Дмитрий Глуховский. Сумерки
страница №4
...же все впорядке... А мне неприятности не нужны. Они тут и так собираются наблюдение
устанавливать, среди клиентов уже слухи поползли из-за всей этой чертовщины.
Так что вы больше сюда не ходите, пока не уляжется. Может, они его найдут...
Рассказанная им история меня не испугала. Мало ли, что с человеком
могло случиться? Вышел из дома за сигаретами, попал под автобус. Лежит себе
где-нибудь тихонечко с биркой на большом пальце ноги. При чем тут моя книга?
— А у вас не осталось никакой информации об этом клиенте? Бланк заказа
или, может, визитка с адресом? — мне уже было все равно, посчитает ли клерк
подозрительным мой чрезмерный интерес к работе или нет.
— Оставалось, но милиция все изъяла, — нахмурившись, отозвался тот,
— вы же не собираетесь...
— Но вы хотя бы можете сказать, как он выглядел, этот заказчик? — я
уже и сам не знал, зачем мне это было нужно.
— Пожилой такой, в очечках, интеллигент... Ничего особенного, — клерк
вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони. — Господи, да зачем вам это?
Не караулить же вы его будете? Он сюда, может, не придет больше никогда.
Вчера сразу после вас заходил, папку забрал, а новой не оставил.
— А передать ничего не просил? Помните, в прошлый раз он говорил --
хорошо, мол, что рукопись у меня оказалась. Может, еще что-нибудь в таком же
духе? — я искал любую зацепку, не желая расставаться с надеждой добраться
до продолжения дневника.
Он некоторое время колебался и несколько раз даже приоткрывал рот,
словно собираясь что-то сказать, но в конце-концов только отрицательно
помотал головой.
— Мне, наверное, в милицию надо обратиться, сообщить им про мой заказ,
— аккуратно запустив пробный шар, я постарался придать моему лицу
встревоженное выражение. — Раз тут такое дело... Зря вы им сами сразу все
не сказали, теперь и к вам вопросы возникнут.
Я притворно вздохнул, украдкой выглядывая в его перекосившихся чертах
признаки скорой капитуляции. Разумеется, о том, чтобы самостоятельно
отправляться к следователю, не было и речи, но несговорчивость клерка
подталкивала меня к шантажу.
— Конечно, понимаю вас, — мягко добавил я, — репутация фирмы
поставлена на кон, работу можете потерять...
— Да дьявол с ней, с работой, — не выдержал он. — Мне ведь этот
старик запретил о вас говорить! Заказчик ваш. Прямо перед уходом, словно
знал, что на следующий день милиция заявится.
— И что же вы, старичка послушали, а уголовный розыск не послушали? --
удивился я.
— Вам этого не понять, — его глаза уткнулись в стол, а руки снова
зарылись в ворох бумаг. — Он так это сказал, что ослушаться нельзя было....
Страшно так сказал...
Больше мне не удалось выдавить из него ни слова. На все мои вопросы и
понукания клерк только мелко тряс головой и что-то невнятно шептал, кажется,
заново переигрывая свои разговоры с заказчиком и со следователем. Я
бесплодно пытался представить себе, чем предположительно тихий,
интеллигентного вида старичок сумел так напугать этого самоуверенного типа.
Отчаявшись добиться от него объяснений, я зло хлопнул дверью и вышел
наружу.
Возвращаться домой не хотелось. Хотя я оставался на ногах уже почти
сутки и давно следовало лечь спать, стоило представить себе возвращение в
квартиру, гулкую пустоту которой я и сегодня не мог заполнить работой, как
мне сделалось до того тоскливо, что я предпочел еще какое-то время
прошататься по улице.
Никакой определенной цели или маршрута у меня не было; я больше смотрел
себе под ноги, чем по сторонам, отчего несколько раз налетал на возмущенных
прохожих, и старался забраться как можно дальше в самые глухие переулки,
какие еще только остаются в центре Москвы. Я брел и брел, не обращая
внимания на пронизывающий ветер, на начинающийся дождь; тем временем
смеркалось — и снаружи, и в моей душе. Дома стали все больше походить один
на другой, превращались в сплошную стену, улица становилась заколдованным
ущельем, и серая полоска неба над головой все больше темнела. Почему-то
люди, жившие в этих домах, не спешили зажигать свет, их окна оставались
слепыми и черными; это было противоестественно, и мне становилось все более
неуютно.
Мне почудилось, что стены этого ущелья, как в древнем мифе, начали
сходиться, и могут схлопнуться в любой момент, растерев меня в порошок.
Подчиняясь безумной мысли, что мне необходимо успеть проскочить между ними,
я шагал все быстрее, потом перешел на бег. Пальто расстегнулось, косой и
жесткий ноябрьский ливень ударил меня прямо в грудь, а ледяной ветер облепил
рубашкой мокрое тело. Но я не стал застегиваться, я боялся остановиться и
бежал, пока не увидел вдалеке несколько горящих окон. Дождь заливал мне
глаза, и преломленные водными линзами светящиеся точки играли, переливались,
превращались в звезды, указывавшие мне путь.
Когда я наконец добрался до здания со светящимися окнами, то понял, что
стою перед той самой детской библиотекой, в которой размещалось теперь мое
переводческое бюро. Дорога домой отсюда мне была знакома. Простояв на пороге
конторы минут десять, я наконец пришел в себя, запахнул пальто, и,
ссутулившись, побрел к себе.
Хотя, отперев тяжелым медным ключом входную дверь, я первым делом
отправился принимать горячую ванну, уберечься от болезни мне не удалось. Всю
ночь меня преследовали душные видения: я то оказывался под палящим солнцем в
бескрайней пустыне, в которой, сколько ни иди по раскаленному песку,
сдвинуться ни на шаг вперед не получается; то вдруг вяз в болоте посреди
тропического леса. В один из особенно страшных моментов, когда мне начало
казаться, что воздух в этом мире скоро закончится и я непременно умру,
кошмар чуть ослабил свои тиски, и я, задыхаясь, с трудом выплыл из пучин
сновидения на поверхность.
Постель была мокрой насквозь. Меня била дрожь, лоб горел, а в горле
пересохло. Собрав все оставшиеся силы, я еле откинул придавившее меня одеяло
и несколько долгих минут просто лежал на кровати, не в состоянии подняться
на ноги. В ушах мерно стучала кровь, и звук ее биения рисовал в моем
воображении роты солдат, маршем проходящих мимо трибуны, с которой я
принимал парад. Стоило мне прикрыть глаза, чтобы получше рассмотреть это
призрачное воинство, как водоворот сна опять затянул меня с головой.
В следующий раз я очнулся от сильнейшего холода, который пронизывал все
мое тело. Озноб колотил меня так, что нелегко было даже поднести ко лбу
руку, чтобы проверить температуру. Я попробовал было дотянуться до пола и
подобрать сброшенное одеяло, но достать его никак не получалось. Пришлось
пойти на хитрость: устроившись на самом краю кровати, я качнулся и свалился
вниз. Теперь выбора у меня больше не оставалось: чтобы не провести остаток
ночи на холодном паркете, надо было заставить себя встать и, нащупав одеяло,
по меньшей мере, укрыться снова, а если получится — то и выбраться на кухню
за аспирином.
Однако все произошло совсем иначе, чем я предполагал. Когда я еще стоял
на четвереньках на полу, пытаясь нашарить в кромешной темноте невесть куда
запропастившееся покрывало, в глубине комнаты мне послышался чей-то
отчетливый вздох.
Окна оставались плотно зашторены, и из-за пасмурной погоды небо было
совсем черным. Было, наверное, четыре или полпятого ночи — глухое время,
когда последние гуляки уже вернулись по домам, а честные труженики досыпают
в своих койках последние сладкие часы, фонари уже погашены, и улицы города
пусты, как при чумном карантине. В комнате моей от этого царил полный мрак,
который растворил в себе и очертания мебели, и черный прямоугольник прохода
в коридор, и пол, и потолок со стенами. Поэтому разглядеть того или то, что
находилось, если полагаться на слух, всего в нескольких шагах от меня, не
было никакой возможности.
При всей невероятности услышанного мной звука, мной овладела полная
уверенность в том, что он мне не почудился. Я прижался спиной к кровати и,
боясь быть застигнутым врасплох, выставил вперед руки. Потом сглотнул и
хриплым голосом (лишь бы он не сорвался в истерический визг!) спросил:
— Кто это?
Вспоминая это мгновение, я понимаю, что всерьез рассчитывал услышать
ответ. Вздох был настолько настоящим, что я даже не стал задаваться
вопросом, как неведомый гость сумел проникнуть незамеченным в мою квартиру,
а просто воспринял это как данность. Я так и сидел на полу, слепо поводя
перед собой дрожащими от усталости и напряжения руками, сдерживая рвущееся
из груди дыхание и напрасно вслушиваясь в тишину. Больше не раздалось ни
единого шороха; но только проведя в такой нелепой позе еще добрых десять
минут, я смог убедить себя в том, что послышавшийся мне звук был, очевидно,
отставшим кусочком сна. Это помогло мне набраться храбрости и, поднявшись
наконец с пола, на ощупь найти кнопку настольной лампы. Вспыхнувший свет еще
раз доказал, что меня просто разыграло мое воображение. В комнате никого не
было. Решительным броском я достиг настенного выключателя и на трясущихся
ногах осмотрел всю квартиру, особенно внимательно изучив то место, откуда,
как мне казалось, шел звук.
Удостоверившись, что во всем доме, кроме меня, больше никого нет, я
уселся на кухонном диване и достал из буфета хранившуюся там коробку с
лекарствами. С торчащим из подмышки градусником я ворошил белые бумажные
упаковки и тюбики с таблетками, пока не обнаружил быстрорастворимый аспирин
и еще что-то жаропонижающее. Столбик ртути вплотную подполз к отметке в
сорок градусов и лишь там задержался; положение было серьезным, так что на
всякий случай я выпил и шипучий аспирин, и другую таблетку. Сырая вода
из-под крана отдавала ржавчиной и хлоркой, но я глотал ее так жадно, что не
обращал внимания на тонкие струйки, стекавшие вниз по подбородку. Только
утолив жажду и утираясь рукавом халата, я с улыбкой вспомнил кадры из
какого-то виденного мною фильма, в котором скитающийся по пустыне странник
так же яростно набрасывался на источник в случайно встретившемся оазисе. Что
ж, этой ночью я тоже бродил по барханам...
Набрав про запас большую кружку воды и так и не погасив свет на кухне и
в прихожей, я вернулся в постель. К утру температура немного спала, но еще
больше недели я не отваживался выходить на улицу дальше продуктового
магазина под домом. Даже эта скромная экспедиция требовала от меня столько
усилий, что всякие мысли о возвращении в переводческую контору немедленно
вызывали слабость в коленях и легкую тошноту.
Хотя я говорил себе, что причиной обрушившейся на меня болезни была моя
прогулка под дождем, тоненький голосок у меня внутри не прекращал твердить,
что дело было совсем не в этом. Предположить, что меня подкосило известие о
том, что продолжения дневника конкистадора я больше никогда не увижу, моему
разуму было смешно, однако полностью отрицать это я бы не решился.
Если это и была простуда, то крайне необычная: ни кашля, ни насморка,
ни других наиболее ожидаемых ее симптомов я так и не дождался. Вместо этого
каждый вечер меня продолжал мучить жар, а днем его сменяла противная
слабость. Я бы, наверное, заподозрил неладное и обязательно обратился к
врачу, но трудно дававшееся дыхание и свистящий хрип, с которым воздух
выходил из моих легких, добавлял этой болезни сходства с бронхитом, которым
я часто страдал в детстве. У кого нет постоянного места работы, тому нет
нужды оправдываться перед нанимателем за отсутствие из-за недомоганий, а
значит — не имеется и веской причины идти к врачу. Я решил положиться на
свои собственные лекарские умения и способности и в течение недели с лишним
методично переводил запасы аспирина и горчичников. Днем все больше сидел на
кухне, соорудив себе из нескольких пледов уютное гнездо и переставив чайник
в пределы досягаемости. Ночью, когда глаза уже сами начинали закрываться,
прокрадывался в комнату, где еще немного читал в постели, прежде чем в
последний раз подозрительно оглядеться по сторонам и выключить свет.
Снова и снова обдумывая то, что со мной произошло в вечер, когда бюро
переводов отказало мне в продолжении работы над дневником, я понимаю, что
именно тогда начали проявляться странные явления, увлекшие меня в
последующие дни и недели. Поэтому я с такой подробностью рассказываю о
вещах, казалось бы, бессмысленных и недостойных внимания, как мои сны или
глупые страхи.
По здравом размышлении не могу сказать, что история с пропажей моего
предшественника не произвела на меня никакого впечатления. В первый же вечер
думать об этом у меня не было ни сил, ни желания. Известие о том, что мои
приключения с дневником подошли к концу, до того опустошило меня и привело в
такое отчаяние, что я, считавший себя человеком спокойным, рассудительным и
даже где-то флегматичным, в итоге несколько часов прослонялся под дождем в
типичнейшем нервном припадке.
Трудно объяснить, почему старое испанское повествование так околдовало
меня; для этого пришлось бы слишком долго описывать мою прежнюю жизнь,
скучную, одинокую, лишенную смысла и приключений. В тот момент, когда
дневник конкистадора впервые попал мне в руки, я почувствовал, что случайно
оказываюсь в эпицентре каких-то удивительных событий. Они явно не
принадлежали к моему пыльному мирку, но тем решительнее я был намерен за них
цепляться — ведь они могли позволить мне хотя бы ненадолго вырваться из
рутины. Даже если бы автор дневника и не заманивал читателя обещаниями неких
тайн, щедро рассыпанными среди строк его творения, я все равно бы, наверное,
с таким же рвением переводил его главу за главой, и с тем же нетерпением
бегал, как мальчишка, в бюро за продолжением. Мысли же о том, что,
расшифровывая его записи, я причащаюсь к этим тайнам и, может, переживаю
самое увлекательное приключение, на которое я мог рассчитывать в своей
унылой жизни, делали расставание с выполняемой работой совершенно
невыносимым.
Когда чертов испанист исчез, а сотрудник конторы в полной уверенности,
что вся эта история связана с моей книгой, чуть ли не в истерике отправил
меня вон, я еще долго обдумывал случившееся. Сначала мне казалось, что
напугать и заставить меня отказаться от перевода дневника клерку не удалось.
Если все эти события действительно были связаны с книгой, это только
придавало ей — а значит, и всему, что со мной творилось --
исключительности.
Однако не все было так просто. Я мог сколько угодно играть в отважного
маленького исследователя, но слуховые галлюцинации никогда прежде не
ввергали меня в такое жалкое состояние, как в ту ночь, когда мне почудилось
чье-то присутствие в моей комнате. Какая-то часть меня уже поверила клерку,
и отныне я был готов к любым опасностям. Но все же заставить меня отказаться
от продолжения работы эти страхи не могли. Риск только подчеркивал важность
и серьезность происходящего.
Ставки повышались.
Беда была в другом: оставшись безо всяких следов своего заказчика, я
терял надежду на то, что смогу еще когда-либо увидеть продолжение.
В жизни я часто использую одну небольшую хитрость: если мне приходится
чего-то сильно хотеть и ожидать, я заранее говорю себе, что ничего у меня не
выйдет и все мои чаяния, как обычно, завершатся полным крахом. С одной
стороны, это позволяет мне заранее приучить себя к мысли о невозможности
воплощения этого желания и при помощи такой прививки смягчить разочарование,
если события действительно станут развиваться неблагоприятно. С другой,
настраиваясь на неудачу, я как будто пытаюсь заговорить себя от нее;
получается своеобразный сглаз наоборот. Так решил поступить и на сей раз.
Убеждая себя в том, что книги мне больше не увидеть, я находил даже
некоторую пользу в своей болезни. Слабость тела не позволяла мне уступать
слабости душевной и бесконечно возвращаться в бюро, веря, что вопреки всему
в один прекрасный день следующая глава все же окажется там.
x x x
Однако расстаться с Юкатаном, признаться, было не так уж легко, и
сделать это сразу казалось мне делом совсем невозможным. Я старался
постепенно снизить дозу, потягивая на кухне чай с вишневым вареньем и
штудируя обе купленные книги в поисках ответа на интриговавший меня вопрос
об аутодафе.
В один из таких тихих вечеров я сделал пугающее открытие. В глоссарии
труда Э.Ягониэля обнаружилось, что брат Диего де Ланда в книге упоминается в
двух разных местах. Раньше же мне казалось, что, просмотрев всю книгу, я
заметил только один раздел, посвященный юкатанскому епископу. Вторая ссылка
указывала на страницу в совершенно другой части тома, но я поначалу не
придал этому значения.
Отыскав нужную страницу, я не поверил своим глазам. Это был плотный,
почти как ватман, лист мелованной бумаги, прикрытый сверху тончайшей вуалью
из полупрозрачной кальки. Именно с таким пиететом преподносили самые важные
иллюстрации в многотомных советских энциклопедиях пятидесятых годов их
издатели. Я аккуратно отвернул листочек кальки и обмер: из книги прямо мне в
глаза пристально смотрел Диего де Ланда собственной персоной.
Словно ожегшись, я оттолкнул том от себя.
Конечно, ничего удивительного в том, что в такой книге тоже имелась
иллюстрация, не было. Но я держал Ягониэля в руках далеко не в первый раз,
уже неоднократно пролистывал том насквозь и был готов поклясться, что раньше
эта вставка в нем попросту отсутствовала. Проглядеть ее я не сумел бы при
всем желании: в книге встречались другие рисунки, но все они были сделаны на
обычной бумаге, точно такой же, на какой был напечатан текст. Толстый, чуть
ли не картонный лист, да еще и снабженный накладкой из кальки, выделялся из
общей массы страниц. Теперь я не мог понять, как мне удалось пропустить его
раньше: стоило только посмотреть на срез бумаги сбоку книги, как белое
вкрапление сразу бросалось в глаза.
В голову сразу полезли суетливые и липкие мысли о дьявольщине, и я даже
всерьез задумался, не вышвырнуть ли Ягониэля в окно, от греха подальше. Но
соблазн как следует рассмотреть таинственного францисканца оказался слишком
велик, и я со смехотворной осторожностью, стараясь не прикасаться к книге
руками, приблизился к настоятелю исамальского монастыря.
Его портрет занимал всю страницу. Это была черно-белая репродукция
писанной маслом картины. Краски эти как нельзя лучше подходили для
изображения Диего де Ланды: холодный блеск в его глазах вышел у художника до
того натурально, что оторваться от тяжелого взгляда настоятеля было
невероятно трудно.
Есть такие портреты, которые ловят того, кто их рассматривает, и уже не
отпускают его. Неважно, с какой точки глядеть на такие полотна — люди на
них, кажется, всегда смотрят вам прямо в глаза, отчего предстают живыми.
Это, к примеру, справедливо насчет Джоконды, но и другие работы Леонардо
иногда украдкой наблюдают за музейными посетителями. Впрочем, да Винчи не
один такой: где-то я читал про малоизвестного испанского художника, которого
обвиняли в связях с сатаной и чуть ли даже не сожгли, до того похоже
выходили у него портреты. Хотя нет, дело было в другом: изображенные на них
люди вскоре умирали, зато на его картинах оставались совершенно как живые...
Некоторые даже, по-моему, верили, что можно надеяться на вечную жизнь,
пожертвовав своей бренной оболочкой и переселившись на один из волшебных
холстов, так что очередь заказчиков к этому мастеру никогда не редела. Жаль,
не помню, чем закончилась эта красивая история, которая, наверное, и
вдохновила Уайльда на создание его собственного Портрета. Любой
полинезийский абориген не сочтет ее смешной или неправдоподобной: если я
ничего не путаю, они до сих пор отказываются позировать и даже сниматься на
пленку, боясь, что их изображение отнимет у них жизненную силу. Как бы то ни
было, несколько скверных маленьких репродукций с портретов того художника,
сопровождавшие текст, поражали воображение. Помню, я решил тогда непременно
отправиться в Испанию, чтобы взглянуть на них вблизи. И, как обычно, не
только не собрался, но и в конечном итоге позабыл имя мастера; постепенно
изначально яркое впечатление и вызванное им любопытство поблекли и затерлись
среди новых переживаний.
Однако при виде портрета Диего де Ланды я немедленно вспомнил эту
историю — может быть, оттого что картина была чем-то похожа на виденные
мной тогда отпечатки. Не берусь утверждать, что она принадлежала кисти
договорившегося с дьяволом живописца, но магическими свойствами она обладала
в такой же степени. Брат де Ланда художнику удался: он был настолько живым,
что я даже раскаялся в своей лени, помешавшей мне усерднее учить испанский:
заговори сейчас со мной портрет настоятеля, я даже не смогу ответить ему
ничего вразумительного.
Помимо всего прочего, картина была престранной. Классическая традиция,
в которой она была выдержана, не допускает легкомыслия — довольно взглянуть
на полотна Веласкеса, чтобы это понять. Бледные восковые лица и белые
кружевные воротники остаются единственными пятнами света на таких портретах;
остальная часть холста обычно бывает утоплена в сумраке. Какое-либо
выражение на этих лицах отсутствует, они бесстрастны как посмертные маски;
послабления эта школа делает только детям, которым изредка дозволялась
озорная улыбка. Без сюрпризов обходится и во всем, что касается поз, в
которых написаны люди.
Поэтому портрет францисканца казался такой же искусной подделкой под
работу этой школы, как вся книга Ягониэля — фальшивкой серьезного научного
издания. С точки зрения стиля придраться было не к чему, но вот сам
персонаж...
Брат Диего де Ланда был изображен анфас. Все черточки и ложбинки,
выписанные мастером с великолепным чувством света и тени, как и напряженный
изгиб тонких бескровных губ, и внимательный взгляд двух похожих на черные
испанские маслины глаз — все в его лице передавало крайнюю тревогу. Как
если бы этого было недостаточно, настоятель поднял руку с вытянутым
указательным пальцем прямо перед собой, словно грозя или предупреждая о
чем-то.
В целом, он выглядел именно так, как мне его рисовало воображение:
высокий лоб, еще больше расширенный уходящими вверх залысинами, острые
скулы, крупный нос с горбинкой, припухшие веки и тени под глазами...
Никаких комментариев под изображением не было. Составитель издания
ограничился краткой пометкой "Диего де Ланда" и годами жизни юкатанского
епископа. Еще больше меня удивило то, что во всей главе, среди которой
оказалась затеряна эта иллюстрация, де Ланда ни разу не упоминался. Было
совершенно неясно, какой логикой руководствовался составитель, помещая
портрет францисканца именно в этот раздел, посвященный верованиям майя и
описаниям некоторых их обрядов.
Озадаченный, я позабыл обо всех суевериях и тщательно пролистал главу
от начала до конца. Для случайного читателя она не оставляла сомнений в том,
что портрет де Ланды мог попасть сюда только по ошибке типографии или
издателя. Но чем дольше я думал о таком загадочном расположении иллюстрации,
тем больше мне казалось: францисканец находится тут по прихоти самого
автора.
Лист с репродукцией занимал правую часть разворота. Левую заслоняла
отвернутая калька, что мешало посмотреть на весь разворот одновременно и
связать содержание обеих страниц, поэтому мысль сделать это пришла мне в
голову далеко не сразу.
Увиденный мною слева текст я привожу целиком.
"Во время проведения ритуалов, связанных с человеческими
жертвоприношениями, жрецу помогали четверо пожилых мужчин, которых, в честь
богов дождя, называли Чаками. Каждый из этих ...Чаков" держал руки и ноги
жертвы, помещенной на особый алтарь, в то время как ее грудь вскрывалась еще
одним человеком, который носил титул Наком (титул военного вождя). Другим
служителем культа был Чилам, своего рода шаман-духовидец, который, находясь
в состоянии транса, получал ...послания" от богов. Его пророчества обычно
интерпретировались собраниями жрецов.
Для человеческих жертвоприношений использовали пленников и рабов, но
чаще всего в жертву приносили детей (незаконнорожденных или сирот, которых
специально покупали для этой цели). Обряды принесения в жертву именно людей,
а не животных, прочно установились на Юкатане вместе с господством
воинственного племени тольтеков. Для важных церемоний использовались
жертвенники, размещенные на культовых сооружениях — чаще всего храмовых
пирамидах.
Проведение всех ритуалов жестко определялось календарем, и, прежде
всего — календарем 260-дневного цикла. Ритуальные священнодействия были
насыщены символическим смыслом. В них, например, очень часто фигурировали
цифры 4, 9, 13 и указания на цвета, связанные со сторонами света. Нет
сомнений в том, что важнейшие ритуалы были приурочены к наступлению нового
года".
Далее автор переходил к рассуждениям о тонкостях соответствий между
двумя принятыми у древних майя календарными системами. Тут я быстро увяз,
поскольку читать дальше у меня не было никаких сил: в предыдущих трех
абзацах я увидел нечто такое, что полностью парализовало мою способность
разбираться в тексте и вдумываться в него.
Лаконично набросанный Ягониэлем обряд жертвоприношения полностью
совпадал с тем, который я видел в своих кошмарах. Мои мысли бешено
закрутились. Мог ли я наткнуться на описание этого страшного ритуала еще до
того, как ко мне попал дневник конкистадора? Быть может, ужасающая, но
чем-то притягательная картина оставалась в моей памяти с тех пор, как я еще
ребенком прочел какую-нибудь приключенческую повесть об исследовании Южной
Америки? Разум заставил меня забыть ее тогда; она провалилась в темный
подпол подсознания и лишь теперь выкарабкалась наверх по веревочной
лестнице, которую ей скинул мой конкистадор... Но разве можно окончательно
позабыть нечто, до такой степени напугавшее тебя в детстве?
Было в этих трех абзацах и еще кое-что. "...которых, в честь богов
дождя, называли Чаками...". Где мне встречалось это имя? Не было ли что-то
связано с ним во второй главе дневника? Я вскочил с софы и кинулся в
комнату, где на столе лежала стопочка моих переводов. Нужное слово оказалось
в самом конце: это был неуклюже переданный мной рисунок сказочного уродца,
под которым латинскими буквами значилось "Chac".
Я заново перечитал всю главу, и, словно тропический ливень, повелителем
которого являлось это божество, меня захлестнуло понимание того, что со мной
происходит нечто необъяснимое и зловещее. Все детали истории казались мне
теперь взаимосвязанными: и один, преждевременный, дождь, хлынувший на
передовой отряд конкистадоров, в то самое время, как их товарищей постигла
страшная и неизвестная судьба; и другой, припозднившийся, ледяной, который
посадил меня под домашний арест, и жертвоприношения, увиденные мною во сне.
Я больше не смел сомневаться, что за всем этим стоит некий скрытый смысл,
пока остававшийся для меня недоступным.
Искушению я смог сопротивляться еще только пару дней. Стоило мне
почувствовать себя получше, как я плюнул на все логические и суеверные
построения, оделся потеплее, вооружился зонтом и отправился в свою контору.
Настроен я был решительней некуда: или выбью из мнительного клерка адрес и
телефон заказчика, или пусть он готовится к объяснениям со следователями.
Однако схватка не состоялась. Бюро оказалось закрыто, и мне
потребовалось добрых пять минут, чтобы поверить в то, что я увидел. Окна
были мертвы и уже покрылись тонким слоем пыли и грязи. Пыль лежала и на
дверном звонке. Замок и ручку двери обвивала проволочка с пластиковой
пломбой, а дверь по периметру была обклеена обтрепанными уже бумажками с
надписью "Опечатано" и синим штампом Московского уголовного розыска.
La obsesien
Неужели милиция все же закрыла бюро, как того опасался клерк?
Следователи выяснили, что он чего-то не договаривал, заподозрили его в
соучастии и арестовали, а контору лишили лицензии, или что там бывает у
переводческих фирм? Просто прикрыли ее, чтобы оказать на него давление?
Может, он был никакой не работник, а хозяин конторы? Что еще могло с ней
произойти, и главное, зачем было опечатывать офис?
Сквозь пыльные двойные стекла было ничего не разглядеть. Я обошел,
воровато озираясь, кругом весь двухэтажный особняк, в котором размещалось
бюро, чтобы у каждого окна привстать на цыпочки и попробовать высмотреть,
что же творится внутри конторы. С обратной стороны здания я обнаружил
небольшую железную дверь — видимо, запасной выход. Она была также
запломбирована и оклеена милицейскими печатями.
В нескольких шагах от нее находился вход в подвальное помещение,
отданное под кафе. На жестяной крыше, защищающей от дождя десяток ступеней и
вход, была установлена вывеска с надписью "Шашлычная Цомпантли. Кавказская и
мексиканская кухня". Из приоткрытой двери на лестницу падал узкий клин
бледного света и доносились небесные ароматы, от которых у меня сразу
разыгралась фантазия, требовательно заныло в животе и свело скулы.
Я и не знал, что в этом строении было еще что-то, кроме переводческой
конторы. Войдя в роль отважного детектива, я приподнял воротник на пальто и
стал спускаться по лестнице вниз. Трудно сказать, что подгоняло меня больше
— исследовательское любопытство или нежданно прорезавшийся голод.
Заняв столик, я как можно приветливее кивнул опрятной светловолосой
официантке в синем фартуке и пошловатом бумажном чепце и углубился в меню.
Названия блюд ласкали глаз, а цены не портили приятного впечатления. На
всякий случай сверившись с содержимым своего кошелька, я заказал лобио,
шампур бараньего шашлыка и тапас на закуску. Сочетание, что и говорить, было
немного странным, но мне случалось сочетать и суши с борщом, поэтому
изображать ценителя настоящих тапас, оскорбленного их соседством с сациви, я
не стал.
Принявшись за великолепно приготовленную закуску (в Испании мне
побывать так и не удалось, поэтому с тапас в подлиннике поданную мне
репродукцию я сравнить не мог) и оглядываясь по сторонам, я приступил к
планированию дальнейших действий.
Посетителей в шашлычной почти не было — только за дальним столиком
дремал полный усатый мужчина в кожаной куртке. Объяснение у меня этому
нашлось только одно: мертвый час, когда обед уже закончился, а до ужина еще
остается порядочно времени, и по кафе слоняются только бездельники вроде
меня. По вечерам здесь наверняка не протолкнуться. Интерьер приятный и
спокойный: стены обшиты мореным деревом, под низким потолком — лампы в виде
старинных уличных фонарей, официантки вежливые, меню составлено так
заманчиво, что хочется непременно попробовать каждое блюдо. Еще час-полтора,
и сюда нагрянут освободившиеся с работы люди в костюмах, и сквозь гвалт и
лязг столовых приборов намеченный мной разговор с работниками кафе выйдет
совсем не таким, как мне бы хотелось.
Когда официантка принесла мне лобио, я, скользнув взглядом по табличке
на ее груди, спросил:
— Скажите, Лена, а что с вашими соседями случилось? — и мотнул
головой в ту сторону, где, как мне казалось, находилась моя контора.
Девушка замерла, хлопая огромными серыми глазами, оправленными в
удвоенные черной тушью ресницы, и удивленно уставилась на меня. Вообразив,
что она решила, будто я интересуюсь ее соседями по дому, или, чего доброго,
являюсь ее тайным воздыхателем, я поспешил уточнить:
— Я о переводческом бюро, знаете, которое со стороны переулка в этом
доме, — чтобы исключить все сомнения, я ткнул пальцем в пол.
Она подтянула губки и подозрительно прищурилась. Стараясь выглядеть
расслабленным, я подцепил на вилку немного салата и попытался отправить его
себе в рот, но рука подло дрогнула, и кусок курицы смачно шлепнулся на стол.
Я потянулся было к салфетке, но официантка оказалась проворнее. Пока она
вытирала стол, я, обращаясь к задорному хвостику, в который были собраны
крашенные под платину волосы на ее затылке, мямлил:
— Я просто работаю у них... Переводчиком. Болел вот почти две недели,
сегодня почувствовал себя получше, прихожу напомнить о себе, а они закрыты и
опечатаны. Не знаете, что случилось? Когда откроются?
— А вы газет не читаете? В "Московском комсомольце" пол-рубрики
"Срочно в номер" в позапрошлый четверг про это было, — оторвавшись от
тряпки, сообщила она. — Мы даже вырезали специально, хотите, покажу?
Маленький бумажный квадратик, на котором криминальный репортер излагал
историю моей конторы, был весь захватан и покрыт сальными пятнами. Видимо, я
не единственный интересовался этой историей, и официанткам уже надоело
рассказывать ее по десять раз на день. Чтобы не отрываться от работы, они
просто совали очередному любопытствующему в руки газетную вырезку.
"Московские убийцы начали похищать трупы", — многообещающе гласил
заголовок. Именно из-за таких статей последние десять лет я больше и не
читаю этой любимой мной в юношестве газеты.
"Зверское убийство и ограбление совершено в среду в бюро переводов
...Азбука" в Староконюшенном переулке. Неизвестные преступники проникли в
офис фирмы ...Азбука", и, предположительно расправившись с находившимся в
нем сотрудником Семеновым И.П., разграбили бюро. Злоумышленники, вероятно,
действовали по наводке и искали документы и деньги. Из офиса пропал ряд
бумаг и сейф, в котором хранилась недельная касса фирмы. Оргтехнику
преступники не тронули.
Основной загадкой для следствия остается то, куда убийцы дели тело
Семенова И.П. В его смерти милиция не сомневается: на полу обнаружено
большое количество крови той же группы, что и у Семенова. По мнению
судмедэкспертов, такая кровопотеря несовместима с жизнью. Однако самого
трупа на месте преступления не найдено. Ведущие дело следователи МУРа
считают, что грабители могли забрать его с собой и закопать впоследствии в
подмосковных лесах, или утопить в Москва-реке. Однако зачем им потребовалось
это делать, милиция пока сказать не может".
— Они разве тут правду напишут? — насмешливо спросил хрипловатый
женский голос за моей спиной.
Вздрогнув, я обернулся. Позади меня, опираясь на швабру, стояла
уборщица — женщина лет пятидесяти с худым недобрым лицом и седеющими
темными волосами.
— Правду? — я поперхнулся салатом и отложил вилку в сторону.
— Правду, правду... Что двери все были изнутри заперты, и ключ в замке
с внутренней стороны торчал, что там кровищи натекло литров пять, как будто
его всего распотрошили, а труп потом еще пять метров по офису волокли
куда-то: след идет-идет, а потом вдруг обрывается... И что у нас теперь из
клиентов только милиция и журналисты, — зло бросила она под конец.
— А вы откуда это знаете?
— Я же говорю, они пока тут копались, к нам обедать ходили. Те, что в
званиях, конечно, отмалчивались, а вот молоденькие милиционеры, которые
охраняли — им не удержаться... Ленку вон один все обхаживал, так и
нарассказал всякого. Так ведь, Лен?
Официантка, которая как раз принесла мне блюдо с шашлыками и жареной
картошкой, согласно кивнула, но говорить ничего не стала.
— Так что вот... Приятного аппетита, — заключила уборщица, и,
громыхая ведром, исчезла в длинном коридоре.
Минут десять я задумчиво тыкал вилкой куски превосходно доведенного,
сочащегося мяса, и то сгребал в горку, то снова разравнивал по тарелке
ломтики картошки. Заставить себя прожевать и проглотить их я не мог:
достаточно было даже поднести шашлык ко рту, как у меня начинала кружиться
голова, и в горле что-то противно тянуло.
Литров пять натекло, повторял я про себя. Как будто распотрошили...
Двери все изнутри заперты на ключ. Так сказал, что ослушаться нельзя было...
Страшно так сказал. Кровавый след на пять метров. Куда? Зачем? Да боже,
какая разница, куда! Главное — кто? Именно — "Кто?", поскольку ответ на
вопрос "Почему?", мне казалось, я знал, хотя верить в такое и даже думать об
этом не хотелось.
Два таинственных исчезновения подряд исключали возможность случайных
совпадений. В прошлый раз, во время последнего разговора с клерком, я
пытался урезонить себя, успокоиться, доказав, что для меня история, в
которую я оказался впутан, не представляет никакой опасности. Испаниста
сбила машина? Что же он не запер дверь, выходя из дома за покупками? И для
чего взял с собой папку с заказом? Не закрывая замок, я лично решаюсь дойти
только до мусоропровода: Москва город неспокойный, довольно почитать рубрику
"Срочно в номер", чтобы почувствовать непреодолимое желание установить
двойные стальные двери и не показываться на улицу с наступлением темноты.
Больше всего случившееся походило на похищение, причем переводчик должен был
добровольно открыть гостям и покорно уйти вместе с ними, не пытаясь даже
сопротивляться и не заперев дверь на ключ.
Но если произошедшее с моим предшественником было не так однозначно и
ужасно, то судьба, постигшая несчастного клерка, действительно заставляла
меня содрогнуться. Ему ведь было известно что-то еще, что-то такое, о чем не
отважился сказать ни следователям, ни мне, вероятно, опасаясь, что они
сочтут его сумасшедшим, и даже я только посмеюсь над его признаниями. Может
быть, изложи он все честно милиции, его бы взяли под охрану... или поместили
в психиатрическую лечебницу, перебил я сам себя. По крайней мере, лечебница
— закрытое учреждение, проникнуть в нее преступникам было бы куда сложнее,
и как знать, мой клерк все еще мог бы быть жив. Маловероятно, настаивал мой
внутренний собеседник: злоумышленников, которые просто не пользуются дверями
и окнами, вряд ли смутит охрана и ограда специальной клиники.
— Не нравится? — огорченно спросила у меня официантка, показывая на
давно остывший шашлык.
Думая о своем, я мрачно покачал головой, и она вздохнула, наверное,
беспокоясь о судьбе своих чаевых.
— Он ведь тут раньше всегда обедал, — с середины своего собственного
мысленного диалога вдруг решив его озвучить, сказала официантка.
— Кто?
— Илья... Семенов. Убили которого, — Лена шмыгнула носом. — Он такой
хороший был, веселый. Шутил все время, сдачу всегда оставлял.
Я кивнул, пытаясь представить, как этот малоприятный заносчивый очкарик
с вечно зализанной челкой мог кокетничать с девушками. Хотелось сказать
какую-нибудь колкость, но я вовремя дернул за вожжи, напомнив себе, что с
женщинами и у меня самого все складывалось не слишком гладко.
— В тот вечер он к нам ужинать пришел, я запомнила, потому что он
раньше никогда так поздно не бывал, только в обеденный перерыв. Он же
женатый был, дома всегда ужинал... Мы с ним болтали иногда, когда я покурить
выходила, — словно оправдываясь, добавила она.
— И что же в тот вечер? — я постарался мягко вернуть ее мысли в
нужную мне колею.
— Сказал, что работы много, допоздна останется. Какие-то переводы у
него были сложные, со словарем много пришлось возиться, вот и засиделся.
— Разве он сам переводил? — удивился я. — Мне казалось, он так — по
административной части.
— Не знаю, — она пожала плечиками. — А когда я домой уходила, уже
было совсем поздно, полвторого ночи, я как раз в тот день закрывала — у
него еще свет горел. Вас посчитать, или кофе будете?
Шкатулка ее откровенности захлопнулась так же внезапно, как и
отворилась. Я заказал кофе в расчете на то, что мне еще удастся ее
разговорить, но принеся его, официантка тут же удалилась. Дымящийся эспрессо
я долго зачем-то размешивал серебряной чайной ложкой, слушая, как она
позвякивает о стенки чашечки, потом разом выпил холодную и уже невкусную
черную жижу и попросил счет.
Щедрые чаевые заставили ее улыбнуться.
— А что ваше название означает? — спросил я у нее, надеясь чуть
развеять похоронное настроение, сложившееся к концу нашего разговора.
— Цомпантли? Сейчас у хозяина спрошу. Рубен Ашотович!
Усатый толстяк за дальним столиком встрепенулся и сонно посмотрел на
нее.
— Вот тут спрашивают — что Цомпантли означает? Это ведь по-вашему
что-то, да? Или по-грузински?
— Ничего не означает, — растягивая гласные в характерном выговоре,
флегматично отозвался тот. — Слово красивое...
Домой я возвращался в глубокой задумчивости. Мне начинало казаться, что
по случайности я очутился в "глазу" урагана: неведомые и неизмеримые силы
крушат все по сторонам, вырывают с корнями вековые деревья, уносят в никуда
людей, — но в самой середине этого буйства стоит мертвенная тишина. Хотя,
возможно, именно я, сам того не понимая, и вызвал этот вихрь, меня он не
затронул. Пока...
Наиболее вероятным мне представлялось то, что, со свойственной мне
везучестью, я угодил в самое пекло разворачивающейся детективной истории,
все действующие лица которой гоняются за неким бесценным книжным
антиквариатом. Маньяки-букинисты, наемники, работающие на крупные аукционные
дома, уголовный розыск, оказавшиеся не вовремя и в ненужном месте
филологи-испанисты и сотрудники переводческих фирм... Вышла бы чудесная
детская приключенческая книга, а еще лучше — комикс. Я попробовал подтянуть
уголки губ к ушам, говоря себе, что ситуация складывается просто комическая.
Ничего не получалось. Мне было действительно не по себе.
Судьба ограждает меня от искушения, подумалось мне вдруг. Будь у меня
хотя бы малейшая возможность добраться до продолжения дневника конкистадора,
я без секундных колебаний снова взялся бы за его перевод. Кто знает, какая
участь ожидала бы меня в этом случае, но вряд ли я стал бы размышлять о ней,
не узнав и не перепечатав по-русски, что произошло с отрядом конкистадоров в
Capitulo V. Но незримая рука остановила меня за шаг до пропасти, в которую я
слепо шел, развернула, и отправила в противоположном направлении — к
нормальной, обычной жизни. Спокойной, обыденной, серой, давно набившей мне
оскомину, пустой, никчемной жизни. К жизни. Должен ли я быть ей за это
признателен?
Так или иначе, выбора мне не оставили. Как заведенный, я продолжал
вышагивать в ту сторону, куда меня запустили. Повернуть самостоятельно я
никуда не мог; в таком положении остается только выискивать его
преимущества.
Однако успокоиться и забыть о моей экспедиции в леса Юкатана мне
удалось далеко не сразу. Придя домой, я первым делом уселся за книгу
Э.Ягониэля, сдабривая изучение быта индейцев народности майя вишневым
вареньем.
"У майя была принята официальная и обязательная астрология, --
утверждал Ягониэль. — В зависимости от дня рождения для каждого ребенка
составлялся особый календарь, предсказывавший грядущие события его жизни.
Этот календарь содержал ответы на все вопросы: когда человек сумеет найти
работу, когда женится, когда с ним произойдет несчастный случай, когда он
умрет. Этот календарь был с ним неотступно, его напевали детям вместо
колыбельной, он укоренялся в их сознании и сопровождал их всю жизнь. Каждый
знал наизусть свой личный гороскоп, и это знание успокаивало его, помогало
ему найти свое место в мире и понять, на каком этапе своего пути он
находится.
Такая система действовала практически без сбоев, потому что
жрецы-астрологи сами помогали предсказанным событиям сбываться. Если
гороскоп обещал некоему юноше встретить свою возлюбленную в определенный
день в определенном месте, то существовал и другой гороскоп, предписывавший
некоей девушке в тот же день явиться в это место и обещавший также встречу с
суженым. По некоторым данным, таким образом предсказывались и
предопределялись и крупные сделки, такие как купля или продажа домов, и даже
драки, участники которых знали о предстоящем побоище заранее. Есть
исследователи, считающие, что войны, которые вели между собой различные
народности Юкатана, принадлежащие к этой вере и культуре, тоже были описаны
в своеобразных "летописях будущего". Большинство народов майя были
воинственны, и перспектива вооруженного конфликта их отнюдь не смущала. Они
даже не рассматривали возможность повернуть против судьбы и отказаться от
предписанных сражений. Число павших в битве врагов также было предсказано в
гороскопах, и если их погибало недостаточно, всегда оставалась возможность
приблизить реальность к пророчествам, принеся в жертву пленных.
Это пристрастие майя к предсказаниям позволяло им преодолеть страх
перед будущим, боязнь смерти и наполняло уверенностью в себе каждого
человека и целые народы. Однако в десятом веке н.э. оно сыграло со всей их
цивилизацией весьма дурную шутку, о которой, ввиду недостаточной научной
обоснованности этой гипотезы, мы здесь говорить не станем".
Умело распалив мое воображение и тут же проворно спрятав белого кролика
тайного знания обратно в свою магическую шляпу, Ягониэль элегантным
реверансом поблагодарил публику за внимание и без малейшего зазрения совести
перешел к вопросам воспитания детей, к которому, якобы, и относился этот
странный пассаж.
В ту ночь и на следующий день со мной творилось нечто невообразимое:
чем лучше я понимал, что мое приключение подошло к концу, тем с большим
остервенением я листал Кюммерлинга, перечитывал брошюры, ползал с лупой по
карте штатов Кампече и Петен, и думал, думал... Тревожный колокольчик
прозвенел вечером следующего дня, когда, поужинав, я сел слушать по радио
новостную сводку, чтобы как-то отвлечься от уже превратившегося в навязчивую
идею желания разгадать смысл описанной в дневнике экспедиции.
"К небывалым разрушениям и человеческим жертвам привел ураган
...Симона", ударивший три дня назад по атлантическому побережью США", --
вещал диктор. Я безотчетно прибавил звука — наверное потому, что только
накануне сам ощущал себя попавшим в эпицентр тайфуна.
"Полностью разрушены города Новый Орлеан, Хьюстон и Даллас. Большинство
населенных пунктов в штатах Миссисипи, Луизиана и Техас лежат в руинах.
Особенно пострадала столица джаза: Новый Орлеан затоплен на девять десятых,
американская армия и национальная гвардия не в состоянии справиться с
задачами по эвакуации выживших. Число погибших, по предварительным оценкам,
может составить десятки тысяч человек, но мэр Нового Орлеана Рэй Нагин
считает, что эта цифра — наиболее скромная из возможных. Город лежит в
низине, поэтому десятиметровые волны, которую принес с собой ураган, с
легкостью преодолели заграждение и привели к крупнейшему наводнению в
истории Нового Орлеана. Положение осложняется тем, что вода прорвала дамбы
на каналах, ведущих к озеру Понтчартейн, которое расположено на
возвышенности. Все попытки военно-инженерных частей хоть как-то укрепить
плотины ни к чему не приводят. В городе царит анархия. Все оружейные
магазины разграблены, из-за плохой организации спасательных операций
гуманитарная помощь прибывает в Новый Орлеан с большим опозданием, и ее не
хватает на всех. Выжившие мародерствуют и грабят магазины. Десантные
подразделения, переброшенные в город транспортными вертолетами ...Чинук",
вступают в столкновения с бандами мародеров и несут тяжелые потери.
В Хьюстон и Даллас "Симона" добралась, достигнув максимальной силы --
сейчас это ураган наивысшей, пятой категории опасности. Миллионы жителей
обоих городов, пытавшиеся эвакуироваться вглубь континента, оказались в
западне. Дороги блокированы из-за многочисленных аварий, транспортные
артерии Техаса забиты многокилометровыми пробками. Только что поступило
сообщение, что путь следования "Симоны" из Хьюстона в Даллас на несколько
миль совпал с автотрассой. Точное число жертв пока неизвестно, но оно может
исчисляться тысячами.
Кроме того, ураган серьезно повредил или полностью разрушил
многочисленные нефтяные платформы, расположенные в Мексиканском заливе, а
также нанес многомиллиардный ущерб нефтеперерабатывающим предприятиям в
Хьюстоне и Далласе. В результате цена барреля нефти на мировых рынках резко
подскочила и превысила отметку в девяносто три доллара США.
"Симона" обошла стороной прибрежные мексиканские города Веракрус,
Сьюдад Эрмоса и Сьюдад Мадеро, которые неделю назад почти стер с лица Земли
другой ураган, "Изабель". Однако правительство Мексики не разрешает
покинувшим их жителям возвращаться в свои дома, опасаясь новых ударов
стихии"
Репортаж напоминал какой-то апокалиптический роман, и я сидел, раскрыв
рот, и уставившись в динамик радиоприемника. Что и говорить: изредка мне все
же приходилось раскаиваться в том, что у меня нет телевизора. Вот и теперь:
жуткие и, должно быть, незабываемые виды разрушенного Нового Орлеана
приходилось отдавать на откуп моей фантазии.
Ведущий переключился на новости из горячих точек в Африке, а я принялся
рассеянно крутить колесико настройки в поисках чего-нибудь более
увлекательного. И оно не заставило себя ждать.
Мой приемник, как я уже отмечал, родом из семидесятых и ловит волны
только УКВ-диапазона. Вдоль всего корпуса по его лицевой стороне идет
застекленная шкала частот, многие цифры на которой сопровождаются названиями
городов — из них ведется вещание на соответствующих волнах. Во всяком
случае, в семидесятых годах дело обстояло именно так. Итак, у одной отметки
значится "Берлин", у другой — "Париж", у третьей — "Буэнос-Айрес".
(Отчего-то мне кажется, что, осторожно вращая ручку и вслушиваясь в
пробивающийся сквозь помехи голос аргентинского диктора, наши отцы намного
острее чувствовали, насколько мал и тесен наш мир, чем мы можем ощутить это,
скажем, смотря по телевизору в прямом эфире новости из Токио.)
Миллиметрах в четырех от Буэнос-Айреса и неподалеку от Мехико
полуразборчивое бормотание испанских журналистов и завывание радиоволн
сменилось вдруг полной тишиной, которую разрежало только легкое
электрическое потрескивание.
Н...
