от стыда красен. Что мне он сказал, будто справлял в тех кустах
нужду, а разговора нашего с проводником не слышал вовсе. И что я тем словам
его не поверил, однако же, обвинять его во лжи не стал, не желая вынуждать
его к защите чести, а притворился, что принял его объяснения.
Что путь наш по сакбу в тот день нашего похода, ставший последним,
давался нам особо трудно, так как все в отряде нашем телесно ослабли до
крайности. Что я по-прежнему шел подле Начи Кокома, остальные же шли на
некотором расстоянии от нас, негромко переговариваясь, так что слов их
беседы я слышать не мог, однако ветер был в их сторону, и посему сам я
говорить о тайных вещах с проводником опасался.
Что к концу дня увидели мы впереди просвет, а затем и белую макушку
индейского храма, поднявшуюся над листвою деревьев. Что до того еще, как
солнце село, дорога привела нас к круглой площади, вырубленной в сельве и
выложенной белым камнем, на которой и размещался увиденный нами издалека
храм. Что на этой площади сакб оканчивался, и со всех сторон окружали ее
деревья высокие, растущие одно к одному, сквозь которые пройти не было
возможности.
Что сам храм, как и говорил мне Хуан Начи Коком, был размером невелик,
но красотою превосходил все из виденных мною доселе старинных индейских
построек. А предки нынешних индейцев, позабывших древнее искусство и
утративших сноровку, были по этой части большие мастера.
Что формой храм напоминал пирамиду, по четырем сторонам которой наверх
вели крутые лесенки с высокими ступенями, ведущие сначала к широкому
выступу, опоясывающему постройку примерно посередине ее высоты, а потом
дальше, к маленькой площадке, расположенной на самой вершине. Что помимо
этого храма тут же имелись еще несколько меньших сооружений, среди них и
глубокий сухой колодец из тех, что имеются и в других заброшенных городах. И
что, по словам Хуана Начи Кокома, колодец этот, называемый майя "сенотом",
использовался его отцами и дедами, заблудшими язычниками, для
жертвоприношений, среди которых были и человеческие.
Что хотя ни в самом храме, ни в окрестностях его следов пребывания
людей не имелось, сама постройка была отлична от тех, что мне доводилось
видеть ранее. Что прежние были покрыты мхом и чаще всего разграблены, эта же
была чиста от растительности, и такой белизны, будто возведена накануне.
Что проводник наш к пирамиде приближаться отказался, воздержавшись и от
прогулок по мощеной площадке. Что все то время, пока мы бродили по описанным
мною сооружениям, исследуя их, он ожидал нас у дороги, только изредка давая
мне пояснения, когда я обращался за ними; от чрезмерного любопытства при
изучении построек он нас предостерегал, особенно заклиная воздержаться от
вторжения в храм.
Что я был единственным из всех, кто послушался его, помня о том, что он
поведал мне ранее; прочие же не обратили внимания на его уговоры. Что по
указанию брата Хоакина солдаты поднялись по ступеням до выступа на пирамиде,
где нашли замурованный камнями вход. Что все они вместе стали ломать его,
зовя и меня на подмогу, а брат Хоакин поторапливал их и говорил им, будто
внутри могут находиться богатства, от которых каждому из работавших положена
часть; но что я сослался на недомогание и уклонился, имея некоторое дурное
предчувствие. Что отказ мой вызвал среди остальных недовольство и насмешки,
однако принудить меня никто не посмел.
Что проводник Хуан Начи Коком, увидев, что уговоры и предупреждения его
не имеют силы, отчаялся остановить их и стал тогда плакать и молиться
Всевышнему, дабы тот защитил его от гнева индейских богов.
Что солдат Педро Ласуэн был первым, кому удалось пробить в закрывающей
вход стене небольшое отверстие, о чем он радостным криком сообщил всем. И
что по прошествии нескольких часов удалось им проделать в стене изрядную
брешь, но из-за наступившей ночи работу пришлось приостановить.
Что на ночлег мы все же собрались все вместе посреди площади, причем
проводник наш тому сопротивлялся. Но что, по приказу Васко де Агилара,
несмотря на мои возражения, Хуана Начи Кокома привязали, чтобы он не смог в
темноте один убежать, бросив отряд.
Что на этом месте сон у всех нас был мгновенный и тяжелый: и у меня, и
у проводника, и у часовых. Что посреди ночи очнулся я на краткое время
оттого, что почудилось мне, словно поблизости грохочут, падая, камни, а
потом сквозь сон слышал я еще другой гул, тоже как бы от камней, но теперь
совсем рядом с нами. Что подняться на ноги мне не удалось; тяжко было даже
приоткрыть глаза, и сделал я это с превеликим трудом. И что сквозь морок
показалось мне, будто я вижу на самом краю круга света, исходящего от
догорающего костра, неимоверно высокую и широкую темную фигуру, очертаниями
схожую с человеческой, но со странно приплюснутой головою, словно растущей
прямо из плеч.
Что наутро мы обнаружили Педро Ласуэна мертвым на том месте, где он
заснул; череп его был раздавлен в крошку, словно по нему прокатился
громадный каменный жернов, и кроме крови и этой крошки ничего совсем не
осталось. И что орудия, которым ему размозжило голову, или следов
злоумышленника, сотворившего это, найти никто не смог.
Что вместо небольшой дыры, пробитой накануне солдатами, в стене храма
теперь зияла огромная пробоина, через которую мог пройти, не сгибаясь, и
весьма высокий человек. Что после случившегося с Педро Ласуэном никто не
отваживался войти внутрь; только брат Хоакин, упрекнув прочих за трусость,
поднялся по ступеням.
Что остальные тем временем, говоря между собой, требовали немедленно
покинуть проклятое место. Что брат Хоакин не появлялся в течение часа,
однако никто из отряда, включая даже и сеньора Васко де Агилара, известного
своей бычьей смелостью и безрассудством, за ним ступать не решился.
И что когда все готовы были уже выступать в обратный путь, к чему я их
и побуждал, на ступенях появился брат Хоакин Герреро, целый и невредимый;
что в одной руке он держал горящий факел, а в другой — несколько свертков.
Свертки эти оказались индейскими рукописями, сделанными на коре и на
выделанной коже.
Что при виде этих свертков Хуан Начи Коком бросился к брату Хоакину со
страшным криком, но Васко де Агилар сбил его с ног и связал; убивать же
единственного проводника брат Хоакин запретил.
Что после этого сказал брат Хоакин, что внутри пирамиды есть
сокровищница, полная золотых слитков и искусных изделий, украшенных дорогими
камнями, и что от всех этих богатств каждому причитается такая доля, сколько
он сможет унести, и клада хватит на всех. Но прежде чем воздать себе по
заслугам, сказал брат Хоакин, надо было отомстить убийце Педро Ласуэна.
И что в этот самый миг меня ударили сзади по голове; и что я,
оглушенный, упал, а когда пришел в себя, был уже связан по рукам и ногам.
Что предательский удар мне нанес Васко де Агилар, находившийся в заговоре с
братом Хоакином, о чем тот сам сообщил мне позже.
Что, пленив меня, брат Хоакин объявил, будто я совместно с проводником
Хуаном Начи Кокомом вступил в сговор с дьяволом, чтобы погубить весь наш
отряд, и пользуясь полученной от него силой, препятствовал осуществлению
воли Церкви, убив лучших воинов, а также и другого проводника, полукровку
Эрнана Гонсалеса.
Что взбешенные солдаты хотели прикончить меня тут же, но брат Хоакин
остановил их, напомнив, что кровопролитие противно Господу нашему Иисусу
Христу и Святому престолу, так что при обычных обстоятельствах меня
надлежало бы сжечь на костре, но что из-за спешки, с которой следовало
возвращаться теперь в Исамаль, со мной поступят иначе. И что, сказав так, он
велел бросить меня связанным в сухой колодец, куда майя кидали
предназначенных на заклание.
Что приказ его был тут же выполнен; и хотя я и думал, что обязательно
разобьюсь о дно колодца, сего не случилось, поскольку глубина сенота
оказалась не такой великой, как я считал, а внизу была мягкая земля. Что при
том я все же сильно ушибся и сломал себе ногу, отчего побег из колодца
сделался немыслим. И что вокруг себя увидел я много человеческих костей и
целые скелеты, оставшиеся от принесенных в жертву индейцев.
Что, хотя я боялся расправы и над Начи Кокомом, проводника они убивать
не стали, нуждаясь в нем для дороги обратно в Исамаль. Что через короткое
время храм был разграблен, о чем я мог судить по довольным крикам наверху.
Что вслед за тем голоса их стали удаляться, отчего я поверил, что останусь в
этом страшном месте один, пока не погибну от жажды и голода.
Но что когда голоса почти стихли в отдалении, наверху увидел я брата
Хоакина и подумал, что тот вернулся, чтобы пощадить меня или же чтобы
покончить со мной, хотя бы и таким способом проявив милосердие. Однако же
тот задержался, чтобы поговорить со мной, вместо отпущения грехов проведя
последнее дознание.
Что рассказал он мне, как подслушивал сам и подсылал подслушивать
других все мои секретные беседы и с Эрнаном Гонсалесом, и с Хуаном Начи
Кокомом, и что признался, усмехаясь, как удавил полукровку, сонного, а затем
вздернул его на суку на устрашение соплеменнику и мне, но я не внял
предостережениям. Что заколол он и помутившегося рассудком Фелипе Альвареса,
за которым сам же ухаживал, чтобы тот своими завываниями не смущал остальных
и не мешал двигаться к цели. От меня же брат Хоакин хотел узнать, отчего я
променял веру Христову и доверие отца Диего де Ланды на туземные суеверия и
дружбу немытого майя.
И что я ответил ему, что поступал не по уму, а по сердцу, и считал, что
свитки индейские, которые хотел получить настоятель, должны были оставаться
нетронутыми и спрятанными, пока не настанет их день, и не мне вмешиваться в
их судьбу. И что летопись грядущего, которой алчет отец де Ланда, не для
него предназначена.
Что от моих слов пришел монах в неописуемую ярость, плюнул мне на
голову, обозвав упрямым ослом, и уверил меня, что среди добытых рукописей
есть и искомая, так как разосланные настоятелем доверенные лица рыщут по
всему Юкатану и собирают все дьявольские писания, дабы уничтожить их, и ни
одно не ускользнет от них. И что проклял он меня и пожелал мне мучительной и
долгой смерти, которую я, по его убеждению, совершенно заслужил, после чего
оставил одного, подыхать как пса".
Feliz Aso Nuevo
Дрожащими руками я отодвинул от себя кипу исписанных спешащим косым
почерком листов и протер слезящиеся от напряжения и усталости глаза. На дне
жертвенного колодца, куда коварный монах отправил моего конкистадора, могли
сгинуть мы оба. Осуществлялся самый мрачный из воображенных мною сценариев:
дневник оказался предсмертными записками несчастного авантюриста, медленно
умирающего от жажды и голода в сердце сельвы.
Кто бы ни нашел их среди развалин годы или столетия спустя, и какого
кропотливого труда не стоило бы ему восстановление манускрипта, работа эта
была напрасной. Из летописи грядущего дневник превращался в летопись
обычную, документ не магический, и потому вечный, а самый заурядный,
исторический, чуть ли не бытовой, а значит, тленный и тщетный. Писавший его
человек, надеясь этим занятием отогнать назойливые мысли о скорой кончине,
роящиеся в его голове, как мухи над трупом, не поднял завесу, скрывающую
великую тайну крушения мира, а лишь на краткий миг заглянул в образовавшуюся
в ней прореху.
Я был почти полностью уверен, что если след...
